Инженер путей сообщения и делец кн. В. Н. Тенишев[144] создал в конце прошлого столетия в Петербурге новое среднее учебное заведение для мальчиков, получившее название Тенишевское училище.

Я пробыл в нем с приготовительного до восьмого класса, девять лет с перерывом в один год.

Князь Тенишев задался целью создать новый тип отношений между учителями и учащимися, сделать программу более разнообразной, постараться заинтересовать учеников в преподаваемых им предметах и повысить их критическое мышление, или, другими словами, самосознание.

Первые два или три года училище ютилось в наемном помещении около Пяти Углов, а потом перешло в собственный огромный дом на Моховой улице. Я поступил в училище, когда оно первый год было на Моховой.

В материальном отношении училище было задумано с большим размахом. По-видимому, кн. Тенишев не скупился на расходы. Прекрасно обставленные классы выходили в длинные рекреационные залы (в каждом этаже по залу). Двери в классы были стеклянные, так что директор, быстро проходя по залу, всегда видел, что делается в классах.

В конце зала первого этажа в высоту всей стены стояла икона – Христос, благословляющий детей. Меня всегда поражал зеленоватый оттенок неба на этой четко вырисованной иконе.

Налево от этой иконы была дверь в столовую, а направо за площадкой лестницы была большая оранжерея, не уступающая оранжереям ботанических садов. За ней, уже в другом корпусе здания, шли лаборатории, химическая, физическая, естественно-научная, со всеми новейшими аппаратами и приборами. В этом корпусе здания, выходившем на улицу, находились два больших зала. Наверху был большой амфитеатр, где устраивались публичные лекции и собрания. А внизу театральный зал с особым приспособлением, позволявшим менять положение пола, делать его наклонным или горизонтальным, в зависимости от того, сдавался ли он для театрального представления или для танцев.

Велика была паника публики, когда однажды во время спектакля пол под нею начал опускаться. Никто не мог догадаться, что во время дневного спектакля в подвальное помещение, где находились машины, проникло три ученика-озорника и стали опускать пол. Обнаружить их не удалось.

Корпус здания, в котором помещались классы, покоился на огромных высоких столбах, что очень сильно расширяло двор, куда на час, ежедневно и во всякую погоду, выходили все ученики. Во время дождя или сильного снега они укрывались под арками, между столбов. Там всегда велись самые интересные разговоры между учениками и с надзирающими за ними учителями.

Для того чтобы избегнуть слишком бдительной опеки Министерства народного просвещения, Тенишевское училище было сделано коммерческим и таким образом находилось в ведении Министерства торговли и промышленности, опека которого считалась гораздо более свободной.

По сравнению с казенными гимназиями училище было очень дорогим. В гимназии надо было платить за ученика в год около семидесяти рублей, а в Тенишевское училище больше трехсот. Правда, в эту же сумму включалась плата за прекрасные и обильные завтраки, которые подавались служителями в белых перчатках. Раза два в осень подавали зайцев, и мы знали, что это урожай большой охоты, устраиваемой кн. Тенишевым.

Основатель училища до самой своей смерти интересовался им. Я помню уже учеником старших классов его посещения. Он приезжал с женой и сыном, и ему всегда устраивали встречу. Но ритуала этой встречи я не помню.

Первые шесть или семь лет на Моховой душою училища был его директор Александр Яковлевич Острогорский. Передавали, что он был домашним учителем в семье Тенишева и убедил его создать новое среднее учебное заведение.

Острогорский (крещеный еврей) был замечательным и, я бы сказал, вдохновенным педагогом. Одновременно он редактировал педагогический журнал «Образование», редакция которого помещалась рядом с его квартирой в здании училища.

Ал. Як. был женат на русской. У него было много детей, и мальчики позже постепенно поступали в училище.

Он, конечно, принадлежал к либеральной половине русского общества, но в училище никогда и ни в чем это не проявлялось. Во всяком случае, даже ученики старших классов этого совсем не чувствовали. А в те времена ученики среднеучебных заведений очень хорошо умели разбираться в политических склонностях своих учителей.

Острогорский всегда очень хорошо знал, что делается кругом него в училище и что происходит в семьях учеников. Был он человеком ума быстрого, сразу принимал решения, и суждения его обычно были правильными. Он хорошо понимал необходимость дисциплины и, когда бывало надо, проявлял строгость. Но это не была директорская важная строгость. Каждый ученик твердо знал, что к Острогорскому всегда можно обратиться и доказывать свою правоту. Он всех выслушивал, а потом сразу высказывал свое мнение: «Как тебе не стыдно, Иванов, говорить мне такие глупости», или «ты прав, Петров, я поговорю с классным наставником». К ученикам, находившимся в училище с приготовительного класса, Острогорский и другие старые преподаватели обращались на ты, и мальчики гордились этим.

Высокая фигура Острогорского в аккуратном сюртуке и с холеной бородой всегда появлялась там, где его появление было необходимо. И это появление успокаивало учеников, как бы возбуждены они ни были. Все ученики его уважали, многие любили, может быть, этого ясно не сознавая. И не только ученики. Он пользовался большим уважением и среди учителей, хотя и был значительно моложе многих. Помню, как учитель естествознания Сахаров с восхищением рассказывал нам в классе о директоре.

Острогорский умер тридцати девяти лет от болезни почек. Нас водили парами наверх в его квартиру прощаться с ним, и нам, ученикам старших классов, казалось, что училище не может без него существовать.

Острогорскому удалось подобрать исключительно хороший состав преподавателей, а некоторые из них были по-настоящему выдающимися педагогами. Первое место в этом отношении занимал учитель словесности (русского языка) Владимир Васильевич Гиппиус. Я не знаю, почему он не сделал университетской карьеры. Когда мы его спрашивали, то он полушутя говорил нам, что ему скучно изучать славянские грамматики. Думаю, что он был бы одним из самых популярных лекторов в университете. Но вот он предпочел ограничиться маленькими аудиториями учеников Тенишевского училища и учениц гимназии Стоюниной.

Владимир Гиппиус (не смешивать с его братом Василием) был поэт. Но я знаю только одну опубликованную уже в 1922 году его поэму – «Лик Человеческий». Поэма хорошая, но почему только одна? Он был захвачен русской литературой, по-настоящему обуян ею, и его преподавание порой превращалось в настоящую поэму. О Пушкине он нам рассказывал в течение полугода, если не дольше. Он так вдохновлялся, что не замечал, что делалось кругом. И надо сказать, что его лекции в старших классах были настолько увлекательны, что только немногие совершенно толстокожие мальчишки оставались к ним равнодушными.

Такое же впечатление он производил на учениц гимназии Стоюниной. Уже пережив Великую и Гражданскую войну в качестве сестры милосердия, моя покойная жена всегда говорила о них с волнением и считала, что это были самые замечательные лекции, которые она слышала в гимназии и на Высших курсах. Вдохновенный преподаватель совершенно менялся, когда он начинал спрашивать. Он язвительно шутил над теми, кто не проявлял интереса к литературе, и очень строго ставил отметки. Вообще он был строг, что мы почувствовали, когда он был назначен в наш класс классным наставником. Гиппиус наблюдал даже за внешним видом учеников.

«Борман, вам надо постричься», – было одним из его последних замечаний, сделанных мне приблизительно за месяц до выпуска.

Позже, уже без меня, он был назначен директором Тенишевского училища, и как я слыхал, вел его хорошо.

Из остальной плеяды очень хороших и знающих преподавателей можно отметить учителя географии Н. И. Березина, по прозванию Ягуар, физиолога Н. Н. Малышева, по прозванию Горилла, и особенно учителей физики и химии, Григорьева и Созонова. Два последних педагога сумели заложить в нас основы физики и химии, которые я никогда не забыл, хотя и не имел в жизни никакого отношения к этим дисциплинам.

Обучал нас также целый ряд выдающихся математиков. Поразительно, что арифметику мне преподавала учительница моей матери по гимназии Оболенской Мария Александровна Второва. Преподавала она очень хорошо, ясно и разумно приучая нас к строгой дисциплине мышления. В старших классах преподавал учитель Морского корпуса Бриггер (надеюсь, не искажаю фамилию).

В восьмом, коммерческом классе, преподавало много приват-доцентов высших учебных заведений. Законоведение читал блестящий молодой ученый Лазоревский (позже расстрелянный большевиками), а также ученик проф. Файницкого, Люблинский.

Среди этих молодых и элегантных ученых, с которыми можно было поговорить на разные темы, вдруг появился преподаватель Технологического института А. Д. Борщов. Товароведение было его предметом. Он приходил в класс в каком-то старомодном сюртуке, садился и своим окающим выговором в течение часа повторял то, что было написано в его учебнике. Учебник был очень основательным, но для его одоления нужно было знать основы химии, так как он был испещрен химическими формулами (недавно я нашел этот учебник в нью-йоркском русском книжном магазине и убедился, что в нем содержится масса сведений).

На следующем уроке Борщов вызывал по очереди учеников и заставлял их рассказывать пройденное. Сперва мы попробовали отделаться общими фразами. Но сразу поняли, что с этим далеко не уйдешь. Борщов вынимал из заднего кармана сюртука свою записную книжечку и делал в ней какие-то отметки. А потом в четверти у всех оказались нули.

Как-то мой приятель Пинес ответил на пятерку. Однако в четверти у него стояла единица.

– Ал. Дм., вы же сами мне сказали, что поставили мне последний раз пятерку. Почему же в четверти единица?

Борщов опять вынул свою книжечку и прочитал:

– Вот ваши отметки, нуль, нуль, нуль, единица, пятерка. Как видите, ваша пятерка потонула в море нулей. Я вывел среднее и поставил вам единицу.

Все это было сказано с таким бурсатским[145] выговором, что мы, петербуржцы, едва удерживались от смеха. Мы хорошо знали, что нас допустят до экзамена с этими нулями и даже пропустят через экзамен, и потому не беспокоились. Перед экзаменом кое-что подучили, я лично с моим умением держать экзамены (что не равносильно знанию предмета) даже получил четверку. Вообще у нас не было баллов, находили, что это устарелая система, и отметки выводили только в аттестате, да некоторые учителя (как например Борщов) ставили их в своих книжечках для памяти.

Конечно, Борщов был анекдотическим преподавателем, совершенно не похожим на других. Огромное большинство учителей было в меру строго и не допускало никакого балагана в классе, в случае необходимости выгоняя ученика за дверь. Там в пустом зале его издали всегда мог заметить Острогорский. Он подходил к провинившемуся и говорил:

– Как тебе не стыдно.

И ученику действительно становилось стыдно.

Учителя без особого труда догадывались, когда ученики задавали вопросы только для того, чтобы развлечься и отвлечь преподавателя от предмета. Но если вопрос не казался им подвохом, то они всегда были готовы дать ответ и рассказать о вещах, не относящихся к курсу. Сколько мы слышали таких ответов.

В училище царила полная свобода, и спрашивать можно было о чем угодно. И учитель давал ответ по своей совести.

– Николай Ильич (Березин), как вы оцениваете реформы Александра Второго?

– Они не были закончены, не было создано народного представительства.

Другой раз того же Березина спросили, кому он больше сочувствует эсдекам, или эсерам?

«Ты бы лучше мне тверже выучил названия всех стран Южной Америки, чем задавать здесь такие нелепые вопросы», – ответил Березин, саркастически улыбаясь, так что его глаза заблестели кошачьим блеском (отчего он и был прозван Ягуаром).

«А зачем мне знать, где находится Аргентина?» – с задором ответил ученик. В Аргентине в своей жизни он побывал и умер в Нью-Йорке.

Нелегко было положение законоучителей, когда они входили в класс, где большинство учеников было совсем нецерковными, а некоторые даже безбожными, следуя настроениям своих родителей. Конечно, все священники, преподававшие в училище, окончили Духовную академию и были очень образованные люди. В моем классе в течение многих лет был о. Гидаспов (имя забыл). Своей спокойной мягкостью он сумел внушить к себе уважение мальчиков, и мы заучивали все, что требовалось для хорошей отметки, без которой не выдавали аттестата.

В старших классах урок о. Гидаспова сводился к чтению им нам произведений Достоевского и других русских классиков.

На темы по существу мы никогда не вели с законоучителями разговоров, я думаю, чтобы не задеть их веры.

Говение не было обязательным в Тенишевском училище, и очень многие ученики не говели.

И, несмотря на очень либеральные настроения преподавателей и на полную свободу открытого обсуждения всех вопросов, огромное большинство тенишевцев заканчивало училище, не зараженное крайними революционными идеями. В 1905 году социалистические веяния среди учеников были довольно сильны. Модно было быть социалистом. Необходимо было прочесть «Капитал» Маркса. Но потом это все совершенно отпало и в высшие учебные заведения из Тенишевского училища, поскольку я вспоминаю, не попало совсем левых, и окончившие Тенишевское училище никакой роли не играли в студенческой жизни петербуржских институтов и университета. Но они умели отвечать на наскоки левых и даже сажать их в калошу. Во время войны огромное большинство окончивших Тенишевское училище пошли на фронт добровольцами. Но об этом позже.

Основатели училища не ввели формы, считая, что она препятствует развитию свободного духа. Иначе на это смотрели воспитанники. Свободный дух они, конечно, очень ценили, часто не отдавая даже себе отчета в том, что он царил в стенах училища. Но формы добивались упорно. Ни одна петиция была подана учениками начальству относительно желательности введения формы. Огромное большинство мальчиков надеялось когда-нибудь надеть форменные тужурки, но их надежды оказались тщетными.

Кажется, в 1906 году в училище была введена семестровая система. Я кончил не восемь классов, а шестнадцать семестров, и наш выпуск состоялся в январе 1910 года. Дважды в год нужно было переходить в следующий семестр. Это, с одной стороны, подтягивало учеников, а с другой – остающиеся на второй год фактически оставались только на полгода. Вероятно, по этим соображениям и была введена семестровая система. По существу же в системе преподавания решительно ничего не менялось.

Как я уже указывал, учебные требования были очень высокие. Мальчиков приучали думать, читать и заниматься. Я видел, насколько мне на юридическом факультете было легче, чем другим студентам. Об этом же я слыхал от тенишевцев, поступавших на естественный факультет (физико-математический). Говорили, что курс физиологии, которую мы изучали в пятом и шестом классах, был не ниже первого курса физиологии в университете. То же самое было с химией. Тенишевцы, начинавшие изучать химию в университете, хорошо знали, о чем идет речь.

По своему составу Тенишевское училище было совершенно исключительным. В нем учились дети военных и крупных петербургских чиновников, вместе с детьми представителей свободных профессий – адвокатов, врачей, журналистов, инженеров. В училище не было процентной нормы, и потому в нем было немало сыновей богатого петербургского еврейства. Сыновья командира л.г. Конного полка сидели на скамейках рядом с сыновьями крупных еврейских лесопромышленников, торговцев готовым платьем или банкиров. И надо сказать, что я никогда не замечал в училище никакого духа антисемитизма. Наоборот, православным ученикам иногда приходилось напоминать евреям о законах и обычаях их религии.

Приходит утром в класс Ефим Копельман и хвастается, что он показал на улице свиное ухо татарину, торговцу поношенным платьем. Таких татар мальчишки часто дразнили, делая из угла своей куртки свиное ухо и показывая его магометанам.

– Ну и дурак же ты, Фимка, – заметил кто-то.

– А что?

– Да ведь свинья-то по вашей религии считается таким же нечистым животным, как и у магометан.

– Да, разве, а я и не сообразил, – довольно равнодушно ответил Копельман.

В дореволюционной России существовала черта еврейской оседлости[146]. Вне черты оседлости могли проживать только семьи лиц, окончивших высшие учебные заведения и семьи купцов первой гильдии. Гильдия купца определялась размером личного налога, который он платил. Конечно, в Тенишевском училище огромное большинство учеников-евреев принадлежали к таким семьям. Но вот у меня был товарищ – Нолля Левинсон. Родителей у него не было. Содержал его дед, живший где-то в черте оседлости. Как он попал в Петербург, я не знаю, но как-то он с тревогой сказал мне, что у него затруднения с полицией и что участковый пристав требует, чтобы он покинул Петербург. Были мы, кажется в седьмом классе. Левинсон волновался, мы ему сочувствовали, ведь оставалось доучиться только полтора года. Однажды Левинсон пришел веселенький.

– Все улажено, – сказал он нам.

– Каким образом?

– Очень простым, записался на прием к Столыпину. Он меня принял. Я объяснил положение, и он мне разрешил докончить среднюю школу в Петербурге, – сообщил нам Левинсон.

После окончания училища мы потеряли его из виду. Ходили слухи, что он уехал за границу и был убит на французском фронте.

Мы все росли и воспитывались как тенишевцы. Одни были православные, другие евреи, одни были побогаче (и даже очень), другие победнее (относительно), за одними приезжали собственные экипажи, другие бежали из училища пешком и садились на конку на Семеновской улице. Но вся эта разнообразная масса нескольких сот учеников вместе играла на дворе во время большой перемены в футбол или в лапту, вместе занималась и совершала проказы, и во всяком случае в стенах училища никогда не чувствовалось национальных и социальных различий. Между собой все это были тенишевцы. Иногда между классами происходили бои. Но когда надо было защищать честь училища и помогать своим в беде, тогда тенишевцы шли одним фронтом.

У нас нередко происходили уличные драки с учениками городских школ. Дело было серьезное. Обе стороны были вооружены – мы, кажется, гайками, привязанными на ремни, а городские палками с гвоздями. Как-то раз городские до того расхрабрились, что блокировали наши ворота в момент окончания занятий. Ученики младших классов замялись и подались назад. Кто-то предложил вызвать на помощь одного из классных наставников. Но в этот момент появился старший Гернгросс (сын ген. Е. А. Гернгросса) и, раздвигая ряды своих, как вихрь бросился на противника, обратив его в бегство.

Во время революции, уже находясь в Кавалергардском полку, в Киеве он попал в резню офицеров и погиб.

Многие тенишевцы из средних классов ушли в Пажеский и другие корпуса, в Лицей и Правоведение.

Но многие прошли все восемь классов и получили аттестат, в котором были перечислены двадцать четыре предмета, проходимые в Тенишевском училище. Для поступления в университет требовалось сдать при округе латынь за восемь классов. Обычно мы ее проходили в полгода или в год, числясь в университете до сдачи латыни вольнослушателями. Для поступления в высшие технические институты окончившие просто являлись на конкурсный экзамен, или же в некоторых институтах их принимали по отметкам, стоявшим в аттестате.

Война многих моих сверстников уже застала офицерами или вольноопределяющимися в войсках. А немало из тех, кто еще учился в высших учебных заведениях, пошли добровольцами. Позже тенишевцы сражались в Белых армиях, а часть их погибла в подвалах чеки. Но я никогда не слыхал, чтобы кто-либо из тенишевцев сделал военную карьеру в Красной армии или в каком-либо советском учреждении.

Училище сохранилось в течение нескольких лет и после советского переворота. Одним из его последних директоров был бывший воспитанник Н. Н. Розенталь. Некоторое время в нем даже сохранялся независимый дух. Мне рассказывали, что в нем учился сын диктатора Петрограда Зиновьева[147], не скрывавший, якобы, своих антикоммунистических симпатий. Но правильность этого слуха я не мог проверить, так как уже был за границей.

В Тенишевском училище было введено одно новшество, которое, несомненно, запомнилось его участникам на всю жизнь.

Ежегодно, после окончаний занятий в мае, каждый класс отправлялся на экскурсию в какой-нибудь конец России. Участие в этих экскурсиях было не обязательным. Родители, желавшие отправить своих сыновей в экскурсию, еще осенью вносили двенадцать рублей. Никаких других расходов по экскурсии не было, как бы продолжительна она ни была.

Классы ездили на экскурсию отдельно. Только в старших классах на большие экскурсии соединяли два, а может быть, и три класса.

Первая экскурсия в первом классе продолжалась один день, без ночевки. Ездили под Павловск на речку Поповку и учитель естествознания нам что-то рассказывал о слоях почвы. Мы его плохо слушали, а просто наслаждались весной в природе. Следующая экскурсия была уже на три дня в Нарву. Затем, кажется, в пятом классе мы ездили на водопад Кивач в Олонецкой губернии. Пятьдесят мальчиков с четырьмя руководителями отмахали пешком шестьдесят верст от Петрозаводска. Шли почти совсем по пустынному лесу, сделав только одну ночевку, в каком-то большом доме, вероятно, лесничего. На следующий день к вечеру мы дошли до Кивача и были поражены величественным видом водопада. Впрочем, может быть, еще более были заинтересованы, каким образом кто-то добрался до камня, расположенного посереди реки, над самым водопадом, и большими буквами масляной краской написал на нем «Элиза» латинскими буквами.

Провиант ехал за нами на телеге, а может быть на телегах. Но заведующий хозяйством не рассчитал, и на обратном пути во время ночевки обнаружилось, что нам нечего есть. Утром лошади были отправлены чуть ли не в Петрозаводск, и мы целый день сидели голодными. Делать был нечего, и мы бродили по лесу в поисках, чем бы поживиться. Один из учителей нашел несколько грибов (не понимаю, какие могут быть грибы в северном лесу в мае). Учителя их зажарили для себя на казенном масле, кусок которого еще оставался в ящике для запасов. Это вызвало возмущение голодных мальчишек, почти бунт. Помню, что к учителям посылали выбранных делегатов с какими-то требованиями. Но также помню, что эти делегаты потом рыдали, считая, что они неправильно себя держали с учителями. К вечеру между враждующими сторонами было установлено перемирие. А на следующее утро мы уже ели привезенные булки.

Вероятно, в шестом классе я ездил с экскурсией в Москву и в древние города средней России – Ростов Великий, Владимир, Суздаль, Нижний Новгород, Ярославль, Рыбинск. Останавливались мы в школах, спали на сенниках, пили чай из жестяных кружек. Тогда все это было ново. Мы были захвачены художественной красотой древней Руси, которую нам показывали.

Во Владимире мы произвели настоящий фурор среди местных гимназисток тем, что наш «колоноважатый» – мы шли стройными парами – пятнадцатилетний Бруни шел рядом с учителем с большой трубкой во рту.

В Тенишевском училище во время перемен разрешалось курить в специально отведенной для этого комнате, но не в уборных. Думаю, что поэтому среди тенишевцев было меньше курящих, чем среди учеников других средних учебных заведений.

В Москве нас водили по музеям, но почему-то совершенно не показывали кремлевских соборов, несмотря на то, что нашим руководителем был учитель, окончивший Петербургскую духовную академию. Были мы и в Троице-Сергиевой лавре, но опять-таки ни одной службы там не отстояли. Закончилась эта экскурсия осмотром под Рыбинском мельниц фирмы Галунова. Единственный наследник этого многомиллионного предприятия – Ванечка Галунов (по прозванию Ванечка-булочка) был двумя классами старше меня. Добродушный и услужливый, он не любил отказывать, если кто-нибудь из учеников просил у него в долг.

«Сколько тебе?» – торопливо спрашивал он, засовывал руку в карман и вытаскивал оттуда пригоршню золотых.

К чести тенишевцев надо сказать, что никому не приходило в голову злоупотреблять щедростью Галунова. Галуновские фабрики – это было огромное предприятие. Баржи с зерном, пришедшие снизу, тянулись на несколько верст, ожидая своей очереди.

Ездили тенищевцы и на Урал, и на Кавказ (все за те же двенадцать рублей). Я в этих экскурсиях не участвовал.

Последняя моя экскурсия была в Малороссию. С тех пор прошло почти шестьдесят лет, а я все еще вспоминаю ее, как какую-то чудную солнечную сказку, солнечную потому, что в мае и в июне в тех местах, которые мы посетили, стояла чудная солнечная погода.

Киев мы осматривали подробно и долго, недаром руководителем экскурсии был наш историк Георгий Карлович Вебер. Как и всегда на экскурсиях, он очень заботился о том, чтобы экскурсанты были обставлены как можно лучше и чтобы им было показано как можно больше. Из Киева мы выехали на пароходе в Екатеринославль, чтобы оттуда спуститься до Каменки и затем проехать по порогам на лодках.

Мы ночевали на пароходе и затем утром разбрелись по всей палубе. Я стоял у перил с тремя приятелями и смотрел, как днепровские воды блестят на солнце. В это время к нам подошел человек, одетый по-простонародному, и начал расспрашивать нас об экскурсии. А затем неожиданно предложил нам указать руководителя, т. е. Вебера.

– А остальное я сам сделаю и с вами поделюсь, – оборвал он разговор, подмигивая нам.

Нам было не по четырнадцати, а по шестнадцати и семнадцати лет, и каждый из нас все сразу понял. Выждав некоторое время, я под каким-то предлогом отошел от группы и, как только зашел за трубу парохода, то пулей к Веберу.

Георгий Карлович выслушал меня очень внимательно, задал несколько вопросов, просил никому ничего не говорить, а только разыскать и послать к нему трех учеников, славившихся своей силой.

Днем мы подошли к Екатеринославлю. Видим, что наш Вебер сходит на пристань, но пароход не причаливает, а держится в отдалении от пристани. А через полчаса к пристани подъезжает на извозчике Вебер в сопровождении конвоя казаков. Оказывается, он съездил к губернатору, который и распорядился приставить к нему казаков.

Так мы с казаками и осматривали Екатеринославль и ночевали где-то в школе под их охраной.

На следующее утро мы спустились по Днепру до селения Каменка (верст десять от города). С давних времен это был лоцманский поселок, и без разрешения главного лоцмана было запрещено спускаться по порогам. Но оказалось, что он уехал в соседнее село на свадьбу. Мы бесцельно шатались по пыльным улицам и вдруг видим, что появился полицейский пристав. Оказалось, что его прислал губернатор, проверить, все ли у нас благополучно. Пристав был сильно на взводе, но держался хорошо, только разговаривал с нами слишком много. Ему главное надо было отправить нас из Каменки и поскорее вернуться в Екатеринославль, где у него вечером было свидание.

Мы слушаем представителя порядка, окружив его плотным кольцом, и начинаем громко смеяться.

– Что вы, дети, у каждого своя жизнь. Вот вырастете – поймете, – наставительно говорит он нам.

А потом, осмотрев рослых молодцев, собравшихся вокруг него, добавляет:

– Да, дети, конечно, дети, но большие дети.

Последний год училища участники этой экскурсии всегда повторяли это глубокомысленное замечание подвыпившего полицейского пристава.

Наконец старший лоцман появился, и приставу удалось отправить нас из Каменки задолго до вечера.

В лодке двенадцать гребцов. Старый лоцман стоит на корме с длинным веслом, уходящим в воду. Он попыхивает своей трубкой и зорко смотрит вперед. Течение быстро усиливается. Гребцы держат весла на весу. Впереди мы видим поседевший бурный Днепр – это первый порог «Дид». Мы уже летим к этим буранам и только в самый последний момент замечаем перед собой сравнительно узкий канал с обложенными камнями отлогими берегами. Рулевой иногда подает команду, и то правые, то левые гребцы опускают весла в воду. Лодка влетает в канал, и мы видим наклонную плоскость воды.

«Заметьте время проезда», – коротко кидает нам Вебер.

Мы пронеслись по каналу длиною в один километр с лишним в течение одной минуты пятнадцати секунд.

Этот канал был сооружен еще в Екатерининские времена. Он давал возможность проводить через пороги неглубоко сидящие баржи. В настоящее время нет ни канала, ни седых буранов «Дид», все поглотил Днепрострой.

Проезд через остальные пороги, а они тянутся на несколько десятков верст, отстоя друг от друга версты на три – пять, был не такой эффектный. Однако мы проходили совсем рядом с подводными камнями, вокруг которых пенилась вода. В одном месте пришлось совершить зигзаг, при очень стремительном течении.

Я не помню, сколько времени заняла эта поездка. Но мы не ночевали в дороге, значит доехали в тот же день.

Ниже порогов расположена Хортица, где когда-то находилась Запорожская Сечь. Оттуда мы отправились осматривать немецкую сельскохозяйственную колонию, созданную еще, кажется, в конце восемнадцатого века. Какое богатство, какое изобилие плодов земных, какой порядок и чистота. У нас на севере тоже были старые немецкие и латышские колонии. Хозяйство у них было значительно выше, чем у окружающих крестьян. Но с колонией на Хортице их нельзя было сравнить.

В немецкой колонии мы пробыли, вероятно, два дня, а потом в г. Александровске (теперь Запорожье) мы погрузились в поезд, чтобы ехать осматривать Донецкий бассейн.

На вокзале было довольно много народу, но вдруг среди толпы я заметил человека, предлагавшего нам ограбить Вебера.

– Георгий Карлович, он здесь, – опять сообщил я встревоженным голосом.

– Теперь не тронет, только не оставляйте меня одного, – ответил Вебер.

Больше мы этого типа не видели, и осмотр шахт в Донецком бассейне прошел совершенно спокойно и был очень поучительным.

Мы возвратились в Петербург и разъехались на каникулы, чтобы с осени начать последний год в училище. Последний семестр прошел почти незаметно, было несколько полууниверситетских предметов, как то политическая экономия и законоведение. Гиппиус продолжал читать лекции по литературе. Мы уже посещали студенческие балы.

С волнением прошли выпускные экзамены, после которых состоялся традиционный ужин с преподавателями. После этого ужина мне пришлось отвозить домой некоторых одноклассников.

А на будущий год полная растерянность в высших учебных заведениях, где мы были предоставлены сами себе. Многие из нас не раз вспоминали об училище, где все было твердо установлено.