Январь 1920 года. Белые отступают на Новороссийск. Тихий портовый город превращен во всероссийский кошмар, усиливающийся еще суровой зимней погодой. Время от времени дует норд-ост, обледеняющий все кругом. Поезд ген. Врангеля, находящегося не у дел, стоит на путях в самом порту, почти на молу. Кажется, что один из порывов бешеного ветра сбросит вагоны в ледяное море.

В Новороссийске собрались, в нем прижались к морю все, кто спасался от красных войск – гимназисты и кадеты, гимназистки и институтки, какие-то тыловые военные части, гражданские чиновники разных управлений Вооруженных сил Юга России, бывшие царские министры, бывшие представители либеральной оппозиции, журналисты всех оттенков, профессора, инженеры из Донбасса. В сторону Новороссийска тянутся унылыми зимними степями целые обозы.

Мой знакомый офицер Ген. шт. останавливает один из таких обозов уже недалеко от города. Его ведет старик-калмык. На подводах видны женщины, дети.

– Куда вы едете, зачем вы едете? – кричит офицер.

Калмык внимательно смотрит на него и отвечает:

– Тебе хорошо, снял погоны и красным не узнать, что ты полковник. А у меня и моих родичей морды кадетские, сразу разберут.

Донские калмыки были известны своими антибольшевистскими настроениями. Они восстали на Дону против советской власти одни из первых.

Вся эта масса растерянных, испуганных людей как-то ютилась в переполненном Новороссийске, ожидая своей участи.

В городе сыпняк. Смерть косит направо и налево, не разбирая своих жертв. Ее помощники – вши, не укусят, можно не заболеть, укусят, надо ждать, кажется, пять дней – инкубационный период.

Офицеры и военнообязанные должны ехать в Крым. Для женщин, детей и негодных к военной службе англичане предоставляют суда и организуют эвакуацию в Константинополь.

На рейде появляются громады британских линейных судов. Батальон английской армии марширует по улицам Новороссийска, чтобы показать существование военных властей. А по ночам на улицах стрельба, и только редкие офицерские патрули напоминают о том, что белая власть еще не исчезала. Эти же малочисленные патрули не допускают в город «зеленых», бродящих по склонам гор, окружающих Новороссийск. «Не допускают» – это неверное выражение, просто присутствие в городе незначительных вооруженных офицерских отрядов умиряет агрессивный пыл «зеленых».

Боевые белые части отступают на Новороссийск, чтобы потом погрузиться на пароходы и доплыть до Крыма.

Часть моей семьи, мать, отчим и жена уезжают в Константинополь. Я же задерживаюсь дней на семь – десять, чтобы сопровождать П. Б. Струве. Наконец мы погружаемся на пароход Добровольного флота «Саратов», который идет в Константинополь. На пристани английский контроль, не пускающий военнообязанную молодежь. Чтобы не доказывать мое полное освобождение от воинской повинности, меня проводит по сходням на пароход знакомый английский генерал.

«Саратов» переполнен. Многим пришлось устроиться в трюмах. Нам дают крохотную каюту. Настроение у нас сверх мрачное, тем более что пришлось в Новороссийске отправить в больницу нашего компаньона Сер. Сер. Ольденбурга.

Среди пассажиров и особенно пожилых полковников и генералов было очень озлобленное настроение против членов Особого совещания при Главнокомандующем Вооруженными силами Юга России (министров). Кто-то требовал кого-то выселить из каюты и предоставить ее их семьям. Но на пароходе помимо капитана есть военная власть – комендант, который и улаживает конфликт.

Струве старается не показываться на палубе, хотя он не имел никакого отношения к правительству ген. Деникина, и мне кажется, даже ни разу не был им принят.

В море нам все время попадаются английские и французские военные и торговые суда. Развеваются английские и французские флаги.

Стоим мы на константинопольском рейде довольно долго, говорят, что не то попадем в карантин, не то нам будут делать какую-то прививку. Профессор Военно-медицинской академии (кажется, Юревич) ходит среди пассажиров и возбужденным тоном уговаривает нас не позволять делать нам прививок – может оказаться очень опасным, привьют не то, что надо, – говорит он. В конце концов, нас выпускают безо всяких прививок.

Пароход окружают десятки лодок с торговцами, предлагающими за «царские» деньги разные товары, в общем, разную дрянь. Они принимают «донские» розовые десятирублевки за «царские», и пассажиры-беженцы, получив халву и рахат-лукум радовались, что им удалось обмануть греческих и турецких торговцев.

В Константинополе П. Б. Струве, кажется, остановился в посольстве. А я поехал на маленьком пароходике к своим на остров Принкипо, находящийся в Мраморном море, в полутора часах от Константинополя. Там собралась вся моя семья, моя мать, мой отчим и моя жена, эвакуировавшиеся из Новороссийска, а также моя сестра Соня и ее подруга Вера Моторнова, совершенным чудом спасшиеся из Одессы. С нами были несколько друзей.

Мой отчим был корреспондентом двух влиятельных лондонских газет. Его хорошо знали все английские власти – весь константинопольский район фактически находился под властью англичан, – и поэтому наша группа была в привилегированном положении. Мы жили на общих беженских основаниях, но на нас не распространялись некоторые ограничения, в частности, все мы могли когда угодно ездить в Константинополь, тогда как всем русским было предоставлено право ездить туда только несколько раз в неделю.

Ранняя теплая весна, кругом пышная растительность. Солнце сияет на тихих водах Мраморного моря. Все это невольно начинало расправлять наши души. Человек есть человек.

Я с отчимом или один ездил в Константинополь за сведениями. Восемь лет перед тем мы прожили целое лето на Принкипо, и я еще не забыл все ходы и выходы константинопольского района. Это помогло мне однажды выйти из полудраматического положения. Турки не исполнили какого-то распоряжения союзных властей, и в виде репрессалии было запрещено сообщение между азиатским и европейским берегами Босфора. Находясь в полном неведении, я как раз в день этого запрещения отправился в Константинополь. Наш пароходик причалил в Скутари на азиатском берегу, и шкипер заявил, что он не имеет права пересекать Босфор. В проливе стояли махины английских дредноутов и мелкие военные суда, наблюдавшие за тем, чтобы ни один пассажирский или торговый пароход не пересек его. Я нанял лодочника за повышенную плату и решил попробовать переехать через Босфор. Турецкий каюкджи[462] ловко лавировал между судами, кто обратит внимание на маленький ялик, и мы оказались в Золотом Роге.

Из Крыма приходили скупые и запоздалые сведения. Циркулировали волнительные слухи о том, что ген. Деникин передал командование ген. Врангелю[463]. Наконец эти слухи стали фактом. Кое-кто начал возвращаться в Крым. А вскоре мы узнали, что Врангель вызвал к себе Струве, и вслед за этим до нас дошло известие, что Струве назначен министром иностранных дел правительства ген. Врангеля. А скоро после этого мне сообщается, что Струве вызывает меня к себе в Севастополь.

На пароходе вместе со мной едут отец и сын Савицкие, тоже вызванные в Крым. Отец – черниговский земец, сын ученик Струве и будущий видный евразиец. Мы находились в каюте на четырех. Я и младший Савицкий лежали на верхних койках. Его отец внизу против него. Я дремал, когда меня разбудил выстрел. Оказалось, что молодой Савицкий нечаянно выстрелил, рассматривая револьвер. Пуля прошла над головой его отца и ударила в перегородку, по-видимому, в какой-то металлический предмет, так как перегородка не была пробита. Савицкий старший отнесся к этому с философским спокойствием, что же беспокоиться, опасность уже миновала. А сын пришел в очень нервное состояние и не мог успокоиться до самого Севастополя.

Севастополь весь был залит солнцем, когда мы подходили. На рейде в бухте стояли военные суда под Андреевским флагом. На улицах обычная толпа района расположения белых войск. У офицеров очень деловой вид. У помещения, где находился штаб Главнокомандующего, подтянутые часовые.

Я провел в Севастополе два или три дня, совершенно не помню, где ночевал, и не встретил никаких знакомых. Все время находился в гостинице, занятой Министерством иностранных дел. П. Б. Струве не изменился и не был похож на министра[464]. Но в его кабинет все время входили с докладами, и он быстро давал распоряжения и указания. Мои разговоры с ним были исключительно деловые. Только раз, оставшись со мной на короткое время вдвоем, он воскликнул приблизительно так:

– Какая судьба России. Если бы Врангель стал Главнокомандующим раньше, то, может быть, удалось бы предотвратить катастрофу. Боюсь, что теперь уже поздно. Но пока мы обязаны продолжать.

Струве вызвал меня, чтобы отправить меня кругом Европы (прямого сообщения через Польшу или Австрию еще не существовало) в Финляндию и там сговориться с героической молодежью относительно проникновения в Петроград и распространения там сведений о Белом движении под руководством Врангеля. Мне был дан миллион пятаковских рублей[465] для передачи его в Финляндии. Это были бумажные деньги, захваченные белыми войсками в Северной Таврии. Они не имели хождения в Крыму. Небольшой пакет был опечатан дипломатическими печатями, и я получил бумаги дипломатического курьера. Правительство Врангеля не было признано государствами, через которые я должен был проезжать, но былое имя России было еще так велико, что меня на всех границах пропускали как дипломатического курьера. В дипломатическом пакете у меня, по-видимому, находился незаконный груз, так как, поскольку я помню, существовало соглашение, запрещавшее перевозить таким образом деньги.

Я совершенно не помню, как я доехал до Константинополя. Вся наша большая группа на Принкипо уже разъехалась. Моя мать и отчим уехали во Францию. Меня ждала только моя жена.

Как мы условились раньше, явочным пунктом была квартира моего старого приятеля, одного из довоенных драгоманов[466] Российского посольства, Е. В. Максимова. Он въехал в свою старую квартиру в одном из зданий посольства. Максимов предоставил нам комнату и предложил оставаться у него сколько понадобится. Я надеялся выехать дальше через несколько дней, но вышло иначе. Максимов в своем широком гостеприимстве был довольно неразборчив и оказывал приют не только друзьям, но и незнакомым русским. Мой дипломатический пакет, в котором находился миллион советских рублей, лежал в моем незапертом ручном чемодане, находившемся в нашей комнате. Дня два я не заглядывал в этот чемодан, а когда его открыл, то пакета в нем не оказалось. Миллион рублей исчез. Все находившиеся в квартире не вызывали никаких подозрений, кроме одного вольноопределяющегося, который исчез. Его имя Максимов не знал. Максимов снесся с междусоюзнической полицией. Начались розыски, не давшие никаких результатов. Вероятно, молодой человек сел на один из транспортов, возвращавшихся с военными в Крым.

Эта кража меня очень взволновала. Я выяснил, что для покупки такой суммы в Константинополе необходимо несколько тысяч английских фунтов. Конечно, у меня таких денег не было. Через курьера военного представителя Врангеля, я снесся с Севастополем и довольно быстро получил ответ. Мне предлагали немедленно приехать в Севастополь за новым миллионом. Там в Министерстве иностранных дел и в финансовом управлении надо мной посмеялись и дали еще один миллион.

– Хорошо, что эти деньги у нас не имеют хождения, – сказал мне глава финансового ведомства. Думаю, что это был проф. Бернацкий[467], которого я знал лично, но возможно, что я ошибаюсь.

Мой отъезд обратно в Константинополь был назначен на английском военном транспорте. С вечера меня доставили в гавань и провели на дредноут «Генерал Алексеев». Я, сын корабельного инженера, впервые попал на военный корабль. По коридорам и трапам меня провели в маленькую каюту, и мне было сказано, что рано утром меня разбудят и доставят на ялике на английский транспорт.

В каюте была большая чистота. Белье на койке блистало своей белизной. Но меня давила абсолютная тишина, точно я попал в железную камеру тюрьмы. Ночью меня разбудил энергичный стук в дверь. Я вскочил, помня, что на рассвете меня должны разбудить. Однако в иллюминаторе еще чернела глубокая ночь.

– Вам пакет от начальника штаба Главнокомандующего для передачи в Константинополе ген. Агапееву[468] (надеюсь, что я не путаю фамилию), – раздался голос за дверью.

Я отворил дверь. Передо мной стоял бравый боцман, насколько помню, георгиевский кавалер.

– Приказано передать в собственные руки, – сказал он коротко, извиняясь за то, что пришлось разбудить меня ночью.

Меня заволновал этот пакет, запечатанный большими печатями. Мне представилось, что в нем содержится что-то очень важное, и я уже не мог заснуть до рассвета. Меня разбудили в назначенный час и быстро доставили на маленькой лодке на английский транспорт.

Я отъезжал от Севастополя ранним солнечным майским утром. Город, белые дома, церкви, корабли в гавани были освещены мягкими лучами восходящего солнца. Все было в какой-то прозрачной дымке и казалось ажурно-золотым, купающимся в фантастическом сиянии. В этом сказочном освещении я видел Россию в последний раз. Конечно, тогда мне не приходило и в голову, что я ее не увижу более пятидесяти лет, а может быть, и совсем не увижу. Такая мысль мне казалась бы тогда несуразно чудовищной. На ней не стоило сосредотачиваться.

На английском транспорте оказалось человек двадцать английских и французских офицеров в чине не ниже майора. Я был единственным русским, да еще штатским. Обстановка, конечно, была не беженская. Я уже забыл про белые скатерти на пароходах.

На следующее утро мы были в Босфоре. Километров за десять до Константинополя к нашему пароходу подошел междусоюзнический санитарный катер и предложил всем сойти на берег и взять душ.

Я увидел большую палатку, у входа которой стоял турок, говорящий по-французски. На мой вопрос, что с нами будут делать, он сказал, что всем придется войти в палатку, раздеться и выйти с противоположной стороны, а тем временем он откроет кран и на нас будет сверху литься вода. Вещи наши будут продезинфицированы в особой камере. Вся группа моих соплавателей стояла в стороне.

Я посмотрел на банщика и спросил его в упор:

– Сколько вы возьмете, чтобы не открывать кран, пока мы будем проходить через палатку?

Турок быстро пересчитал английских и французских офицеров и быстро ответил:

– По турецкой лире с каждого.

Я подошел к стоявшим и объяснил им положение. Все охотно согласились уплатить по лире, чтобы пройти «по морю, яко по суху».

Я сообщил турку о всеобщем согласии.

– Только необходимо, чтобы каждый помочил голову. Снаружи у выхода стоит французский военный врач и смотрит, у всех ли мокрые головы.

Я передал это союзным офицерам, считая, что их согласие обеспечено. Однако один английский полковник с короткими седеющими подстриженными усами заявил, что он ни в коем случае не намерен снимать своей фуражки и мочить волосы.

В результате каждый из нас сохранил лиру, но был облит теплой водой с головы до ног.

Все были возмущены упрямством этого английского полковника. Но общее возмущение ничего не изменило.