Впервые я попал в прифронтовую полосу в конце августа или самом начале сентября 1914 года. Я ехал из Петрограда с санитарным отрядом Государственной Думы в качестве санитара, вследствие физического недостатка я не мог попасть в армию.

Уполномоченным нашего отряда был член Гос. Думы Игорь Платонович Демидов[179], левый кадет, но с замашками аристократического сноба. Он был женат на Новосельцевой и захватил с собой на фронт свою жену Екатерину и ее сестру Софию.

В состав отряда входили члены семьи Бобринских, именно дородная гр. София Алексеевна, побывавшая уже на Японской войне, а также ее молодой племянник Алексей (Ася) и две его сестры. Их мать, Варвара Николаевна, известная в Москве по прозвищу «товарищ Варвара», часто навещала отряд. Кроме того, были дети нескольких московских промышленников и представителей петроградской интеллигенции. Одна из сестер была дочь известного петроградского профессора-хирурга, фамилию которого я забыл.

Большинство наших студентов-санитаров позже перешли в армию и стали офицерами. Милейший Ася Бобринский был убит в Преображенском полку, кажется в первый день своего приезда на фронт. Один из санитаров, студент-медик, впоследствии стал известным врачом. Санитаров из солдат при отряде было очень мало, они главным образом обслуживали персонал отряда. У нас также не было и конного состава, так что для передвижения нам предоставляли транспортные средства военные власти.

Нас провожало в Петрограде масса народа. Мой дядя, владелец известной шоколадной фирмы[180], которого я видал только в детстве, прислал мне на вокзал десять пудов (400 фунтов) шоколаду.

Все члены отряда сразу стали уничтожать этот шоколад. А дня через два на какой-то длительной остановке, где стоял также эшелон с донскими казаками – их кони высовывали свои морды в двери вагона, – я увидел, как одна из сестер кормит шоколадом донских лошадей.

В поисках места, где мы можем быть полезными, сперва мы попали в южную часть русской Польши, побывали там в нескольких еврейских местечках. Помню только, один раз проходил конный транспорт с ранеными, и наш персонал перевязывал их раны. Один вольноопределяющийся с развороченной раной на ноге, которая очень болела и пахла, все время вспоминал свою семью и только хотел как можно скорее попасть домой. Велико было мое удивление и меня с непривычки взяла жуть, когда наш доктор сказал, что у него заражение крови и спасти его невозможно.

Вообще же в этой южной части Польши, кроме редких транспортов с ранеными, мы еще совершенно не чувствовали войны и были вроде как на экскурсии.

Передовые линии были сравнительно далеко и, по-видимому, все время продвигались вперед. Жили мы обыкновенно в пустых школах, томились от безделья, не понимая еще, что на войне очень много бывает безделья, даже для боевых частей. Меня лично захватывала не военная обстановка, которую я кругом не видел и не ощущал, а красивая природа тех мест, с лесами или вернее перелесками, одетыми еще в разноцветную листву. С пригорков можно было наблюдать роскошный ковер верхушек деревьев всех цветов.

Пробыли мы в этих местах вероятно совсем недолго и нам, наконец, объявили, что мы едем в Галицию. Переезда совершенно не помню. Но первое впечатление от чужой земли осталось в моей памяти. Мы, наконец-то, попали уже по ту сторону государственной границы в еврейское местечко Броды. Меня поразила скученность еврейского населения и его однообразная черная одежда. Своими нарядами оно сильно отличалось от еврейских местечек в России. На нас (простых санитаров) местные местечковые жители смотрели с большой опаской и готовы были исполнять наши просьбы и приказы. Но вряд ли мы имели право приказывать. Дело, вероятно, шло о постое.

Когда кто-нибудь из нас входил в дом, то все его обитатели, старые и малые, собравшись в кучу в одной из комнат, со страхом смотрели на нас.

Галицийская деревня отличалась от нашей малороссийской видом хат, однообразием белых холщовых костюмов и своей повадкой, чувствовалось, что это не Россия. Жители к нам относились добродушно, даже приветливо, и в общении с ними не было никаких языковых затруднений. Местность в пограничной полосе была плоская и скучная, только тополя, посаженные вдоль дорог, несколько ее оживляли. Да громоздкие постройки сахарных заводов вносили некоторое разнообразие в этот довольно унылый пейзаж. Война прошла, видимо, быстро вперед, и ее следов не было заметно.

Возможно, что первым военным впечатлением в Галиции была маршевая рота бородачей запасных, которую вел безусый молоденький прапорщик. Казалось бы, что стоило этим людям разбежаться, что их удерживало?

И впервые как-то наглядно почувствовалась власть офицерских погон.

По дорогам отдельными группами без офицеров, мирно беседуя между собой, проезжали донские казаки.

Близость войны мы почувствовали только через несколько дней, когда нам предписали работать в полевом госпитале для головных раненых. Поначалу было жутко или просто страшно. Люди, лишенные своего мыслительного аппарата, или, что еще страшнее, только отчасти лишенные его, имели ужасный вид. Их умоляющие взгляды показывали, что с ними происходит, что с ними сделали. Некоторые не лишились дара речи и пробовали говорить с нами. Наши врачи поясняли нам, что большинство из них были обречены.

Молоденькая сестра милосердия, петроградская курсистка, изучавшая русскую литературу, подошла к двум санитарам-студентам и дрожащим голосом сказала:

– Я этого не выдержу. Я просто не могу на них смотреть. Мне очень стыдно, но я вижу, что не смогу остаться в отряде.

Но она выдержала и стала прекрасной сестрой. Человек ко всему привыкает, особенно когда этого требует дело.

Я думаю, что мы оставались в этом госпитале около недели, а потом он был эвакуирован в Россию. Затем мы попали почти вслед пятой дивизии в только что занятый ею Львов. В нем горячее дыхание войны чувствовалось гораздо больше. Оно отражалось и на местных жителях, пугливо выглядывавших из своих домов, и на движении войск на улицах целыми частями, и на торопящихся куда-то в одиночку солдат и офицеров. Но чувствовалось, что это была целеустремленная спешка, кем-то направляемая.

Персонал отряда был размещен в одном из самых нарядных отелей города. Мы – санитары, по армейским понятиям нижние чины, – но мы не были в солдатской форме и на плечах у нас были, поскольку я не ошибаюсь, какие-то золотые или зеленые жгуты[181], – занимали отдельные комнаты. Помню, что в комнатах было очень много австрийских карт большого масштаба, вероятно, раньше тут стоял какой-то австрийский штаб. Мы к этим картам отнеслись без должной бережливости.

Ресторан отеля кишел русскими офицерами. Со второго этажа, где мы были размещены, в этот ресторан спускалась широкая нарядная лестница. Выйдя на верхнюю площадку этой лестницы, я, прежде всего, был поражен видом австрийского офицера в шинели внакидку, поднимавшегося наверх. Я вопросительно взглянул на нашего уполномоченного, стоявшего со мной рядом.

– Да ведь это член Гос. Думы Василий Витальевич Шульгин[182], – радостно воскликнул он.

Шульгин был прапорщиком запаса и добровольцем пошел на войну (члены Парламента не подлежали призыву). В бою он был легко контужен, потерял все свои вещи и, сняв шинель с убитого австрийского офицера, приехал в ней во Львов. Фронт проходил где-то совсем близко.

Спускаясь по лестнице в ресторан и разглядывая сидевших там за столиками, я подумал, как немного надо человеку, чтобы начать галлюцинировать. Я пробыл только неделю в головном госпитале, а мне уже начинало чудиться. За одним из столиков я увидел Льва Толстого[183], средних лет, с бородой еще не совсем поседевшей. Он оживленно беседовал с какими-то офицерами. Я протер глаза, повторил про себя:

– Но ведь он умер четыре года тому назад, – и в нерешительности остановился.

Кто-то из сходивших со мной по лестнице оживленно сказал:

– Смотрите, смотрите, сын Льва Толстого, Илья[184]. Он тоже вроде какого-то уполномоченного. Но это не совсем серьезно.

Илья Львович был поразительно похож на своего знаменитого отца, каким его рисовали, вероятно, в шестидесятых годах, когда его борода еще не была совсем седой.

Из Львова я был послан в качестве квартирьера в только что занятый нашими войсками город Ярослав. И тут произошел случай, возможно, что самый опасный в моей жизни. Я мог погибнуть, но вышел из беды абсолютно невредимым. Мы выехали из Львова на паровозе уже в темноте. Сигналов на путях еще не было. Команда железнодорожного батальона очень осторожно и медленно вела паровоз с прицепленным к нему тендером. Никаких вагонов не было. Уже подходя к Ярославу, наш паровоз на стрелке врезался в бок товарного поезда. От толчка тендер оторвался от паровоза и я с одним солдатом ж.д. батальона провалился в дырку на пути. Это было так неожиданно, что мы сразу не сообразили, что случилось, и я только ясно запомнил, как мой компаньон по несчастью вскрикнул:

– Что мы живы али померли?

Мы остались живы благодаря опытности унтер-офицера машиниста, сразу остановившего паровоз. Мы спокойно поднялись на площадку, соединявшую его с тендером.

Персонал отряда и особенно старшая сестра гр. С. А. Бобринская начали ворчать, что мы без работы, и убеждали уполномоченного продвинуться вперед по направлению передовых линий.

Но, в конце концов, мы стали продвигаться к боевым участкам. Совершенно не помню, кто нас перевозил. Но все села были уже забиты русскими солдатами. Между ними в своей таратайке с трудом пробирается ксендз и звонит колокольчиком, значит ехал с дарами. Вдоль домов осторожно идет раввин, как ему не быть осторожным, когда посередине улицы донской казак с обнаженной шашкой бегает за курицей, а она, делая зигзаги с распущенными крыльями и издавая испуганные звуки, увертывается от него. Казака это раздражает, он впадает в раж, все же ему не удается ударить курицу своей шашкой.

Хаты переполнены офицерами, тут же к частоколу привязаны поседланные лошади. У завалинки какой-то одиночный гусар рассказывает пехотинцу о стычке, которая произошла между его эскадроном и противником. Но как проверить, была ли в самом деле эта стычка или же это плод досужей фантазии гусара?

– Я-то выскочил, а Петро там остался. Больно уж жаль его, – закончил он свой рассказ.

Около хаты на завалинке сидели девчата, пересмеивающиеся с окружавшими их солдатами.

Там о войне не было разговора, пока не начала бухать пушка где-то справа впереди. А вслед за ней раздается звук, как при бросании досок.

Все настораживаются, и девицы, и солдаты.

– Чего испугались, – говорит молодой пехотинец, – наши залпами стали стрелять, вот и все тут. То война, распрекрасные паненки. Ничего, мы их скоро отгоним.

В селе места для нас нет. Мы продвигаемся вперед и около небольшого леска раскидываем огромную палатку. Точных размеров ее я не помню, но в ней на носилках просторно расположился весь персонал отряда, да еще приезжие какие-то члены Гос. Думы. Промелькнул, верхом, сопровождаемый казаком корнет гр. В. А. Бобринский[186]. Он тоже, как член Думы, пошел добровольцем и приставлен к какому-то высокому генералу, чуть ли не к командующему армией[187].

Нам объясняют, что перед нами за лесом недалеко река Сан, где завязываются упорные бои за переход русских частей на западный берег. Думаю, что мы стояли верстах в трех от расположения наших батарей.

В вечернем воздухе все яснее слышно машинная трескотня пулеметов и хлопанье ружейных залпов. Под эти звуки персонал отряда укладывается спать на носилках, мужчины с одной стороны, а сестры милосердия и женщина врач с другой.

Я ночной дежурный. Дремлю у входа около какой-то печурки. В палатке почти мрак, посередине висит только один фонарь. Тела всех спящих приблизительно на одном уровне, только посередине женского ряда возвышается некая гора или, если хотите, курган. Это безмятежно почивает наша старшая сестра гр. Бобринская.

На следующее утро, а может быть и вечером, нас предупреждают, что будет наплыв раненых, и просят разбить для них несколько больших палаток.

Сперва мы видим необычную картину, мимо нас проходят строем без оружия австрийские солдаты под охраной наших пехотинцев.

Пленных сотни, а охраняющих несколько десятков. У тех и у других усталый вид, небритые лица, но идут бодро.

Один из пленных на каком-то славянском языке спрашивает нас, далеко ли до Сибири. Другие смеются.

Сколько австрийских пленных, главным образом славян, прошло мимо нас в тот день, я не знаю, сотни, тысячи?

А за пленными потянулись раненые, вперемешку русские и пленные австрийцы. Легко раненные брели сами, тяжелых везли на подводах. Поскольку я помню, пленных раненых никто не охранял. Да им и трудно было бежать. Русские оказались значительно выносливее и были более бодры, чем австрийцы. Конечно, они возвращались к себе, исполнив свой солдатский долг. Австрийцы же были плененные вражеской армией и совершенно не знали, что их ожидает впереди. Несомненно, что это сильно подтачивало их мораль. Добираясь до палаток, они падали на солому и лежали без движения. Некоторые стонали и просили пить, у многих кровоточили раны из-под перевязок. Вид их был очень жалкий. Наш медицинский персонал работал не покладая рук.

Один молоденький австриец, как лег, так и остался недвижим, хотя внешних ранений у него как будто не было. Я несколько раз подходил к нему. Он пробовал открывать глаза, и даже что-то вроде улыбки мелькнуло на его измученном лице. Когда я подошел к нему под вечер, то он был уже недвижим. Война, по-видимому, оказалась ему не под силу.

– Где вы их набрали, земляки? – спросил один из наших санитаров.

– Да много идут сами к нам, да вроде как по-нашему нам и кричат, чтобы только не стреляли в них. Ну да, конечно, других уж мы захватили, где им против нас. Они и штыком-то плохо действуют, – ответил опьяненный успехом бойкий солдат, раненный в ногу, – скоро на всем фронте Сан перейдем и дальше пойдем.

Он оказался прав, Сан был, в конце концов, перейден на широком участке и русские войска продолжали двигаться на запад.

У нас был прекрасно оборудованный санитарный вагон. Не помню, где и когда его приспособили к западной колее, а может быть, он уже был получен во Львове из запасов военной добычи. Во всяком случае, гр. Бобринская решила поехать в нем по австрийским железным дорогам в поисках, где найти для отряда наиболее полезную работу. Я был приставлен к ней в качестве адъютанта или секретаря, называйте, как хотите. Мы ездили с одной большой станции на другую. Нас там отцепляли от поезда. Графиня не без труда вылезала из вагона и, несмотря на свою неимоверную тучность, энергично отправлялась разыскивать самое высокое военное начальство. И русские военные и местное население смотрели на эту уже не молодую женщину в сестринской косынке с каким-то благоговейным уважением.

Несколько раз галичанки меня спрашивали, все ли женщины в России таких размеров.

На одной из больших станций – Рава-Русска – превратившейся, по-видимому, в военный центр, куда мы прибыли вечером, нас отцепили от поезда и загнали на запасный путь. Я всю ночь сидел в комнате дежурного по станции в ожидании прихода коменданта и только слушал, как отстукивал австрийский железнодорожный телеграф, перешедший теперь в руки наших военных телеграфистов. Может быть, это был не телеграф, а телефон, потому что я слышал только одну все время повторяемую фразу:

– Я Рава-Русска, я Рава-Русска, черт, что же ты не слышишь, в самом деле. – Черт, вероятно, ничего не слышал.

Утром я добился коменданта станции. Он мне заявил, что все составы переполнены и не может быть даже речи о прицепке нашего вагона к одному из ближайших поездов.

Я доложил об этом графине Бобринской. Она вылезла из вагона и монументально села на скамейку, стоявшую на платформе.

– Ну, что же подождем, – сказала она мне спокойно.

Мне все же надоело наше сидение на станции Рава-Русска, и я опять отправился к коменданту.

– Графиня хотела бы знать, когда можно надеяться на нашу отправку? – спросил я.

– Графиня, графиня, какая еще графиня? – вскинул на меня глаза капитан.

– Как какая? Графиня Бобринская, вы разве не знаете, что это ее вагон? – ответил я.

– А она родственница вновь назначенному губернатору Галиции гр. Бобринскому?

– Да, кажется, сестра или кузина, – ответил я.

– Возись тут с вами, и без того дел не оберешься, – проворчал капитан, добавляя: – Передайте графине, что ваш вагон будет прицеплен к ближайшему поезду.

Я пробыл в отряде Государственной Думы около двух месяцев и был отчислен из него из-за какого-то конфликта с уполномоченным Демидовым, но совершенно не могу вспомнить, в чем состоял этот конфликт.

Было это, вероятно, в конце октября. Я возвратился в Петроград, а 30 декабря выехал в Варшаву со вторым отрядом Петроградской городской думы в качестве заведующего конским транспортом. Автомобильным транспортом отряда заведовал будущий знаменитый физик Петр Капица[188].