С нами вместе в купе итальянского поезда оказались два члена правления большого петроградского банка. Им удалось бежать в Финляндию, и теперь они спешили добраться до Ростова, чтобы приводить в порядок ростовское отделение своего банка.

Оба они нисколько не сомневались, что с юга пойдет восстановление хозяйственной жизни России, разгромленной большевиками и в тот момент очищаемой белыми войсками.

На вопрос моей матери, уверены ли они в быстром очищении России от большевиков, оба банковских деятеля, точно заранее сговорившись между собой, сразу ответили:

– Знаете, банкиры люди осторожные. Если уж мы так говорим, то так и будет.

В Константинополе нам удалось довольно быстро устроиться на грузовой пароход, шедший через крымские порты в Новороссийск.

Стояло солнечное крымское лето, и много публики было в садах и парках. Мало что напоминало Гражданскую войну, разве только английские офицеры в легких рубашках с короткими рукавами и в штанах с обнаженными коленями. Но они терялись в спокойной и даже по-летнему праздничной русской толпе.

Меня поразил только двуконный извозчик. Отвечая на наши вопросы, он сказал:

– Конечно, теперь куда лучше, все можно достать, а при советской власти ничего не было.

Потом, сделав паузу, он добавил:

– А только так не останется, они снова придут.

– Почему ты так думаешь, – сразу вскрикнули мы оба.

– Да так уж, поверьте мне, весь городской народ так думает.

Я полузабыл его слова, когда мы ехали в поезде через Кубань. У станций был вид далекого тыла фронта. Везде жизнь. Много военных. Казаки в черкесках ждут на платформах очередного поезда, сидя на своих седлах. Всюду кипящая жизнь и порядок.

Я вспомнил, как год и восемь месяцев перед этим я пробирался через затихшую Кубань и тогда думал, что на ней никогда не восстановится жизнь.

Но вот произошло чудо.

Мы не остановились в Екатеринодаре, так как спешили в Ростов, куда сравнительно недавно переехал весь правительственный Екатеринодар. Моего отчима в Ростове не оказалось, так как он вместе с начальником английской военной миссии ген. Хольманом объезжал фронт. Мы сразу попали в большую казенную квартиру Ратькова-Рожнова, которая оказалась своего рода проходной казармой для лиц, состоявших в правительстве ген. Деникина (находившегося в Таганроге), ближайших их сотрудников и родственников. Через эту квартиру постоянно мелькали М. М. Федоров[459] и Н. И. Астров, которые, вероятно, останавливались в ней на ночь, когда приезжали из Таганрога с ночевкой в Ростов. В ней жил кузен хозяина квартиры со своей женой А. Н. Ратьков-Рожнов, двое сыновей которого погибли в боях с большевиками. Через эту квартиру все время мелькали главным образом штатские люди, связанные с Белым движением, но появлялась и военная молодежь, по тем или иным делам приезжавшая в Ростов с фронта. Мы там прожили несколько дней и перевидали много народу. У всех, начиная от членов Особого совещания при Главнокомандующем (правительство) и кончая студентом-вольноопределяющимся, приехавшим в Ростов, чтобы оформить свое производство в прапорщики, было совершенно твердое убеждение в неминуемую и скорую окончательную победу над красными войсками. Иногда спорили только о сроках. Более сдержанные люди сомневались в том, что Москву удастся занять до Рождества.

Такое настроение объяснялось и оправдывалось вестями, поступавшими из районов боев. Белые армии быстро катились на север. Были взяты Царицын, Харьков, Киев. За Харьковом последовал Курск, двигались в направлении Орла.

Войска были воодушевлены бурными встречами населения белых воинов. Освобождение от советской власти каждого города превращалось в настоящий праздник. Бросали на их путь цветы, целовали командиров частей.

Мой приятель, капитан (а может быть, уже полковник) л.г. Павловского полка Михаил Евгеньевич Жибер однажды рассказал мне, позже уже в Париже, как он был послан от гвардейского отряда в сопровождении трех или четырех подчиненных квартирьером в Киев.

Они въезжали в город очень осторожно, так как из него вышли еще не все красные части. А на другом конце широкой площади уже маячили украинские гайдамаки в своих театральных костюмах. Однако, завидев людей с русскими погонами на плечах, украинцы поспешно ретировались. Проезд же кап. Жибера через киевскую площадь был сплошным триумфом. Ему целовали сапоги в стременах, его самого и его людей забрасывали цветами. В конце концов, их убедили верхами въехать в зал, где происходило собрание, приветствовавшее белых русских воинов.

Их было только четверо, а их части еще находились за Днепром.

Когда много лет спустя, в эмиграции, я убеждал ныне покойного Жибера записать эту сцену, то он, с некоторым оттенком раздражения, говорил:

– Нет, зачем, все равно из этого ничего не вышло, и я теперь только парижский шофер такси, а ведь мог бы закончить свою жизнь в России, освобожденной нами от большевиков, начальником дивизии.

Мой отчим, появившийся в гостеприимной квартире Ратькова-Рожнова, был полон рассказов о делах на фронте и о настроениях белых войск. И он, и его генерал остались очень довольны тем, что видели там, где белые сражались с красными. Они признавали, что большевики многочисленны, но как-то этому не придавали большого значения. Они находили, что дух белых прекрасен и что их порыв вперед нисколько не ослабевал.

Таково было мнение в начале сентября двух наблюдательных англичан – моего отчима, очень опытного журналиста и английского генерала. Мой отчим говорил по-русски, как русский. Генерал Хольман давно изучал русский и знал его довольно хорошо.

Их рассказы о настроениях на фронте совпадали с тем, что мы слышали в Ростове. Эти настроения очень ярко переданы в телеграмме моего отчима, появившейся в лондонском «Таймзе» еще 18 июня, т. е. до приезда моей матери и меня в Ростов.

Он писал:

«Екатеринодар неподражаем (правительственные учреждения еще тогда не переехали в Ростов, и это относилось ко всей территории, занятой белыми). Представьте себе половину военного министерства, половину Вестминстера (парламент и правительства) и Флит стрит (улица в Лондоне, где помещаются редакции больших газет), скучившиеся вместе, скажем в Таунтоне (небольшой город в южной части Англии). Все эти люди спят по три человека в комнате. Они одеты как попало и на них нерегулярная форма. Но они заняты освобождением Англии. По виду это некоторые растерянные жители Петрограда и Москвы, оказавшиеся на казачьей земле. В действительности же здесь центр Крестового Похода. Многие знакомые, которых я встретил, сильно изменились. Они разорены в финансовом отношении. Они не знают, где находятся члены их семейств. Но здесь царит поразительный дух, походный дух, дух Крестового Похода. Бывают неудачи, но они скорее физического, чем морального характера… Энтузиазм распространяется по всему фронту и приносит победу за победой. Быстрота продвижения вперед поистине дикая…»

Ген. Хольман предложил нам свою большую квартиру, реквизированную для него в самом центре Ростова, куда мы втроем скоро и водворились. Сам генерал постоянно был в разъездах и на этой квартире появлялся редко, но оставил в наше распоряжение своего денщика.

Через эту квартиру все время мелькали английские офицеры, отправлявшиеся в русские боевые части в качестве инструкторов для обучения наших офицеров обращению с английским боевым снаряжением, от танков до пулеметов. Кроме небольшого авиационного отряда, никаких английских войск на нашем фронте не было.

Эти английские офицеры-инструктора встречались у нас с русскими офицерами. Из-за языка общение было нелегким. Но они считали себя союзными боевыми товарищами белых русских. Улыбки не сходили с их лиц, а разговоры из-за языковых барьеров ограничивались главным образом хлопаньем друг друга по плечам.

Такое же дружественное отношение проявил ко мне английский майор, проживший у нас на квартире в Ростове несколько дней, когда много лет спустя после катастрофы он встретил меня на лондонской улице. Он сразу заставил меня побывать с ним в нескольких лондонских пивных.

Мою мать довольно скоро привлекли к участию в работе в каких-то правительственных комитетах для обсуждения вопроса по улучшению осведомления Запада о событиях в России. Я же почти сразу поступил в правительственный отдел пропаганды с определенным заданием составления радиосводок по-французски для передачи их на Запад.

Сводки эти я составлял ежедневно, отправляя их в Таганрог на просмотр штабом Главнокомандующего. Оттуда, как мне говорили, они посылались в Екатеринослав (теперешний Днепропетровск), где по тогдашним временам находилась мощная радиостанция. Но мне никогда не удалось узнать, доходили ли мои радиопередачи до стран Запада.

Нас совершенно случайно разыскала наша приятельница Вера Моторнова (впоследствии Жибер), кавалер двух Георгиевских медалей. А вскоре за ее появлением нам дали знать, что на вокзале в вагоне командира казачьей бригады находится больная брюшным тифом Тамара Дроздова.

Обе они были сестрами милосердия на большой войне в том же передовом санитарном отряде, где служил и я. Вся моя семья была с ними в самых приятельских отношениях.

Моя мать не побоялась перевести больную Тамару Дроздову на нашу квартиру – брюшной тиф при принятии некоторых мер предосторожности считался не заразным. Подруги соединились. Но Вера работала в военном госпитале на Кубани и не считала себя вправе бросить эту работу. Тамара после выздоровления собиралась вновь отправиться в какую-либо боевую часть. Но сперва нужно было поехать в санаторию для окончательного выздоровления.

Однако вышло иначе. Между мной и Тамарой вспыхнул бурный роман. Трудно это объяснить, но это так. Я уже писал выше, что в течение почти пяти лет я и Тамара иногда неделями жили под одной крышей и сидели за одним столом, но совершенно не обращали внимания друг на друга. И вдруг теперь, почти через пять лет…

Она уехала в санаторию в Анапу, где находилась часть ее семьи, чтобы после выздоровления повенчаться там со мной.

В Ростове и в тылу фронта как будто все шло своим чередом. А на фронте белые войска продвигались вперед, очищая от большевиков все новые уезды. Думаю, что только в конце октября или в ноябре стали появляться первые сведения о красной кавалерии и о том, что в некоторых местах фронта советской кавалерии удавалось заходить в тыл наших частей.

Но вначале этому не придавали никакого значения даже лица, стоявшие близко к власти. Достаточно сказать, что в двадцатых числах ноября моя мать поехала в Харьков на местный съезд партии Народной Свободы и вернулась оттуда благополучно. А, кажется, через неделю красные уже были в Харькове.

Я в это время отправился в Анапу на черноморское побережье, чтобы обвенчаться с Тамарой Дроздовой. На Кубани было совершенно спокойно, как, конечно, и в сонной Анапе. Все были твердо уверены, что неуспех на фронте носил совершенно временный характер и должен был быть скоро ликвидирован.

В Ростове уже осенью я осматривал вновь сооруженный блиндированный поезд[460] с надписью на нем «На Москву». Осматривавшие его со мной люди выражали сожаление, что на нем им лично не удастся въехать в Москву.

После свадьбы мы еще прожили около месяца в Ростове в квартире английского генерала. Каждый продолжал заниматься своим делом.

Под давлением главным образом красной кавалерии белые отступали, но до последнего момента все были уверены, что это был только временный отход и что положение будет восстановлено. Со дня на день ожидали ликвидацию продвижения красных на юг. В наших официальных телеграммах неоднократно сообщалось, что тот или другой генерал одержал победу над красными. Вероятно, это было так и победы местного характера одерживались, но они не отражались на общем положении дел.

Падение Ростова было совершенно неожиданным даже для нас, стоявших в центре событий.

За день до эвакуации Тамара снесла белье в стирку, а потом его пришлось брать мокрым из прачечной и совать в какие-то мешки. Никто в Ростове не ожидал такой быстрой эвакуации. Даже мы ничего не знали, а к нам тянулись связи и от англичан, и из штаба Главнокомандующего.

Не помню, как мы добрались до вокзала. Кто нас туда отвез? Перед вокзалом и на вокзале была огромная толпа. Не помню также, кто провел нас через эту толпу с нашими вещами на платформу. Несомненно, что какие-то военные, но по знакомству или по наряду?

Мы вошли в вагон, отведенный английской военной миссии, и там разместились с удобством. А вся платформа сплошь была залита людьми, стремящимися сесть в поезд (или поезда), чтобы уехать из Ростова по направлению Владикавказа. Необходимо было добраться до Батайска, который был расположен по ту сторону Дона, а мост через реку начинался почти при выходе со станции.

Особо красочный вид был у пожилой дамы, для которой кто-то принес ее кровать на платформу. Она легла на ней под одеяло и спокойно лежала.

По коридору нашего вагона все время проходили знакомые английские офицеры, среди которых был и сам ген. Хольман. Наш поезд не двигался, и мы так провели ночь в стоявшем вагоне. На следующее утро вокзал был неузнаваем. Платформы опустели и по ним прохаживались капитаны и полковники с винтовками за плечами. Оказалось, что на вокзал прибыл штаб ген. Кутепова. Его начальник быстро водворил порядок.

Но поезд продолжал стоять. Британские офицеры начинали проявлять признаки беспокойства. Я был занят бритьем головы моей жены, у которой после тифа выпадали волосы. Кто-то из английских знакомых офицеров заглянул в наше купе и с удивлением отпрянул назад.

Уже после полудня я попросил у ген. Хольмана две бутылки виски. Он с удивлением взглянул на меня. Я объяснил, что, может быть, мне удастся ими соблазнить машиниста. Ведь нам необходимо было только пересечь мост через Дон и добраться до Батайска.

Я пошел к паровозу и показал машинисту бутылки, сказав, что одну дам ему сейчас же, если он пообещает тронуться не позже чем через полчаса, а вторую уже в Батайске.

Поезд тронулся в указанный мною срок. Мы добрались до Батайска, а машинист получил две бутылки виски. Отход поездов от Батайска был уже более спокойным.

Даже моя мать, сидевшая в углу купе и ни с кем не разговаривающая, улыбнулась, сказав мне:

– Ты это ловко придумал.

Я пишу воспоминания, а не размышления о событиях, и совершенно не касаюсь вопроса о том, почему произошла катастрофа. Скажу только, что при некоторой степени диспропорции сил сторон противник, обладающий значительным численным превосходством, в конце концов, побеждает. Эта победа может прийти не сразу, но шансы на нее растут все время. Недаром Наполеон как-то сказал:

– Les gros bataillons ont toujours raison[461].

Этого, по-видимому, не учли ни наше командование, ни английские военные наблюдатели, ни осторожные политики, забывая, что на севере под Орлом тонкая цепочка наших сдерживает массовые атаки красных войск. Но для белых это оказалось свыше их сил. Поразительно еще, что белым генералам удалось сохранить эти войска и отвести значительную их часть к Черному морю.