В 1929 году в Париже я решил попробовать зарабатывать деньги сотрудничеством в английских и американских газетах или, вернее, у парижских корреспондентов этих газет. Благодаря старым связям моего покойного отчима моя мать меня устроила парижским корреспондентом европейского корреспондента (бюро которого находилось в Лондоне) Гранта, группы самых больших английских газет в Южной Африке, а именно «Кэйп Таймс» в Кейптауне, «Натал Меркури» в Дурбане и «Ренд Дейли Мейл» и «Сандей Таймс» в Йоханнесбурге.

Я пользовался всеми привилегиями иностранного корреспондента, нередко бывал у заведующего печатью французского Министерства иностранных дел, когда было надо, получал интервью от французских министров. После объявления Второй мировой войны был я включен в привилегированную группу журналистов союзных стран, членам которой давалась исключительная информация. Мое лондонское начальство, Грант, было всегда довольно моей работой. В его письмах ко мне нередко стояло «Your story has been excellent as usual»[498]. Конечно, все это было хорошо и приятно. Но за эту свою работу я получал очень мало и не мог на нее содержать жену и дочь. Чтобы сводить концы с концами нашего семейного бюджета, моей безропотной и трудолюбивой Тамаре приходилось иногда ночами сидеть за срочными портняжными заказами. Моя скромная дочка, Наташа, росла и училась в постоянном сознании, что у нас мало денег, что, впрочем, не отражалось на ее молодой жизнерадостности.

Вероятно, я был единственный белый на службе у большого южноафриканского предприятия, получавший гораздо меньше южноафриканских негров.

К концу тридцатых годов, т. е. через десять лет после моей службы, мое лондонское начальство все же согласилось оплачивать мою контору в центре Парижа, определило мне небольшой фикс и даже дало ежегодный трехнедельный оплачиваемый отпуск.

Но все это было очень мизерно. Я был совершенно свободен и как хотел располагал своим временем. Работа в южноафриканских газетах заставила меня изучить вопрос о добыче золота во всем мире, включая и Советский Союз. Я стал писать о советской золотопромышленности в английских и американских журналах и газетах. Лондонский журнал «Mining Journal» сделал меня специалистом по вопросам добычи золота в СССР, ссылаясь на мои исчисления в своих передовых статьях. Моя статья по этому вопросу, напечатанная в «Wall Street Journal» от имени их парижского корреспондента Харгрова, обратила на себя внимание американского Министерства торговли, которое прислало запрос Харгрову с просьбой поставить его сотрудника в связь с американским торговым представителем в Париже. Он готов был приехать ко мне, но я предпочел посетить его бюро. По-видимому, он был разочарован, когда я сообщил ему, что мои главные заключения об уровне добычи золота сделаны на основании советских источников – для чего мне пришлось проделать довольно кропотливую статистическо-вычислительную работу и внимательно следить за советской печатью.

Когда была открыта в Париже дипломатическая миссия Союза Южной Африки во главе с посланником Эриком Лоу (Louw), то я стал постоянным посетителем этой миссии. Лоу (будущий южноафриканский министр иностранных дел) был заинтересован во мне. Без меня южноафриканцы мало что бы знали о его деятельности во Франции.

На службу в Миссии в качестве низшего служащего поступил русский эмигрант А. А. Якубовский, который довольно быстро стал доверенным Лоу по советским вопросам. Южноафриканский дипломат принадлежал к партии националистов, т. е. полных самостийников. Он не любил англичан, но также не любил и боялся коммунистов. Я с Якубовским в этом отношении многое ему разъяснили. В то время Союз Южной Африки входил в Британскую империю, и Лоу, несомненно, против своего желания, должен был считаться с авторитетом и указаниями британского посла в Париже. Вспоминаю, как в первый день извещения о смерти английского короля Лоу был в сером костюме и цветном галстуке.

– Мы не в трауре, умер не наш король, – сказал он мне утром.

Но когда я пришел в Миссию днем, он уже был в черном костюме и черном галстуке. Якубовский сообщил мне, что перед моим посещением он ездил в Британское посольство.

Южноафриканская дипломатическая миссия открылась в Париже в тридцатых годах. Прошло лет пятнадцать после Первой мировой войны. Миссия получает сообщение о приезде в Париж члена правительства (поскольку помню, министра земледелия). Лоу был чем-то занят и не мог лично отправиться на вокзал для встречи министра. Он командирует одного из дипломатических служащих миссии, натурализованного бельгийца.

– Странная у меня сегодня была встреча на вокзале, – рассказывал он мне потом. – Я вспомнил его, только когда увидел. Знаете, во время войны этот человек был приговорен британским военным судом к смертной казни, и мне, в качестве офицера британской армии, с моим взводом довольно долго пришлось нести караул внутри тюрьмы, где он сидел. Позже распоряжением короля смертная казнь была заменена ему тюрьмой. А вот теперь он член правительства Союза Южной Африки, а я только маленький чиновник.

Министр его не узнал или сделал вид, что не узнает.

Мой приятель не мог успокоиться в течение всего дня.

Позже Лоу был назначен своим правительством посланником в Португалию. В те времена было в обычае, что небольшие страны имели одного дипломатического представителя в нескольких странах.

Эрик Лоу попросил меня пройти в португальскую миссию и сговориться там об облегчении его въезда в Португалию. Заведующий печатью миссии снесся со своим начальством и сказал, что соответствующие меры будут приняты.

Лоу пробыл в Лиссабоне дней десять.

Я был у него по возвращении для того, чтобы написать об его поездке. Обычно спокойный Лоу был чем-то возмущен.

Оказывается, что при въезде в Португалию португальские таможенники перерыли весь его багаж. Как известно, багаж лиц с дипломатическими паспортами не подлежит таможенному осмотру, а в данном случае в страну въезжал еще глава вновь открываемой дипломатической миссии.

– В первый момент я собирался даже повернуть обратно и не ехать в Лиссабон. Но потом все же решил подчиниться их необычным правилам. Постарайтесь выяснить неофициально в здешней португальской миссии, как это могло произойти, – сказал мне Лоу с раздражением.

Когда я пришел к португальцам, то дипломатический чиновник приветливо выразил мне надежду, что новый южноафриканский посланник остался доволен своей поездкой в Лиссабон.

Я рассказал ему об осмотре багажа на границе. Немолодой португалец улыбнулся и сказал мне:

– Вам известны наши старинные и прочные связи с Соединенным Королевством. Наше правительство нехотя согласилось на открытие южноафриканской миссии в Лиссабоне, так как решило, что это будет неприятно Лондону. Чтобы показать свое сдержанное отношение к новой южноафриканской миссии, оно отдало распоряжение об осмотре багажа нового посланника.

Поскольку я помню, я не передал этого разговора Лоу, а объяснил ему все неосведомленностью таможенных чиновников.

Вся деятельность южноафриканской миссии, в конце концов, сводилась к переговорам о таможенных ставках на ввозимые во Францию из Южной Африки продукты, в первую очередь шерсти особого вида лангустов (крайфиш)[499] и фруктов. Об этом я должен был всегда подробно писать.

По поручению газет я ездил на север Франции в центр шерстяной промышленности Рубе-Туркуэн, где фабриканты очень любезно показывали мне свои фабрики. Оттуда я прошел пешком в Бельгию и должен был описать, как сотни, а может быть и тысячи, бельгийских рабочих каждое утро идут пешком или едут на автобусах безо всяких документов во Францию, возвращаясь к вечеру к себе домой. У меня на всякий случай был в кармане нансеновский паспорт, но я не мог заметить, где граница, не видел французских или бельгийских пограничников и никаких шлагбаумов.

Для Франции (да, вероятно, и для Бельгии) это совершенно необычное явление. Значительно позже мне несколько раз приходилось переезжать франко-швейцарскую и франко-итальянскую границу, и повсюду стояли пограничники, спрашивавшие у проезжих документы. Мне говорили, что и восточнее этого центра шерстяной промышленности граница между Францией и Бельгией тщательно охранялась.

И, несмотря на эту дыру в районе Рубе, входя или выходя в Бельгию из Франции, страны с тем же языком, сразу чувствуются, что попадаешь в места с другой культурой, с другим обиходом, другой жизнью. В Бельгии все более подобрано, подчищено, аккуратно, начиная с поездов и буфетов на станциях. Люди в Бельгии кажутся менее торопливыми и более озабоченными, чем на территории своей большой и дружественной соседки.

Мне было позволено писать о чем угодно, что, так или иначе, касалось Союза Южной Африки – об экономике, африканских делах (и особенно путях сообщения) представляющих интерес для Южной Африки, о книгах, об истории. Иногда, но редко, я даже мог писать о предметах, не имеющих отношение к Южной Африке. Так, например, в двадцать пятую годовщину смерти Толстого во всех четырех моих газетах появилась за моей подписью статья о его последних днях. Писал я и о советских делах, но старался не перегружать этими темами свои газеты. О Советах я писал главным образом в связи с развитием советской золотопромышленности, давая при этом общую характеристику методов советского хозяйствования.

Но, может быть, больше всего газеты любили репортаж о происшествиях с южноафриканцами, таинственное исчезновение кого-то (сейчас даже не помню, женщины или мужчины), описывать широкую свадьбу в Париже южноафриканского цыгана. Но возможно, что самая успешная история, переданная мною, была относительно бегства из Кейптауна южноафриканского журналиста с чужой женой. Это было перед самой войной, и он решил попасть в Европу к моменту возникновения войны и сел на пароход в Кейптауне почти без денег, но, повторяю, с чужой женой. Они сошли в Марселе, но денег на билет до Парижа у них уже не хватило. Решили идти пешком до Парижа, надеясь, что их будут подвозить. Их надежды оправдались, но все же последние деньги быстро уходили на еду.

Они въехали в Париж на огромной фуре с овощами, которые доставлялись ежедневно в Центральный рынок. Денег у них уже совершенно не было, и возница угостил их на рынке знаменитым луковым супом. Было еще совсем рано, почти ночь, и они решили идти пешком в южноафриканскую миссию. Французского языка они не знали. На своем пути они увидели какое-то большое открытое здание – это был Орлеанский вокзал – и решили там отдохнуть. Зашли в уборную и хотели уже уходить из нее, как женщина-сторожиха потребовала от них платы, и когда они отказались платить, позвала полицейского. Кончилось это комиссариатом полиции, откуда их отправили с полицейским в Миссию. Там все были очень шокированы и вначале не хотели мне их показывать. Но я добился разговора с ними. Моя телеграмма о разговоре с ними была помещена на самом видном месте во всех четырех газетах. А их в тот же день с чиновником миссии отправили на Северный вокзал, где им купили билеты в Лондон, снабдив их какой-то незначительной суммой денег.

Перед своим отъездом в Южную Африку Лоу попросил меня свести его в русский ресторан, отведать русскую кухню. Я повел его в один из самых лучших ресторанов. Он предложил мне выбрать меню. Я решил удивить его шашлыком. Но когда принесли с церемонией шашлыки, то он мне сказал:

– Что вы смеетесь надо мной, ведь это наше южноафриканское блюдо. Когда я мальчиком жил в деревне, то негр-повар всегда стругал палочки для шашлыка (он назвал его как-то иначе). – Оказалось, что в конце девятнадцатого века индусы завезли шашлыки в Южную Африку и приучили к нему буров.

На шашлыке кончились мои отношения с Эриком Лоу.

Во время войны, до взятия Парижа, я был аккредитован французским Министерством иностранных дел, как корреспондент союзного государства. Раза два в неделю французский майор делал нам довольно скучные и совершенно бесполезные сообщения о положении на фронте. Я уехал из Парижа с семьей на юг Франции недели за три до эвакуации (или попросту бегства). Мне кто-то позже передавал, что наш майор попал к немцам в плен, а также и чиновник Министерства иностранных дел со всеми бумагами аккредитованных союзных журналистов. Немцы, по-видимому, сразу не разобрали, кто мы такие, решив, что мы все были агентами британской разведки, и произвели тщательные обыски в наших квартирах, перевернув все вверх дном.

По счастью, мои друзья за несколько дней до этого успели вынести кое-какие бумаги, а главное, старые письма, которыми я очень дорожил.

Мне не хватало заработка в южноафриканских газетах, поэтому я установил отношения с британскими и американскими корреспондентами в Париже и снабжал их русскими сведениями. Это было не так просто делать, потому что обычные сведения они получали сами, а сенсационные нелегко было доставать.

В разные периоды тридцатых годов, может быть, больше всего я давал сведений парижским корреспондентам лондонского «Дейли экспресс» и нью-йоркского «Нью-Йорк таймс» и «Уолл-стрит джорнэл». В начале тридцатых годов я давал приблизительно два раза в неделю местному корреспонденту «Уолл-стрит джорнэл» – Харгрову – статьи об экономическом положении в Советском Союзе. Это было время первой пятилетки, и я писал о том, какой страшный экономический беспорядок произвели большевики своими безумными планами. Мои статьи аккуратно появлялись в американской газете и являлись некоторым противовесом к статьям московского корреспондента «Нью-Йорк таймс» англичанина Дюранти, восхвалявшего «успехи» пятилетки.

Я не помню, почему эта работа кончилась, но до самой войны я продолжал снабжать Харгрова сведениями о советской нефтяной и золотой промышленности. Он был спокойный англичанин, говоривший очень тихо. Его специальность были статьи о бирже во Франции и других европейских странах. Однако его помощники уверяли меня, что он сам никогда не покупал биржевых бумаг.

Работа парижского бюро лондонской газеты «Дейли экспресс» носила совсем другой характер. Там надо было хватать сведения, а если их не было, то доставать их какими угодно способами. Меня там научили основному принципу интереса сведений. По силе этого интереса один убитый англичанин равнялся десяти убитым французов и двум тысячам погибших китайцев. Эта пропорция мне была внушена молодым англичанином, умевшим хорошо подавать сведения в стиле «Дейли экспресс». Он был живой и острый человек, относившийся совершенно спортивно к своей работе, напоминавший мне собаку-ищейку. Позже он был убит в Шанхае пулеметной очередью при наступлении японцев на китайцев.

«Дейли экспресс» не жалел денег, когда надо было что-нибудь найти, даже если надежда на такую находку была очень слабой. Так, например, я истратил очень много времени и, вероятно, денег для обнаружения местопребывания Троцкого, который, по слухам, находился где-то в районе Парижа. Троцкого я не нашел, и нам даже не удалось проверить, насколько верны были слухи, что он скрывался от журналистов где-то под Парижем.

Все происшествия с англичанами или даже лицами, проживавшими в Англии, всегда очень интересовали бойкую лондонскую газету. Как-то корреспондент сообщил мне, что в одном из парижских отелей покончила с собой женщина, видимо приехавшая из Англии. Никаких документов при ней не было обнаружено, кроме, как мне сообщили, «русского молитвенника».

В Лондоне была небольшая русская колония, и я знал многих посещавших церковь. Поэтому я отправился в полицию, чтобы рассмотреть «молитвенник», найденный в комнате несчастной. Полиция всегда стремится опознать трупы, и особенно иностранцев. Поэтому комиссар полиции сейчас же предложил поехать с ним в морг, в надежде, что я смогу узнать покойницу. Я ее не узнал, но настаивал на том, чтобы мне показали «молитвенник». Комиссар уже отправил его в префектуру, и пришлось за ним посылать полицейского. Когда через час я пришел к комиссару и взглянул на его большой стол, то невольно улыбнулся, хотя судьба этой несчастной женщины и не располагала к улыбкам. На столе перед комиссаром лежала книга в голубой обложке с тисненным золотым ангелом на ней. Мне хорошо было известно это заграничное издание стихов Лермонтова. Но полиция, не знавшая русского языка, увидела на обложке ангела, раскрыла книгу, где были стихи, и решила, что это гимны – значит молитвенник.

Все это я объяснил комиссару полиции, который, улыбнувшись, поблагодарил меня и сказал:

– Знаете, в нашем ремесле бывает много неожиданностей.

Позже личность покойницы установили. Она носила ту же фамилию, что и моя мать.

В эти годы моего сотрудничества с английскими и американскими журналистами у меня была еще одна довольно забавная встреча с отставным высоким парижским полицейским чином, а именно с бывшим префектом полиции Альфредом Моро (в его имени я уверен, и, может быть, фамилию несколько искажаю). Он мне написал письмо, прося зайти к нему в здание префектуры и переговорить с ним по одному важному для него делу. Для меня осталось не совсем понятно, почему кто-то из моих английских коллег указал именно на меня.

Отставной префект жил в здании префектуры напротив парижского суда, в здании которого помещалась судебная полиция, а за стеной у него помещались полицейские бюро, так что ему достаточно было постучать в стену, чтобы к нему явилась полиция.

Очень любезно отставной глава парижской полиции усадил меня в кресло, достал какое-то письмо и спросил меня, известно ли мне имя издательской фирмы, помеченное наверху слева.

Имя это мне не было известно, но мне сразу не понравилось длинное перечисление заслуг этой фирмы. Это обычно делают только малоизвестные организации или фирмы.

Я попросил разъяснить мне, в чем дело. Префект рассказал мне следующее. Некоторое время тому назад к нему пришел англичанин и предложил ему написать воспоминания о своей деятельности префекта, обещая за них какую-то значительную сумму. Этот «издатель» был у него несколько раз, обменивался с ним письмами. Воспоминания ему понравились, и он сообщил, что они переводятся на английский. Затем «издатель» неожиданно исчез и перестал отвечать префекту на письма. А через некоторое время ему сообщили, что в Америке вышла книга его воспоминаний. Бывший префект почувствовал неладное, достал книгу, на которой был помещен, по-видимому, дутый адрес издательства. Он попросил полицейского чиновника съездить в Лондон. Посланец по адресу, указанному на письме, никого не нашел. Но выяснил, что это была, по-видимому, не первая подделка какого-то типа, специализировавшегося на получении воспоминаний от разных лиц и потом переделывавших их по своему усмотрению и выпускавших их в Америке в виде книг, издателей которых было невозможно обнаружить.

– Мне думается, что вам, как журналисту, скорее удалось бы напасть на след этих жуликов, – сказал мне бывший префект.

Я ответил, что очень жалею его, но ничем помочь не могу. На этом и кончилось мое общение с бывшим префектом Парижа.

Мое сотрудничество с парижским бюро «Нью-Йорк таймс» носило совершенно другой характер. Это парижское учреждение напоминало мне не столько газетное бюро, сколько правительственную канцелярию, а его сотрудники – выдержанных государственных служащих, спокойных, неторопливых, но всегда хорошо осведомленных и всегда поспевавших куда им было надо. Нелегко было доставать для них сведения, которые они сами могли получать. Но с годами я вошел к ним в доверие, и мне поручалось выяснить те или другие вопросы и давать о них репортаж. Корреспондент «Нью-Йорк таймс» послал меня на суд над Плевицкой[500], муж которой ген. Скоблин[501] участвовал в похищении ге[нерал] Миллера. Ее защитник, ловкач Филиппенко[502], узнав откуда-то, что мне поручено американской газетой писать об этом процессе, вызвал меня свидетелем защиты (не понимаю, чего). По правилам французского суда (как, вероятно, и всякого другого суда) свидетель не имеет права присутствовать в зале заседания до дачи им показаний. Другими словами, Филиппенко намеревался лишить меня возможности давать репортаж о суде с самого начала. Когда при переполненном зале открылось заседание суда, то я, находясь в ложе журналистов, поднял руку и громко обратился к председателю суда с просьбой сделать заявление. Он недовольно спросил меня, в чем дело. Я объяснил ему создавшееся положение, и он с французской быстротой сказал:

– Хорошо, вы будете допрошены первым.

Таким образом, я открыл длинную вереницу свидетелей, в подавляющем большинстве русских.

Во-первых, эти показания подтвердили мне, что легенда о хорошем знании французского языка русскими не соответствует действительности. Все свидетели говорили по-французски коряво, вероятно, включая и меня. Элегантно говорил только один генерал Эрдели[503], но он был глух и председателю все время приходилось повторять свои вопросы. Наконец должен был появиться последний свидетель. Перед его входом в зал председатель сказал, что это будет почти француз, о котором у президента Пуанкаре[504] была переписка с императором Николаем II[505]. Я сразу не сообразил, о ком идет речь, и только понял, когда в зал вошел маленький человечек, поскольку я помню, с поднятым воротником на пальто. Это был В. Л. Бурцев[506].

И первыми словами этого «почти француза» были: «Прошу вас, г. председатель, дать мне переводчика».

Во-вторых, по существу показания всех десятков свидетелей соответствовали тому, что сказал я. Я же сказал, что ничего не знаю об участии Плевицкой в похищении ген. Миллера[507], но не сомневаюсь, что она имела самое близкое отношение к тому преступлению, потому что она играла главную роль в супружестве Скоблиных или, как я выразился по-французски: «Elle portrait les culottes»[508].

Это выражение понравилось суду, и, поскольку я помню, оно даже было повторено в заключительном резюме председателя.

Ни один из свидетелей не дал фактических данных об участии Плевицкой в преступлении. Все повторяли только одно: «мы уверены» или «мы не сомневаемся», и на основании этих свидетельских показаний она была приговорена к двадцати годам тюрьмы.

После процесса один французский адвокат говорил мне, что это был, кажется, первый процесс в истории французского суда, когда на основании таких косвенных обвинений подсудимая (или подсудимый) были приговорены к такому наказанию.

Корреспондент «Нью-Йорк таймс» вызывал меня интервьюировать советских перебежчиков. Как-то он звонит мне и просит немедленно прийти.

– Есть большая птица, – говорит он.

Раньше, чем показать мне эту «птицу», помощник корреспондента, Уоррен, сообщает мне, что только что приехал из Греции советский поверенный в делах в Афинах, Бармин[509], бежавший из посольства ввиду того, что его хотели увезти на советском пароходе в СССР.

Меня познакомили со сдержанным, сравнительно молодым высоким человеком, скромно державшим себя. Первое интервью с бежавшим советским дипломатом было получено мною. А через пятнадцать лет в американском правительственном учреждении, а именно в «Голосе Америки», сперва в Нью-Йорке, а потом в Вашингтоне, он был моим уверенным и решительным начальником, хорошо понимавшим, как составлять вредные для советской власти радиопередачи.

Я также продолжал писать экономические статьи для специальных английских журналов о советской экономике и довольно часто посылал статьи в варшавскую русскую газету «За Свободу». Кажется, она раза два переменила название. Редактировал ее Д. В. Философов[510]. В качестве гонорара мне присылали оттуда иногда дореволюционные русские книги. Но я мог там писать о чем угодно. Поместил я в «За Свободу» целый ряд интервью с русскими общественными деятелями о будущем устройстве России, а также длинный фантастический рассказ о будущем перевороте под заглавием «Как это произойдет». Но все это, вероятно, навсегда утеряно. Давал я также статьи и в «Возрождение», но держался там в стороне, так как его дух мне не нравился.

В 1937 или 1938 году я довольно неожиданно для себя начал писать мой первый роман, который и был издан в Шанхае под названием «Синее золото». Я собирался писать следующий роман, но война на три года прервала мои планы. Читатели обычно прочитывали мой роман залпом и корили меня за то, что я их лишил сна. «Синее золото» было напечатано в качестве серийного романа в нью-йоркском «Новом Русском Слове». Мне перевели его на хороший английский язык, но, к сожалению, английский текст был затерян американским литературным агентом.

Приблизительно в те же годы я написал по рассказу русского шофера (забыл фамилию), служившего у французского авантюриста Ставицкого, книгу, вышедшую во Франции по-французски под названием «Сто тысяч километров со Ставицким». Книга эта печаталась в качестве серийных статей в журналах разных стран.

Ставицкий был аферистом, связанным с некоторыми французскими политиками.