Кончилась наша тихая деревенская жизнь под Греноблем в самые бурные и, может быть, трагические годы Европы за последние столетия.

Началась полугородская жизнь в Версале, где Наташа нашла нам квартиру в доме с большим садом. Мы поселились не в центре Версаля, а на его окраине. До полей было десять минут ходьбы и, может быть, немного больше до центра города, до Версальского парка и его дворца. Во всяком случае, это не была городская парижская жизнь.

В Версале мы прожили почти шесть лет, до отъезда в Америку.

Сперва мы жили вчетвером, т. е. я с женой, Наташа и моя мать, и наслаждались общей жизнью.

Вскоре к нам в Версаль начали приезжать наши лондонцы, а именно моя сестра Соня и ее дочка Дина (Ариадна). Их приезды всегда доставляли нам большую радость. Приблизительно через два года Наташа уехала в Америку в Иллинойский университет в Шампань-Урбана[516], где она стала преподавать в университете французский язык. Началась усиленная переписка с ней и тоска по ней. Мы стали между собой говорить о нашем переезде в Америку. Постепенно эти разговоры принимали конкретную форму, и мы начали готовиться к переезду. Ожидание визы заняло около двух с половиной лет.

Необходимо было зарабатывать деньги. Чем я только не занимался в эти версальские годы нашей жизни. А Тамара мне помогала всегда и во всем, и без нее я просто бы не вытянул.

Сперва я и Наташа служили в Париже и уезжали туда часто вместе на целый день. Я поступил в отдел связи (Signal Corpus) американской армии в качестве иностранного гражданского служащего. Почему-то меня там держали несколько месяцев, но я решительно ничего не делал, а только отбывал свои часы. Никаких интересных происшествий, подобных тем, которые у меня бывали в Гренобле, в Париже не было.

Я также возобновил сотрудничество с английскими и американскими корреспондентами, но работа в южноафриканских газетах была потеряна, так как их начало обслуживать агентство Ройтора[517].

Планируя нашу будущую жизнь в Америке, мы с Тамарой решили получить дипломы от Парижской школы восточных языков. Заниматься пришлось довольно много, потому что нам было разрешено трехлетний курс закончить в один год. Дипломы мы получили, но они нам в Америке никогда не пригодились, и мы их даже никому не показывали.

Наконец, в последние годы нашей жизни в Версале у меня и у Тамары были ученики русского языка, присылаемые нам каждый год британским Министерством авиации. У нас в доме обычно жила одна семья, а другие офицеры приходили к нам брать уроки. Обучение этих британских офицеров русскому языку было большим подспорьем для нашего бюджета.

Все это была военная, в большинстве своем очень приятная английская молодежь, проделавшая войну и научившаяся смотреть смерти в глаза.

Был у меня могучий лейтенант, который с большим усилием заучивал трудности русского языка, а потом на проверочных экзаменах в британском посольстве обычно проваливался. Требования программы он знал совершенно прилично, и я часто недоумевал, чем можно было объяснить его неуспех на экзаменах.

Наконец как-то я его спросил:

– Питер, в чем дело?

– Я теряюсь перед экзаменаторами. Мне становится страшно, и я все забываю, – отвечал он.

В группе моих учеников оказался начальник Питера, часто летавший с ним во время боевых действий.

Я спросил его, как Питер вел себя в минуты опасности.

– Знаете, я никогда не видел такого спокойного офицера, как Питер. Он был наблюдателем и должен был лежать в особом отсеке самолета, куда можно было забираться только ползком. В случае катастрофы у других членов команды был шанс выброситься из самолета. У Питера же такого шанса не было, но он относился к этому совершенно флегматически.

Я сказал Питеру об этом отзыве о нем его боевого начальника.

Он как-то застенчиво улыбнулся и ответил:

– Но ведь тут совсем другое. Тогда нам не полагалось бояться, а здесь, в посольских помещениях, слишком важно, и это располагает к боязни.

Эта моя разнообразная деятельность отнимала у меня немало времени, но давала нам спокойно жить и даже что-то посылать Наташе в Америку. Первое время ей там пришлось нелегко, к тому же она заболела и провела больше года в санатории. Конечно, мы очень беспокоились об ее болезни. Но, по счастью для нас, было закрыто самое страшное. Ее не стало в 1955 году, когда мы втроем были уже в Соединенных Штатах.

Несмотря на мою занятость из-за заработка, я все же мог уделять несколько часов в день на писание повести из жизни духовенства в советских концлагерях. Повесть эту я закончил, назвав ее «Неприступная крепость». Но кроме отдельных отрывков, появившихся в русских газетах и журналах, она никогда не была напечатана целиком. В этот же период моей жизни я написал также книгу по-французски о русских святых. Мой французский поправил молодой французский семинарист. Эта рукопись тоже никогда не была, и я думаю, никогда не будет напечатана. У меня нет времени списываться с французскими издателями, а после меня во Франции было издано несколько книг о русских святых. Но работа над этой книгой – я описывал жизнь нескольких святых в течение каждого столетия – была для меня не только большим удовлетворением, но и большой духовной радостью. Углубляясь в писание этой книги, я почувствовал ту духовную высоту, на которую способны были подниматься русские служители благочестия, достигавшие святости. Я ясно ощутил светящую духовность многих из них.

Моя жена и мать ездили в Париж и в Медон, где мы жили до эвакуации из Парижа, только в церковь и по каким-либо неотложным делам или в гости.

К нам в Версаль приезжало, особенно на уикенды, все больше и больше друзей и знакомых. Весной и летом приятно было сидеть в своем саду под старинными деревьями. У нас там бывали настоящие гардэн партии[518].

В Версале после войны мы с головой окунулись в русские дела, за которыми мы могли только издали следить в течение военных лет.

Главные заботы были связаны с положением совершенно бесправных русских, вывезенных немцами из Советского Союза или двигавшихся вслед их отступающей немецкой армией. Эти новые беженцы от коммунизма больше всего боялись возвращения под власть Советов, а мало осведомленные начальники союзных армий, да и их правительства, начали насильственную репатриацию. Активная антикоммунистическая старая русская эмиграция рьяно взялась за защиту этих новых российских беженцев.

Положение, однако, усложнялось тем, что вследствие военных событий произошел резкий раскол в рядах старой эмиграции. Незначительное меньшинство поверило в то, что советская власть в корне изменилась и что Советский Союз вновь превратился в Россию.

Успехи Советской армии во второй половине войны не могли не произвести впечатления на часть старой русской антикоммунистической эмиграции. Не только рядовые, мало разбиравшиеся в ходе событий эмигранты, но даже некоторые генералы, адмиралы, епископы, писатели и политические руководители эмиграции изменили свое отношение к советской власти. Они сделались советскими патриотами, т. е. сторонниками советской власти, считая, что если она нанесла поражение германской армии и дошла до Берлина, то значит надо поддерживать ее. При этом они закрывали глаза на то, что без очень широкой помощи западных союзников этот успех советской армии был бы невозможен. Они просто не хотели об этом думать. У людей, уставших от жизни без родины, появилось ложное представление, что там, на родине, произошли какие-то перемены, дающие возможность возвращения. Естественно, что советская власть поддерживала эти настроения среди части эмиграции. В Париже появились две просоветских газеты, «Русские новости» и «Советский патриот». У твердых же антибольшевиков в первые месяцы после войны во Франции не было никакой прессы. Две больших газеты – «Последние новости» и «Возрождение» закрылись в начале войны. Их сотрудники разбрелись по всему свету. Возникнуть же новым антикоммунистическим органам печати, казалось, не было никакой возможности. В конце сороковых годов буквально каким-то чудом возникла при помощи христианского профессионального союза вначале очень маленькая, почти листок, газетка, «Русская мысль». Несомненная заслуга осуществления этой трудной затеи принадлежит Владимиру Александровичу Лазаревскому[519], русскому журналисту, хорошо знакомому с типографским делом, что было очень существенно.

В первый момент после освобождения Парижа это просоветское движение среди эмиграции приняло такие размеры, что даже представитель эмиграции, бывший посол Временного правительства В. А. Маклаков нашел необходимым во главе со своими единомышленниками посетить советского посла. В своей переписке с моей матерью, когда она еще была в Гренобле, Маклаков старался убедить ее в необходимости этого посещения советского посольства, на том основании, что коммунистическая власть в России якобы изменилась. Моя мать, наоборот, убеждала его, что все это только одна видимость, объясняемая желанием тех, кто хотел изменения власти.

Оба руководителя русской православной церкви в Париже, митрополит Евлогий[520] и митрополит Серафим, также были полны радужных надежд, считая, что отношение советской власти к церкви совершенно изменилось. Впрочем, митр. Серафим делал соответственные публичные заявления в значительной степени по личным соображениям. Во время войны он тесно связался с гитлеровской властью и считал, что его вольтфас[521] в сторону Советов может спасти его от неприятностей и больших затруднений. В этом он не ошибся, и, в конце концов, уехал в СССР, где и умер спокойно в монастыре. Митрополит же Евлогий уже был сильно болен и находился под полным влиянием окружавших его лиц, в том числе некоторого медицинского персонала. Его преемник, митрополит Владимир спас положение, отойдя от Московской Патриархии. Зарубежную же церковь во Франции, которую возглавлял митр. Серафим, старавшийся подчинить ее Патриархии, спас почти никому не известный престарелый архимандрит Сергий Купферман, еврей по происхождению, твердо заявивший, что он ни при каких обстоятельствах не отдаст свою приходскую церковь под юрисдикцию Московской Патриархии. Маленькая медонская приходская церковь благодаря твердости о. Сергия превратилась сперва де-факто почти в кафедральный собор, а позже епископ Нафанаил, поставленный Зарубежным Синодам, учредил в ней свою кафедру.

Советское правительство восстановило советское гражданство эмигрантов, которого они были лишены еще в двадцатых годах. Всем желавшим было дано право получить советские паспорта. Получение советского паспорта не означало обязательного отъезда в Советский Союз.

Только одно советское посольство в Париже знает, какое число русских эмигрантов подало прошения о получении советских паспортов. В. А. Маклаков уверял меня, что число этих лиц не превышало 10–15 процентов общего числа эмигрантов.

Процедура получения советского паспорта состояла из двух этапов. Сперва бесподданные эмигранты или так называемые нансенисты приходили в консульство и подавали прошение о получении паспорта. А затем, через несколько недель, их вызывали и вручали им паспорт.

Маклаков уверял меня, что немало лиц, подавших прошения о получении паспорта, потом приходило к нему и спрашивало, что им делать, чтобы считать, что такого заявления они не подали.

Среди таких лиц была и титулованная монахиня, которую Маклаков знал с детства.

– Я сравнил ее просьбу с обращением ко мне монахини, которая согрешила бы, а потом пришла бы к своему епископу с просьбой не считать, что она согрешила, – сказал мне Маклаков, лукаво улыбаясь.

Однако в известной степени он сам был повинен в появлении таких заблудших овец, так как ездил в советское посольство для разговоров. Сам он советского паспорта, конечно, не взял, но тем, что посетил советское посольство, подтолкнул многих на этот шаг.

Позже это увлечение советскими паспортами начало остывать, и многие стали хлопотать о восстановлении их в беженском положении и возвращении им нансеновского паспорта, что было не так легко сделать.

Однако среди русских эмигрантов оказались упорные и активные советские патриоты разных категорий, помогавшие советским агентам. Одни просто выслеживали новых советских беженцев и заманивали их в советские ловушки, а советчикам была дана инструкция из Москвы ловить каждого нового беженца и по возможности скорее отправлять его назад в Советский Союз. Чин советского посольства мчался из Парижа на другой конец Франции, если там ему представлялась возможность поймать хотя бы одну молоденькую девушку, никакого отношения к политике не имевшую. Другие сотрудничали в совпатриотических изданиях, третьи просто открыто поступали на советскую службу. Многие из этих перебежчиков явились во Франции в советский лагерь, потом порвали с ним, одни по соображениям личного расчета, другие по принципиальным соображениям. Однако только очень немногие из них делали публичные заявления о разрыве с советской властью ввиду того, что она ни в чем не изменилась. Мне известен только один титулованный старый беженец из молодых, у которого хватило гражданского мужества сделать такое заявление. Говоря о другом типе людей, я могу указать на довольно известного критика и поэта в довоенной эмиграции, который смылся от Советов совершенно молча и потихоньку, без всякого публичного шума, снова стал писать в эмигрантской печати.

Даже такие выдающиеся люди, как философ Бердяев, одно время были соблазнены советчиной. Бердяев писал в одной из двух просоветских газет в Париже, что истинная свобода существует только в Советском Союзе. Поскольку я помню, в этих газетах появилась только одна статья Бердяева, написанная в таком тоне. После ее появления он довольно скоро умер.

Первое время после перемирия у некоторых убежденных русских антикоммунистов существовала надежда на то, что союзники начнут какие-то действия, чтобы изменить советский строй. Моя мать начала переписку с Англией и даже с Америкой, чтобы выяснить, существует ли действительно возможность таких действий. Из полученных ею ответов из Англии от людей, знающих общее политическое положение, и даже очень влиятельных, она сразу поняла, что только мечтательные русские антикоммунистические фантазеры могут надеяться на такие действия союзников. Как человек реальных возможностей, она вскоре перестала даже говорить об этом.

Но появились конкретные задачи не гуманитарного характера, в разрешении которых политически настроенные старые русские эмигранты считали своей обязанностью всячески помогать новым беженцам из Советского Союза, и чтобы не допустить принудительной репатриации их. Это касалось вопроса сотен тысяч, если не миллиона людей. Советская власть настаивала на их возвращении, большинство же из них яростно сопротивлялось против этого, доходя даже до самоубийства.

Надо было каким-то образом предотвратить насильственную репатриацию. Война рассеяла эмигрантские организации, как политические, так и благотворительные. Необходимо было сколачивать их в срочном порядке.

Остатками этих организаций был составлен соответственный меморандум президенту Трумэну[522], но я далеко не уверен, что он дошел до Вашингтона.

Во Францию стали просачиваться из Германии и Австрии, больше в одиночном порядке, эти новые русские беженцы от коммунизма. Среди них были люди разных положений – ученые, писатели, художники, инженеры, доктора, офицеры Советской армии, но также и люди без всяких квалификаций, включая рабочих и крестьян. Встречи и общение с ними было для старых русских эмигрантов большим утешением. Мы увидели перед собой россиян разных возрастов и положений, которые по своим политическим симпатиям и антипатиям в основном мало отличались от нас, несмотря на четверть века стараний советской коммунистической власти переделать их души. Советчикам только удалось наложить на них специфический советский внешний отпечаток. А в этом советские руководители совсем не были заинтересованы, так как этот отпечаток, прилаживаясь к характеру созданной в СССР жизни, в то же время формировал в людях черты, невыгодные для укрепления советского строя, а именно то, что Советы называют «антисоциальным» характером в людях. Из лиц, проживших четверть века под коммунизмом и подвергавшимся всяческим опытам коммунистической диктатуры, выросли твердые индивидуальности, интересовавшиеся только своей личной жизнью и возможностями как можно лучше устроиться. Советам не удалось превратить человека в коммунистического энтузиаста, но они сформировали защитный от коммунизма тип человека, научившегося ловко отвиливать от всех советских попыток переделать человеческую психологию. Соприкоснувшись с Западной Европой, даже еще не окончательно освободившейся от сурового военного режима и не восстановившей сразу после войны свою традиционную свободу, новые беженцы из СССР сразу почувствовали дух свободы и быстро начали приспособляться к нему.

Их больше всего поражало непонимание иностранцами ни положения в Советском Союзе, ни психологии коммунистической власти и ее основных стремлений. Они настойчиво просили нас, старых эмигрантов, с которыми у них сразу установился общий язык, разъяснить иностранцам истинное положение вещей в Стране Советов. Когда же мы отвечали, что нам просто не верят или же нас не хотят слушать, то они только удивленно на нас смотрели и говорили:

– Как же это можно не верить, когда все так ясно и когда каждая простая крестьянка понимает теперь всю хитрую механику советской власти.

Когда же мы на это возражали, что если там каждый человек понимает, что такое эта власть, то почему ее терпят, то наши собеседники с волнением сердито отвечали:

– А вот пожили бы вы там, так поняли бы, почему там не восстают.

Когда невозможно начать объединение, а у власти в руках находится сильный принудительный аппарат, и она не останавливается решительно ни перед чем, чтобы подчинить своей воле непокорных, то всякие восстания против нее заранее обречены на неудачу. Если это для нее будет необходимо, то советская власть уничтожит своими танками деревню, группу деревень, а то и город. Уничтожить ведь куда легче, чем создать. Без иностранной помощи сейчас ничего невозможно сделать, а появления новых всходов и ростков еще долго ждать, – такие слова мне приходилось слышать и от профессора медицины и от простого крестьянина, начавшего свою жизнь коммунистическим энтузиастом.

Но общение с новыми беженцами от коммунистов не ограничивалось только одними разговорами. В течение первого времени после войны, более чем в продолжение года, во Франции этих лиц пришлось спасать от выдачи их Советам и укрывать в различных местах.

Сразу после окончания войны французское правительство заключило соглашение с советской властью, в силу которого советским агентам было предоставлено право задерживать советских граждан (но не эмигрантов, имевших так называемые нансеновские паспорта, т. е. документы беженского управления Лиги Наций) и увозить их из Франции. Старые русские эмигранты занялись укрыванием новых беженцев. Советским агентам не разрешалось входить в дома старых эмигрантов, где и отсиживались эти люди.

Семью одного врача, состоявшую из мужа, жены, сына и дочери примерно восемнадцатилетнего возраста, устроили в детскую колонию под Парижем, чтобы пережить там тревожное время. Среди служащих этой колонии оказалась одна совпатриотка, сообщившая куда следовало о нахождении там этой семьи.

Однажды, когда мать с сыном уехали в Париж, в колонию нагрянул советский военный отряд и сразу обнаружил в ней нового советского беженца. Сам доктор был оставлен с солдатом в комнате, пока другие чины отряда обыскивали дом. Он обратил внимание на какие-то болячки на руке солдата и спросил его, какие меры тот принимает? Солдат, узнав, что арестованный – врач, попросил помочь ему. Доктор сказал, что он должен принести банку с лекарством из своей комнаты. Советский страж отпустил его, и доктор исчез из дома. Была только арестована его несовершеннолетняя дочь. Ее сразу увезли из Франции, но, по счастью, оставили в Австрии, откуда ей и удалось бежать во Францию и соединиться со своими родителями. Это бегство молодой девушки из советского лагеря в Австрии было целой авантюрой, описание которой потребовало бы отдельной главы.

Так или иначе, доктор с сыном попали к нам в дом и пробыли у нас около двух месяцев. Доктор, не желая сидеть без дела и заработка, купил сапожный инструмент и начал чинить сапоги. Велико было удивление хозяина дома, французского врача, жившего где-то за Версалем, когда он приехал к нам и случайно вошел в комнату, где жил советский доктор. Он решил, что мы сдали комнату сапожнику, и выразил нам свое неудовольствие по этому поводу. По счастью, мы хорошо знали этого французского врача. Он был возмущен соглашением своего правительства с советскими представителями по поводу выдачи новых советских беженцев и со своей стороны выразил готовность помочь, чем мог, своему иностранному коллеге.

Жена и дочь доктора устроились в другом месте и иногда приезжали к нам навещать мужскую часть своего семейства. Доктор же с сыном днем выходил только в сад и ждал темноты, чтобы выйти на улицу. Позже по каким-то соображениям пришлось отправить наших милых невольных постояльцев дальше за Версаль, где они и прожили до самой зимы, когда положение советских беженцев во Франции совершенно изменилось.

Французское правительство, по-видимому, испугалось растущего влияния коммунистов и пропагандной работы советских агентов во Франции.

Во-первых, оно дало распоряжение полиции легализовать положение этих беженцев от коммунизма, а во-вторых, выбросить из страны некоторых руководителей организации советских патриотов.

В деле легализации этих людей, живших безо всяких документов, сыграла немалую роль русская парижская общественная деятельница София Михайловна Зернова[523]. С ней считались в парижской префектуре. Она устроила необходимые бумаги целому ряду семейств. Как я уже указывал выше, до Франции добрались только отдельные семьи беженцев, главная же масса их оставалась в Австрии и Германии, откуда позже они были отправлены по суровым рабочим контрактам в Англию, а главным образом в Америку и другие заокеанские страны.

Операция против советских патриотов во Франции была проведена очень быстро, по-военному. Ею, по-видимому, руководили военные власти. В один прекрасный день был закрыт орган советских патриотов «Советский патриот» и издано распоряжение о закрытии этой организации.

Однажды мои русские друзья в Париже попросили принять у нас одного французского офицера, который хотел посоветоваться с моей матерью и со мной. Он провел у нас несколько часов, обнаружив большое знание русских дел в Париже и настроений среди эмиграции. В конце концов, он показал нам довольно длинный список старых русских эмигрантов, среди которых находились имена видных советских патриотов. Наш визитер просил подтвердить правильность французских сведений о лицах. Надо сказать, что большинство этих сведений были правильны, пожалуй, за исключением одного лица. Почему-то одна эмигрантка, известная своим антикоммунизмом, тоже была помещена в этот список просоветских лиц. Это нами было указано, и по нашему настоянию ее фамилия была вычеркнута нашим посетителем из этого списка. Наш гость подробно расспрашивал нас о политических настроениях лиц, помещенных в этом списке.

На следующий день после посещения нас этим французским офицером в газетах появилось сообщение об аресте многих лиц, фамилии которых стояли в этом списке, и о немедленной отправке их на границу Франции. Только одного из них, а именно Титова, стоявшего во главе французского промышленного предприятия, французские друзья успели отстоять, и ему было разрешено остаться во Франции.

Я не могу вспомнить, откуда я узнал о предстоящей ликвидации советского лагеря, где советские агенты, конечно, с разрешения французского правительства, сосредотачивали лиц, которых они предполагали отправить в СССР. Думаю, что меня об этом известили мои друзья американские журналисты и просили меня выяснить на месте, как это будет происходить. Этот советский лагерь был расположен в большом имении, окруженным высокой каменной стеной в местечке Лувесьен, недалеко от Сен-Жермена в окрестностях Парижа.

Мне удалось занять «позицию» на противоположной стороне больших входных ворот, которые были наглухо заперты. Я наблюдал, как по шоссейной дороге, проходящей мимо стены этого имения к воротам, подходил большой отряд государственной полиции (гард мобиль) и как какой-то француз в штатском вел переговоры с советским привратником, в результате которых ворота были открыты и французский полицейский отряд вошел в усадьбу. Позже мне рассказывали, что штатский француз был важным полицейским чиновником. Он потребовал немедленного открытия ворот. На это было ему отвечено, что советские служащие, охраняющие эту усадьбу, прежде всего должны снестись с советским посольством в Париже.

– Все телефоны перерезаны и сношения с внешним миром для вас невозможны, – ответил представитель французской власти.

Начальству советского лагеря не оставалось ничего другого сделать, как впустить внутрь усадьбы французский полицейский отряд. Тем более что на дороге вдоль стены усадьбы уже появилось несколько танков.

Все советские граждане, находившиеся в советском заточении, были немедленно освобождены и агенты советской власти были удалены из усадьбы.

Мы втроем, т. е. моя мать, жена и я, продолжали готовиться к отъезду в Америку. Матери очень не хотелось расставаться с лондонской частью своей семьи. Но все-таки прошения об иммигрантских визах были поданы и мы терпеливо ждали. Прошло много месяцев, пока визы были получены. Мы ехали на ура, почти без денег и без всякого обещания работы. Матери шел восемьдесят третий год. За несколько дней до отъезда она заболела, поднялась температура. Сперва она хотела временно остаться в Европе, но, в конце концов, пересилила себя и поехала с нами вместе. Переезд оказался благополучным.