Первую зиму войны и весны до середины мая 1940 года я провел спокойно с семьей в Медоне под Парижем.

Моя семья состояла из моей жены Тамары Викторовны, нашей девятнадцатилетней дочери Наташи и матери Ариадны Владимировной Тырковой-Вильямс, приехавшей к нам в декабре на несколько месяцев и оставшейся со мною до конца своей жизни в 1962 году. Моя мать и дочь были британские подданные, первая по браку, вторая по рождению в Англии, а у меня с женой были нансеновские паспорта[511] бесподданных.

В течение зимы и двух с половиной месяцев весны, несмотря на войну, наша жизнь мало чем отличалась от нормальной. Редкие воздушные тревоги не очень нас беспокоили. Бомб немцы еще не бросали. Моя сестра Соня и племянница Дина жили в Англии, но с ними пока еще можно было переписываться.

В мае немцы начали широкое наступление, и все сразу изменилось. Мы решили ехать в город По в юго-западной Франции, так как там находился русский детский лагерь, где у нас среди руководителей были знакомые.

Мы были вместе, моя мудрая мать, заботливая обо всех жена и лучезарная молодая Наташа. И это нас в какой-то мере успокаивало и придавало нам бодрости.

В По мы успели проскочить еще до всеобщего панического бегства из Парижа. Тихий курортный город постепенно превращался в центр скопления беженцев с севера. Тротуары были заполнены людьми, а улицы – самыми разнообразными автомобилями, начиная от машины бельгийского государственного банка и до многих парижских автомобилей бюро похоронных процессий. Попадались также и нарядные конные запряжки. Но мы поселились на краю города и, окунувшись в детскую стихию лагеря, в течение всего лета не чувствовали городского напряжения. Когда же к осени мы переехали в большую удобную солнечную квартиру в центре По, то беженская суматоха уже улеглась, и мы прожили в ней совершенно спокойно до октября 1941 г. Основу нашего бюджета составляли ежемесячные получения от Британского правительства денег через Швейцарию для наших двух британских подданных. Наташа заканчивала лицей и сдала свое башо[512] в Тулузе весной 1941 г. Моя мать села писать воспоминания, а я длинный роман, который закончил через три года. Может быть, больше всего хлопот приходилось Тамаре по дому, так как продовольственное положение ухудшалось и ей надо было тратить все больше времени на наше питание. Из Испании от друзей моей матери Темплвудов (он был в Мадриде британ[анским] послом) были получены сведения о том, что моя сестра и племянница здравствуют в Англии. Это, конечно, нас всех четверых очень подбодрило и увеличило нашу жизненную энергию. Но главное, наш дух поддерживало то, что мы были вместе и жили дружной семьей.

Зимой около нас образовался очень милый и интересный кружок русских, вдохновителями которого были моя мать, проф. Б. П. Вышеславцев[513] и музыкант и ученый музыковед П. И. Ковалев. Вышеславцев со своей женой Наталией Николаевной поселились у нас. Этот блестящий (и ученый) собеседник всегда вносил живую струю во все разговоры, а разговоры велись о чем угодно, о философии и религии, о политическом положении и, конечно, о войне.

Мы знали, что даже в так называемой свободной части Франции всем руководят немцы, но фактически мы их видели очень редко.

Русская колония в По, состоявшая главным образом из беженцев с севера, была чрезвычайно взволнована сообщением о вторжении германской армии в Советский Союз. Она разделилась, одни поддерживали немцев, другие говорили, что из их агрессии ничего не выйдет. Но все же все напряженно ждали освобождения Петрограда от большевиков. Местный старенький священник был готов в любой момент служить по этому поводу благодарственный молебен. Но он не дождался этого момента.

Осенью Наташа была принята в Гренобльский университет, и в холодный зимний день, к огорчению наших многочисленных друзей, мы покинули уютный По и втроем потянулись через всю Францию за ней. Такое путешествие тогда уже было связано с большими трудностями, формальными и материальными. Необходимо было преодолевать всевозможные административные рогатки, подолгу ждать на пересадочных станциях с почти пустыми буфетами и мерзнуть в нетопленых вагонах. Нас с Тамарой, конечно, беспокоила моя мать, которой было уже за семьдесят.

Из солнечного По, славящегося своим мягким климатом, мы попали в суровый, холодный, зимний Гренобль с низко нависшими над ним свинцовыми тучами. К счастью, нас встретила на перроне Наташа, которая всегда была солнечной. Улыбка сияла на ее лице, и эта улыбка сразу обогрела нас.

Она нашла нам квартиру в загородном барском доме с большим садом. В этой квартире показалось нам холодно, сыро и очень неуютно. Прошло много месяцев, пока мы не обжились в ней и не привыкли к ней. Трудно было доставать дрова, трудно было доставать продовольствие. Все подробности жизни попервоначалу были очень трудными. Сперва дрова горели очень плохо, так как были сырыми. Моя мать дымом попортила себе глаза, а от холода у нее начали синеть концы пальцев на руках. Поддерживала нас только Наташа своей молодой жизнерадостностью. Трудно было нам, старшим, тогда предполагать, что она уйдет из жизни раньше нас.

Первую зиму нам было очень тяжело, холодно, голодно и сложно жить. Денег было мало, и приходилось экономить на еде. Я с Тамарой ничего не зарабатывали, и жили мы исключительно на дотации, получаемые на двоих от британского правительства. Тамара сломала руку, поскользнувшись на обледенелой дороге. Я опасно заболел, вероятно, от плохой еды. Наташа настояла на отправке меня в госпиталь, где мне была сделана очень серьезная желудочная операция. Священник, живший с нами рядом, довольно открыто говорил моей матери и жене, что он чувствует, что мне не выжить. Но его предсказания оказались неверными, и к весне мои силы восстановились. Он же умер в начале шестидесятых годов (я пишу сейчас в феврале 1970 г.). С весной мы все приободрились. С деньгами и продуктами было по-прежнему трудно, но солнце поднимало общее настроение. Вокруг нас начали собираться не только русские, но и французы.

Наташа окружила себя русской молодежью. В ее комнате поселилась Ольга Чирикова, прелестная студентка (теперь жена французского генерала), родители которой жили на Ривьере. Она вошла в нашу семью, как родная. С хозяевами, французской титулованной семьей, у нас установились самые дружеские отношения.

Когда я достаточно окреп, чтобы подниматься из нашего предместья Гренобля Коранка два с половиной километра по вьющейся дороге до перевала через гору, у подножия которой стоял наш дом, то мы с женой пошли за перевал и обнаружили там деревни, в которых можно было легко доставать продукты, отсутствовавшие в городе, а именно, молоко, масло, сыр, иногда и мясо, а главное, яблоки, и мы быстро превратились в мелочных яблочных торговцев, спуская наш товар на небольшой ручной тележке, которую предварительно втаскивали на гору. Иногда приходилось оставлять тележку где-нибудь за кустами и спускаться вниз по косогору к одинокой ферме, стоявшей в лощине. А оттуда тащить на спине мешок с яблоками. Для этого мне была необходима помощь, так как по дороге приходилось делать передышку, и я не мог без посторонней помощи взвалить на спину тяжелый груз. Обычно со мной ходила Тамара, а иногда и Наташа. Внизу в городе, где не хватало всех продуктов, мы продавали эти яблоки по крайней мере в десять раз дороже. Их у меня просто расхватывали. Прошло некоторое время, пока мы ни подружились с крестьянами, а когда подружились, то они оказались очень милыми людьми и радушными хозяевами, угощая нас такими обедами, от которых мы уже отвыкли.

Эта наша торговля яблоками продолжалась даже после освобождения Гренобля от немецкой оккупации.

К концу войны французские партизаны, или, как их звали, «маки», все больше и больше продвигались к Греноблю. Они жили в тех деревнях или отдельных фермах, где бывали и мы. Иногда они закрывали горные дороги или тропинки и появлялись из-за кустов перед каждым путником, опрашивая его. Мы нередко видели этих вооруженных людей, но они никогда к нам не подходили. Как потом оказалось, один из крестьян, продававших нам яблоки, играл какую-то важную роль в их организации и распорядился, чтобы для нас всегда был свободный пропуск.

К концу лета 1942 года мы выяснили, что на склонах гор, куда мы ходили за яблоками, в лесах много грибов. Я узнал, что в Гренобле, где все время ощущался недостаток продовольствия, спрос на хорошие грибы был неограниченный. Надо было только пройти санитарный контроль, и тогда безо всякого разрешения можно было продавать грибы прямо на рынке.

В первый раз «по грибы» мы пошли всем семейством и спустили к вечеру около тридцати килограмм рыжиков. Оказалось, что самое выгодное торговать каким-нибудь одним сортом грибов, а рыжики было всего легче находить.

Наши походы «по грибы» в горы были целой авантюрой, приятной лесной прогулкой, но иногда связанной с разными происшествиями. Моя мать особенно любила эти грибные походы. Утром мы старались поймать недалеко от нашего дома единственный автобус, поднимавшийся в горы, высаживались где-нибудь на опушке леса и начинали карабкаться по лесной тропинке наверх. За спиной у меня болталось наше дневное продовольствие и несколько пустых корзинок. Кругом возвышались величественные сосны и ели, создававшие какую-то особенную, расправлявшую душу тишину. Найдя наверху удобный пень, мы располагались вокруг него и закусывали, перед тем как начать нашу «работу». Затем мы расходились в разные стороны, все время перекликаясь между собой. Кто-нибудь из нас, наконец, обнаруживал поляну, на которой в траве краснели рыжики. Корзины быстро наполнялись, и начинался трудный спуск с ценным грузом. Грунт на тропинке был ненадежный, камни скользили под ногами, и иногда приходилось сразу садиться, чтобы не покатиться вниз. А если выпустишь из рук корзину, то все содержимое ее начинает лететь вниз с ускоряющейся быстротой.

Я ходил за грибами через день, продавая их в тот же день, когда я оставался у себя под горой. Так продолжалось в течение трех грибных сезонов. Со мной обычно ходили или жена, или дочь. Мать поднималась наверх только в очень хорошую погоду. Помню, что в последний раз я поднялся в горы один. Стояла хмурая холодная осенняя погода, и, когда я уже миновал перевал, то вдруг пошел густой снег. Я все же успел заполнить мои корзины, пока головки грибов были видны из-под снега.

В течение приблизительно двух с половиной месяцев грибного сезона нам удавалось собирать денег больше, чем на полгода. Несмотря на грибную страду, мы еще успевали ходить за яблоками. Больше того, у меня находилось время писать роман.

Хождение за грибами не было только коммерческим занятием. Оно успокаивало наши души, сметенные отзвуками войны, а может быть, главное, разрушенными надеждами на скорое падение советской власти. Наверху предгорий в тиши высоких деревьев, на цветущих полянах, освещенных ярким солнцем (когда не было дождя, а мы поднимались наверх даже под дождем), мы вдыхали полной грудью таинственную красоту Божьего мира. Мне было всегда приятно смотреть на мать и Тамару, когда они садились, прислонившись к старому пню, и с удовольствием поедали бутерброды. Тут же раздавался молодой смех Наташи и Ольги, мелькавших как бабочки среди деревьев.

Знакомство с крестьянами «за горой» обеспечивало нам не только продовольствие, но и сухие дрова для кухни и на зиму, которые нам по дружбе спускали сверху на быках приятели французские крестьяне. Мы научились доставать у городских торговцев все необходимые продукты. Из газет русских, французских, немецких и швейцарских, которые мы внимательно читали, мы хорошо знали, что где-то там далеко бушует свирепая война, людей убивают тысячами, они умирают от голода и болезней. А наша жизнь в это страшное время принимала все более спокойный и даже размеренный характер. По праздникам мы спускались вниз в Гренобль (мы жили недалеко от последней остановки городского трамвая) в русскую церковь. К нам приходили гости для мирных бесед. Через Испанию мы получали сведения о наших лондонцах.

Долгое время нас никто не тревожил. Всем было известно, что немцы были верховными правителями Франции, но Гренобль с прилегающими районами находился во власти итальянцев, и их режим был гораздо менее суров, чем немецкий. Однажды в марте (кажется, в 1943 году) моя мать и дочь, как британские подданные, получили вызов явиться в казармы в центре Гренобля. Оказалось, там собрали всех еще не интернированных британских подданных, т. е. женщин всех возрастов и пожилых мужчин. Все вызванные были размещены по отдельным комнатам и им подавали совершенно приличную пищу. Охрану несли французские полицейские, не скрывавшие своей симпатии к англичанам. Мою мать и дочь поместили вместе в отдельную комнату, и молодые полицейские им говорили, что они готовы сделать для них что угодно, только не имеют права их освободить. Днем родственникам и знакомым разрешалось навещать заключенных на казарменном дворе, и под приятными лучами весеннего солнца там всегда толпился народ. Казарменный двор превратился в настоящий клуб. Только у ворот стояли полицейские часовые.

Дня через три нам с женой было сообщено, чтобы мы принесли нашим заключенным вещи, так как их на следующее утро увозят неизвестно куда. Мы, конечно, помчались в казармы. Моя мать, как всегда, была очень спокойна, а Наташа только смеялась. Их отъезд был назначен на следующий день, кажется, на семь часов утра. Моя мать просила не приходить их провожать. Насколько я помню, когда вечером мы пришли прощаться с заключенными, на двор вводили автобусы.

На следующее утро в 10 часов утра мы явились в казармы. У ворот стояли не французские полицейские, а итальянские солдаты, около которых расхаживал красивый, декоративно одетый офицер. Мы предупредительно были пропущены во двор, где мы увидели всех заключенных, включая и наших, улыбающихся нам. Тут же стояли автобусы. Я с Тамарой вопросительно посмотрел на них.

– Какая бестолочь и чепуха, – с презрением сказала моя мать.

– Но, бабушка, как это все было интересно, – возразила Наташа.

Оказывается, поздно вечером в казармы явился от местного итальянского командования офицер, которого мы видели у ворот, для выяснения, на каком основании британские подданные находятся в казармах. Узнав, что их предполагают увезти для интернирования, где-то в другой части Франции, он заявил, что никакого интернирования он не допустит. По его сведениям, итальянские подданные не интернированы в Англии, не должны быть интернированы и британские подданные на территории, занятой итальянскими войсками. Он сразу сменил французских полицейских итальянскими солдатами. В течение дня все заключенные были отпущены.

Прошло еще несколько месяцев спокойной жизни под итальянской оккупацией, как вдруг (для нас это было совершенно неожиданно) итальянцев сменили немцы. Где-то далеко в городе была слышна стрельба. При немцах напряжение в городе стало расти, отчасти из-за более суровых немецких полицейских мер, а отчасти из-за усиления партизанского движения вокруг Гренобля. Но на нас это напряжение в городе почти не отражалось, мы только стали реже спускаться туда на трамвае.

С немецкими оккупантами мне пришлось соприкоснуться три или четыре раза. В первый раз к нам постучался немецкий солдат и попросил молока для своего больного офицера. Я дал ему пол-литра молока. Во второй раз, когда я спускался с гор и шел уже по большой дороге, мне повстречался совсем молоденький немецкий солдат и спросил меня, как пройти в город. Я предложил ему следовать за мной. Он шел за мной, все время боязливо оглядываясь по сторонам и спрашивал меня, нет ли поблизости французских партизан. Третий раз был гораздо более драматичнее… и забавнее.

К нам явилась наша милая хозяйка, французская баронесса, и с волнением сообщила нам, что по секретной почте получено сообщение об аресте в Париже их сына, французского офицера, при этом добавлялось, что в наш барский дом должны явиться агенты гестапо для производства обыска. Она просила меня или Тамару быть переводчиками при их появлении. Моя жена куда-то ушла, когда в тот же день у наших ворот позвонили два штатских. Я с хозяйкой дома впустил их внутрь сада. Они предъявили ордер на производство обыска в доме. Я перевел хозяйке их распоряжение. На их вопрос, кто я такой, я сказал, что жилец и по просьбе баронессы помогаю ей объясниться с ними. При этом я предъявил свой документ. Гестаписты внимательно рассмотрели его и спросили меня:

– Ваша фамилия Борман?

Последовал мой утвердительный ответ.

– Вы знаете, у нас тоже есть Борман[514], не в родстве ли вы с ним? – спросил немец.

Я ответил, одним словом, по-немецки: «Vielleicht». – «Может быть».

Они возвратили мне мой документ и, быстро пройдя через комнаты, поспешили уйти.

А вдруг я действительно был родственником Мартина Бормана?

– Лучше с ним не связываться, – вероятно, рассуждали маленькие немецкие полицейские.

Когда после их ухода хозяйка дома и ее почтенный муж узнали, в чем дело, то они искренне смеялись.

Следующий раз мы разговаривали с «немцем» в трамвае. Выше нас тоже недалеко от последней остановки трамвая находилась вилла, в которой жил немецкий генерал, командующий гренобльским районом. Ежедневно с последним трамваем около 9 часов вечера туда поднимались десять человек сменного немецкого караула. Французские пассажиры трамвая угрюмо и молчаливо сторонились этих солдат. Если немцы уступали место женщинам, то эти места никто не занимал.

Моя мать оказалась недалеко от одного из немцев.

– Какой типичный прусский затылок, – бросила она быстро нам по-русски и стала разговаривать о чем-то постороннем.

Вдруг этот «типичный прусский затылок», улыбаясь, сказал нам на каком-то славянском языке, что ему так приятно слышать русскую речь, сам же он сербский офицер, насильно взятый в немецкую армию.

А он ехал охранять ночью немецкого командующего.

Тут только я до конца понял степень напряжения германской армии.

У нас установился контакт еще с людьми в немецкой форме… но это были русские люди.

Однажды Наташа с Ольгой прибежали из города и взволнованно рассказывали нам, что встретили там внизу русских в немецкой форме. Они работали в немецкой военной полевой пекарне. Наши студентки попросили разрешения привести этих людей к нам.

Несколько дней спустя после пяти вечера, когда немецкие нестроевые команды кончали работу, к нам пришло человек пять настоящих русаков в немецкой форме. Все это были рабочие полевой немецкой хлебопекарни в Ростове-на-Дону. Однажды им заявили безо всякого предварительного предупреждения, что пекарня снимается и уезжает, а они с ней. Ехали они с имуществом хлебопекарни в течение 22 дней, пока не доехали до Гренобля, где и развернулись.

Мы пояснили нашим соседям французам, что это русские люди, насильно взятые немцами в военные части. Нашего пояснения было довольно, чтобы соседи французы не только стали благодушно относиться к нашим посетителям, но даже помогали им, когда после освобождения пришлось срочно искать для них штатскую одежду.

Освобождение пришло для нас совершенно неожиданно. Накануне входа американцев в Гренобль в ворота сада наших хозяев постучался немецкий солдат и заявил, что ему нужно помещение для своей артиллерийской части. Мой хозяин, при нашей помощи, сказал немцу, что в доме нет свободного помещения (что было неверно). Меня поразило отсутствие настойчивости у немецкого квартирьера. В конце концов, мой хозяин предложил немецкой части расположиться в беседке в конце сада. Немец согласился и сказал, что сейчас пришлет несколько кип сена для кормления лошадей и спанья людей. Кипы сена появились у наших ворот, но больше никаких немцев мы уже не видели. А французские фермеры не прочь были захватить это сено, но, уже после исчезновения немцев, еще долго не решались это сделать, так как не понимали, кто им может распоряжаться.

Мы чувствовали приближение каких-то больших перемен, предполагали, что попадем между двумя воюющими армиями, беспокоились, думали, куда бы укрыться. Но все обошлось гораздо спокойнее или попросту совсем спокойно. Где-то километрах в десяти от нас кем-то была сброшена с самолета бомба. Других военных действий мы не видели.

В город без боев вошли части американской армии, а уже за ними следовали французские партизаны. Этому мы все были свидетелями.

Началась другая жизнь, кончилась жизнь под иностранной оккупацией, которая для нас всех прошла совершенно спокойно. Моя дочь Наташа регулярно спускалась вниз в город в университет. Я и мать в свободное время от добывания продовольствия, торговли и собирания грибов сидели за письменными столами. Мать работала над своими воспоминаниями, которые появились в печати только через восемь лет. Я писал второй и третий тома романа, отрывки из которого начали появляться в печати через несколько лет, но который до сих пор целиком еще не увидел света.

На моей жене Тамаре держалось все наше сложное хозяйство, начиная от добывания на черном рынке кило хлеба и до хождения со мной в горы за грибами или за яблоками. Ее внимательная забота обо всех нас всегда создавала в доме особый уют. Все эти трудные годы немецкой оккупации наша радость была в том, что мы жили вместе и время от времени получали хорошие сведения о нашей лондонской части семьи.

Я думаю, что в бурные и суровые времена Второй мировой войны немногие семьи прожили так спокойно, как мы сперва в прелестном По, а потом в предместье Гренобля, где мы почти совсем не ощущали страшной военной атмосферы, охватившей всю Европу.

Американские войска, двигавшиеся с юга Франции, недолго задержались в Гренобле, оставив в городе лишь небольшой гарнизон. Вся власть попала в руки красных французских партизан. Для русских эмигрантов это было жутко и неуютно, а порой даже просто страшно. В городе около Гренобля был убит русский молодой человек, никакого отношения к политическим событиям не имевший. Он готовился к поступлению в богословский институт.

Нашей первой задачей было спасение русских людей, на которых насильно была надета немецкая форма. Ходили слухи, что партизаны их просто убивали или же передавали каким-то советским карательным отрядам, хотя точно никто ничего не знал об этих отрядах. Я лично думаю, что их во Франции могло и не быть.

Штатскую одежду для русаков, облеченных в немецкую форму, мы кое-как находили, хотя это не всегда было легко. Труднее было с документами. Но советская власть научила русских людей изобретательности, и многие из них сами вывертывались, не обращаясь к нам за помощью.

В числе наших посетителей был высокий казак в ладно пригнанной немецкой форме. Дня через два после освобождения Гренобля он исчез. Мы горевали по «большом казаке» – был у нас и «маленький казак».

И вдруг я открываю местную газету и на первой странице вижу фотографию, в центре которой находится пропавший «большой казак». На фотографии показано чествование в уличном кафе освободителей Лиона, который был освобожден после Гренобля.

Наш казак сидит за столиком и улыбается окружающим его молодым француженкам.

На следующий день появляется к нам и он сам, конечно, уже не в немецкой форме, а в какой-то сборной защитной.

– Что случилось, Петя? Как вы попали в Лион? Почему вас чествовали француженки? – забрасываем мы его вопросами.

Петя хитро улыбается и, прежде всего, вручает моим дамам целый рулон материи.

– Вот привез вам подарок, по дороге досталось, – говорит он, все еще улыбаясь.

– Да в чем же дело? Расскажите как следует, – настойчиво требует моя мать.

– Да дело вышло очень простое, – начинает свой рассказ «большой казак», – раздобыл я, значит, где-то союзническую одежонку, иду по Греноблю и вижу, на большом дворе на грузовиках вооруженные солдаты. Нет, скажу вам, не солдаты, а просто какая-то сборная шпана. На всяких языках говорят. Зовут меня ехать с ними освобождать Лион от немцев. Ну почему бы и не поехать. Влез и я на грузовик. Дали, значит, мне винтовку.

– А кто же распоряжался всем? – перебил его один из слушателей.

– А бес его знает. Только не французы. Их там мало было. Стоим на грузовике, как сельди в бочке. Ноги аж затекли. Наконец доехали до реки, на которой этот самый Лион стоит. Поспрыгивали с грузовиков. Мнутся на берегу, а что делать – не знают. Я, конечно, из военной семьи, отец урядником кубанского войска был. Походил я по берегу, посмотрел, как и что, и понял, что нам надо на тот берег переправляться, пока неприятеля не видно, а потом сбоку город брать. Да уж с нами несколько грузовиков и американцев были, по дороге мы их встретили. Стали, значит, их звать с нами ехать Лион освобождать.

– Постой, постой, Петя, а как же вы с американцами-то объяснялись? – перебил я его.

– Как объяснялись, как объяснялись? Да как же нам с ними объясняться-то? По-русски, конечно.

План Пети удался, и Лион был освобожден от немецких оккупантов, кажется, без боя.

Тут-то и стали чествовать освободителей хорошенькие француженки.

– Усадили за столики на улице, вином стали угощать, только в нем настоящей крепости нет, так, одно прохлаждение, – сказал кубанский казак.

– Потом двинулись в обратный путь, в Гренобль. Не в бой идем, а вроде как домой. И американцы с нами, славные ребята. Проезжаем через порядочное местечко, магазинов в нем много. Ну, зашли, каждый выбрал по своему вкусу. Вот и я хотел вам удружить за добрую хлеб-соль, да за русскую ласковость, и взял этот кусок.

– А американцы тоже брали? – спросил кто-то из нас.

– Нет, они этого не брали, это им ни к чему, – замотал Петя головой. – Они больше насчет фотокамер, да кто-то и бинокли нашел.

«Большому казаку» удалось благополучно отделаться от немецкой формы, но боюсь, что не все наши друзья так ловко выскочили.

Несмотря на радикальные перемены в общей обстановке, мы продолжали жить налаженной под оккупацией жизнью. Единственным радостным изменением в нашей жизни было установление прямой связи с моей сестрой и племянницей, жившими в Лондоне. Я не помню, как наладилась эта связь, думаю, что при помощи друзей моей матери лорда и леди Темпелвудов. Напоминаю, что он занимал пост британского посла в Испании.

Несмотря на исключительное умение владеть собой, моя мать не могла удержаться от слез, когда первое письмо от наших лондонцев попало в ее руки.

Бедная моя Тамара всегда молчаливо думала о своих, оставшихся в Советском Союзе. Она редко, даже со мной, говорила о них, но я хорошо знал эти ее думы. По счастью для нее, так до конца дней своих она и не узнала, что ее брат и младшая сестра погибли в концлагерях. А уже значительно позже было получено известие об их посмертной реабилитации.

Мы продолжали ходить в горы, или вернее за гору, за яблоками и грибами. Наташа ездила в университет и занималась. Она мечтала о возвращении в Париж, и вообще мечтала о своей жизни в будущем, что не мешало ей быть, как всегда, очень внимательной к нам троим. Я и моя мать в свободное от домашних забот время упорно продолжали сидеть за столом и писать.

В городе все еще было туго с продуктами, и я решил развернуться «по-американски», в гренобльских масштабах, конечно.

Заручившись большим заказом на яблоки в какой-то американской военной кантине[515], я уже не с ручной тележкой, а на нанятом грузовике отправился к знакомым крестьянам за товаром. В это дело я вложил значительную часть моего капитала. При выезде из Гренобля я был неприятно удивлен кордоном из красных партизанов. Мне было хорошо известно, что полукоммунистическая власть, следуя советским методам, не допускала подвоза в город продовольствия, хотя там его и не хватало. Весь подвоз продуктов должен был выполняться по плану, если же установленный план не исполнялся, то тем хуже для населения. Нельзя допустить, чтобы только некоторые получали достаточно продуктов, – или все или никто.

Все это было мне азбучно известно еще по первому году революции, и, поэтому, проезжая кордон, я почувствовал, что на обратном пути у меня могут возникнуть затруднения и мой груз может быть конфискован вооруженными до зубов людьми. Но под каким предлогом повернуть обратно? Неловко сказать моему доброму знакомому, хозяину грузовика, что я почувствовал себя плохо. Пришлось положиться на волю судьбы.

Мои приятели по обыкновению накормили нас вкусным завтраком и угостили хорошим вином. Нагрузили мы весь открытый грузовик стоячими мешками с яблоками и отправились в обратный путь. При въезде в Гренобль нас остановил юнец, весь обвешанный оружием, что так хорошо напомнило мне 1917 год в России.

– Картошку везете? – спросил он строго шофера.

Привоз картофеля в город, где его не было, особенно строго преследовался властями.

– Нет, яблоки, – ответил мой приятель.

По-французски яблоки «pomme», а картофель – «pomme de tere».

– Насчет яблок у меня нет никакого распоряжения. Отъезжайте в сторону, я вызову бригадира.

– Плакали мои денежки, – подумал я.

Стоим мы так минут десять. Наконец с очень важным видом подходит к нам другой юнец, может быть, несколькими годами старше первого. Он сразу обращается ко мне со строгим вопросом:

– Кто вы такой?

– Я русский.

Конечно, это не был ответ на его вопрос. Ему надо было знать имею ли я право везти в город яблоки (которых в городе тоже не было).

Но мой ответ был принят им в другом плане. Он почувствовал во мне своего коммунистического единомышленника и, сделав широкий жест рукой, сказал:

– Проезжайте, товарищ.

Сталин спас мои франки, так же как за год или полтора до этого Мартин Борман спас моих хозяев от тщательного обыска гестапистов в их доме.

После освобождения Гренобля от немцев первая уехала в Париж наша Наташа. Она рвалась туда. Уезжала она в холодные предрождественские дни. Нам было грустно с ней расставаться, но мы понимали, что ей надо было выбираться из захолустья на широкую дорогу.

Мы втроем, моя мать, жена и я, решили остаться до весны на месте, тем более что наша квартира в Медон была разгромлена немцами и затем передана домоуправлением другим жильцам.

В начале 1945 года я поступил в гренобльский штаб американцев ночным переводчиком и телефонистом.

Много разных анекдотических происшествий происходило во время моей ночной службы у американцев. Но, может быть, самое забавное было следующее.

Американский полковник разрешил своим военнослужащим раз в неделю устраивать в холле отеля, где находился штаб, танцульки, приглашая на них знакомых девиц. Боюсь, что все эти девицы были одного типа.

Такая танцулька должна была кончаться в полночь, как раз в момент моего вступления в исполнение своих обязанностей.

Как-то я пришел приблизительно за полчаса до своего срока и увидел в вестибюле отеля человек пятнадцать вооруженных французских красных партизан (мне кажется, что в Гренобле в то время находились только красные партизаны). Из зала, где были танцы, раздавалась музыка, а при входе в этот зал стояли три американских сержанта, конечно, все безоружные, и один из них, хорошо говоривший по-французски, о чем-то спорил с партизанами.

Стоя позади партизан, я прислушался к разговору и понял, что они требовали немедленного прекращения танцев на том основании, что их французское начальство не разрешает им устраивать подобных развлечений.

Заметив меня позади партизан, маленький американский сержант бросил мне скороговоркой:

– Вызовите немедленно военную полицию с офицером.

Полицейская часть – ЭМ-ПИс была расположена поблизости в другом здании.

Через несколько минут в отель входило несколько вооруженных ЭМ-ПИс с коренастым офицером во главе. У каждого в руках была дубинка.

Сержант быстро объяснил офицеру положение, который посмотрел на партизан и так решительно произнес по-английски: «вон отсюда», что они сразу поняли и сразу же исчезли из отеля.

В городе было много сотен, если не тысяч французских партизан и, кажется, две или три роты американской армии, число же ЭМ-ПИс, как я думаю, ограничивалось двумя или тремя десятками.

Я уехал в Париж из предместья Гренобля в конце марта 1945 года, а моя мать и жена остались в Коранке еще в течение двух месяцев. Им некуда было переезжать. Я был рад, что еду к Наташе, которая жила на диване у друзей. Но мне было жалко расставаться со спокойным предместьем Гренобля, в котором мы прожили вчетвером более трех страшных лет Второй мировой войны, совершенно ее не ощущая, как войну, а только косвенные ее последствия, а главное, болели душой за Россию, которая так и не могла освободиться от советского строя.

Моя мать и Тамара скучали по нам, но им было хорошо и спокойно жить в обжитых местах.

«Сижу в теплой дневной тишине, писала мне моя мать 22 апреля. – За окном щебечут птицы, доносится тонкий весенний запах. Горы белеют. Божья благодать неизменно сияет. И тем тяжелее читать газеты. Вот и извольте сохранить величавое спокойствие духа. А без него закачаешься».

Наконец Наташа сняла нам квартиру в Версале, и мы вчетвером опять зажили вместе.