После бегства из Петрограда в Финляндию вместе с П. Б. Струве (в начале декабря 1918 года) мы добрались до Лондона. Была середина 1919 года. Я плыл из Бергена в Норвегии в Ньюкасл. Струве дал мне единственный экземпляр сборника «Из глубины»[446], который он захватил с собой (недавно этот сборник был переиздан в Париже). Лежа на верхней койке в каюте, я читал этот сборник. А когда в Ньюкасле мое ими неожиданно было выкрикнуто чуть ли не первым, я так заторопился, что забыл книгу в сетке каюты. Когда на пристани я спохватился, было уже поздно. Стюард выбросил книгу в море. Я был в отчаянии.

Дело в том, что обычно вызывали пассажиров с парохода по очереди: сперва англичан, потом граждан союзных стран, после этого всего всех остальных и потом уже бывших союзников, а в то время бесподданных русских антибольшевиков. Потому-то я и расположился спокойно читать книгу, когда наш пароход пришвартовался к пристани. Оказалось же, что честному бывшему императорскому вице-консулу (кажется, Клапье де Колонг) по просьбе моего отчима, Г. В. Вильямса, было дано распоряжение из российского посольства оказать мне помощь, а может быть, и двум Струве, если они ехали со мной. Авторитет российских консульских представителей был еще настолько велик, что меня вызвали к иммиграционным властям в самом начале.

В Англии я раньше никогда не бывал. Английский язык знал плохо (хотя и перевел уже на русский одну английскую книгу). Дома у нас говорили только по-русски.

Попав уже в сумерки на огромный, плохо освещенный железнодорожный вокзал, я стал искать билетную кассу, твердо зная, что билет по-английски «тикет». Велико было мое удивление, когда я нигде не увидел надписи «тикетс», а зато всюду были книжные киоски с надписями «Book here». И то, что я принял за книжные киоски, были билетные кассы.

В Лондоне стояла хмурая и дождливая погода. Январский утренний туман обволакивал все. Кругом было сыро и темно. Подземка мчалась бесконечно долго. Я сел на «внутренний круг» и думаю, что объехал Лондон два раза. Побродив с альпийским мешком, с которым я переходил финляндскую границу, по улицам и улочкам, я попал к своим. Мать, сестра и отчим были больше чем рады моему появлению. Ведь одно время они считали меня погибшим. Однако расспросы обо мне самом скоро кончились и начались подробные расспросы о положении в России. Меня удивило, насколько мои не представляли обстановки в России, и только там я понял, как она отличалась от обстановки в Англии и вообще в любой нормальной стране.

В Лондоне были трудности еще почти военного времени. Перемирие было заключено только два месяца назад. Кое-чего не хватало. Выбор товаров еще был плохой. Но мне, конечно, казалось, что снабжение просто превосходное, и некоторые вещи меня очень удивляли. Так, например, когда член Палаты Общин сэр Самуэл Хор[447] (будущий министр) позвал нас обедать в ресторан, то я все удивлялся, как его карман может выдержать, на мой взгляд, роскошный обед. Мать и отчим, главное, конечно, отчим, были в самом центре англо-русских событий. В Архангельске с августа находились британские войска. Но главное, где-то в тайниках правительственных верхов обсуждался вопрос о более широкой помощи русским белым армиям. Мой отчим, Вильямс, кроме своей журналистской работы, постоянно выступал на разных завтраках, собраниях и совещаниях с представителями правительства, указывая на необходимость оказания более широкой помощи белым. Его считали большим знатоком России и его мнение принимали во внимание.

Мои жили сперва в меблированных комнатах, но потом взяли меблированную квартиру с довольно поношенной обстановкой. В этой квартире перебывало очень много англичан всех положений, интересующихся русской проблемой, а также русских. В то время (как, впрочем, и позже) до Лондона добрались по преимуществу русские верхи, несколько титулованных и гвардейских семей, крупные чиновники, включая и министров, несколько генералов и адмиралов. Все эти русские постоянно совещались между собой, а иногда совещания бывали и англо-русскими. Нередко эти совещания происходили на квартире моей матери.

Утром она садилась за письменный стол и, немного наклонив голову, писала своим четким почерком, отрываясь только для того, чтобы заглянуть в годовой комплект «Речи», который она привезла с собой из Петрограда, или же в разные брошюры, тоже привезенные из России. Вероятно, в марте русский текст ее книги о первом годе русской революции «От свободы к Брест-Литовску» был готов, а к апрелю ее муж проредактировал английский текст, и вскоре английский том появился в продаже[448].

В первый приезд я пробыл в Лондоне пять месяцев. Я внимательно наблюдал за большой лондонской жизнью, в которой, несмотря на четыре года войны, еще ощущались отблески века королевы Виктории[449]. Положение моего отчима сразу дало мне возможность увидеть видных английских политиков, журналистов и писателей. Однако я до какой-то степени проходил мимо них или смотрел на них и оценивал их только с одной точки зрения – пользы делу борьбы с большевиками.

Мой главный интерес был направлен на это дело, и вся моя жизнь за эти пять месяцев была так или иначе связана с ним. Я хорошо понимал, что Лондон превращается или превратился уже в центр русской акции. Это отражалось даже на внешних подробностях жизни. Постоянно происходили какие-то русские собрания, иногда в здании российского посольства и с участием англичан. Из Парижа постоянно приезжали русские общественные деятели и военные. Во главе российского посольства в то время стоял К.Д Набоков (дядя писателя). Это был русский патриот, стремившийся всячески помочь русскому делу. Он полностью предоставил здание посольства для разных собраний и приемов. Там собирались военные, дипломаты и русско-еврейская деловая интеллигенция. Помню торжественный прием, устроенный в честь греческой королевы Ольги Константиновны.

На улицах можно было встретить русских офицеров в форме, и как-то на одной из центральных улиц Лондона я увидел два автобуса с молодыми русскими офицерами. Оказалось, что их привезли показывать столицу Англии из Нью-Маркета, где находился русский офицерский резерв для Архангельского фронта.

Но самым эффектным было появление генерала Лазаря Федоровича Бичерахова[450]. Впервые мы увидели его в театральной ложе. Это был молодой генерал с чертами горца. Он был весь в орденах и окружен чинами своего штаба, тоже в орденах. Бичерахов был осетин, терский казак, служил сперва в корпусе генерала Баратова, потом отделился от него и отобрал у красных Баку, чем были очень довольны англичане. Но он оказался очень недогадливым и причинил англичанам много хлопот. Они поторопились дать ему какой-то высокий орден и отправить в Англию.

Позже, когда мы уже познакомились с ним, он передал нам список чинов своего штаба. Я запомнил только два имени, как они значились в этом списке, а именно: полковник Йорк де Санта Анна (в русской форме с Георгиевским крестом на груди), участник всех последних семнадцати кампаний, и капитан Ганнибал, потомок Пушкина (повторяю, так он и значился в списке, переданном нам). В Лондоне Бичерахов давал в дорогих ресторанах роскошные завтраки и обеды, а когда истратил все свои деньги, то весь штаб разбежался. Один из его офицеров методом кавалерийской атаки отбил у кого-то красавицу русскую балерину и женился на ней.

Бичерахов был недюжинный и даже во многих отношениях блестящий казачий офицер. Он, вероятно, был очень пригоден к гражданской войне партизанского типа. Но после взятия Баку он больше не бывал на территории России и скромно жил в разных странах Европы. Лично он был очаровательным человеком и завел себе друзей даже в совсем чуждой ему среде. Уже значительно позже, по рекомендации своих русско-французских друзей, он под видом рядового казака попал во Францию в имение одного маркиза для обучения верховой езде его детей. Все члены семьи маркиза полюбили этого «казака», но, конечно, считали его низким служащим. Однажды местный мэр попросил у него документы и обнаружил, что он генерал, имеющий высокие французские и английские ордена. Мэр с тревогой сообщил об этом маркизу, и было решено держать это открытие в тайне. Маркиз не хотел, чтобы его соседи знали, что тренером его детей был русский генерал. Так Бичерахов и остался у маркиза на положении низшего служащего.

Из-за красочной фигуры Бичерахова я отклонился от моих воспоминаний о Лондоне в тот период.

С февраля моя работа и деятельность моей матери сосредоточилась около «Комитета освобождения России». Это учреждение просуществовало четыре или пять лет и было создано на десять тысяч фунтов, полученные проф. М. И. Ростовцевым от русского финансиста Н. X. Денисова. Главной целью этого комитета было осведомление англичан о русских событиях. Комитет состоял из русских и англичан. В него входили П. Н. Милюков, проф. М. И. Ростовцев[451], моя мать А. В. Тыркова-Вильямс, Шкловский-Дионео[452], мой отчим Г. В. Вильямс, известный английский промышленник Уркварт, у которого были большие дела в России, и еще разные лица. Проф. М. И. Ростовцев жил с женой в Оксфорде до того, как переехать в Америку. Павел Николаевич Милюков приехал в Лондой осенью 1918 года и оставался в нем до того как переехать в Париж в 1923 году (а может быть, в 1922 году), чтобы занять пост редактора «Последних новостей». Комитет сразу приступил к изданию информационных бюллетеней на английском языке и к печатанию брошюр по разным вопросам. (Позже комитет начал издавать ежемесячный журнал, тоже по-английски), в котором писали русские и англичане. Бюллетень было поручено редактировать Шкловскому-Дионео, я в нем писал на разные темы. У нас было несколько переводчиков, которые и переводили наши русские тексты. Помню, что я написал обзор положения на фронтах Гражданской войны. Из осторожности, до представления его Дионео, я показал свой обзор генералу Ген[ерального] шт[аба] Б. В. Геруа[453], который похвалил его и сказал, что любой офицер Генерального штаба написал бы не лучше.

Позже я стал писать экономические статьи на разные темы, главным образам, о русском сырье и о том, как советская экономическая политика отрицательно отзывалась на производстве. Комитет посылал мои статьи в разные английские специальные журналы, и они почти всегда печатались. Весной была получена просьба от английского командования в Архангельске или в Мурманске печатать в Лондоне для войск газету, так как на месте типографские возможности были ограничены. Первый номер «Рассвета» был напечатан и отправлен на север. Редактировал эту газету П. Н. Милюков, а я был секретарем. Но потом выяснилась нецелесообразность этого предприятия, так как газета шла из Лондона в Россию слишком долго.

Работа для Комитета задерживала меня в Лондоне. Я понимал ее полезность, но стремился отправиться в Россию, где видел Добровольческую армию в период ее зарождения.

К весне, когда широкая помощь армии Деникина была решена Англией, то среди англичан, с которыми я общался и которые имели отношение к русскому вопросу, почувствовалось более определенное настроение. Сэр Самуэл Хор устроил большой прием в честь Сазонова, приехавшего из Парижа по каким-то дипломатическим делам. В Париже бывший императорский министр иностранных дел Сазонов[454] председательствовал в Совещании российских послов, располагавших значительными суммами.

В нашей квартире замелькали английские офицеры, назначенные или ожидавшие назначения на юг России. Чувствовалось, что и мы скоро двинемся туда.

Вероятно, в мае мой отчим Г. В. Вильямс получил предложение от двух газет – «Дэйли Кроникл» и «Таймса» – отправиться на юг России их корреспондентом. Он вскоре выехал на место службы. Моя сестра, в качестве сестры милосердая, получила командировку сопровождать английский медицинско-санитарный груз, отправлявшийся вокруг Европы в Новороссийск. Мать просила меня сопровождать ее в поездке через всю Европу до Константинополя и оттуда в Новороссийск.

Я был командирован русскими военными представителями в Лондоне для доклада о положении в Англии штабу Главнокомандующего Вооруженными силами Юга России. Британское военное министерство снабдило меня особым пропуском и даже выдало мне удостоверение на право ношения оружия. Мне необходимо было получить французскую и итальянскую транзитные визы, для проезда в Таранто на юге Италии, где мы должны были погрузиться на греческий пароход, шедший в Константинополь. Однако получение французской транзитной визы заняло около месяца. Потребовалась особая протекция для получения такой визы. Мой случай не был исключением. Французы в то время просто отказывались ставить визы на паспорта русским подданным, кем бы они ни были выданы. У меня лично, поскольку я помню, был паспорт, выданный Британским министерством внутренних дел.

Мать и отчим ликвидировали все в Лондоне. Они считали, что возвращаются в Россию насовсем.

Мы все очень торопились домой в Россию и стремились только к одному: принести как можно больше пользы делу борьбы с большевиками.

Огромное большинство русских и ответственных англичан, членов правительства и обеих палат, а также промышленные круги не сомневались в том, что советская власть падет. Но были и сомневающиеся, среди них прежде всего премьер-министр Ллойд Джордж, правительство которого решило оказать широкую помощь Деникину. Рабочая партия яростно требовала прекращения интервенции. Она была в меньшинстве в Палате Общин, но оказывала давление на общественное мнение. Когда Белую армию постигла неудача и когда как раз нужна была твердая союзническая поддержка, то эти сомневающиеся подняли голову и начали кампанию за соглашение с большевиками. Их возглавлял сам Ллойд Джордж, у которого было «влеченье – род недуга» к Ленину. Он считал, что если ему дадут возможность встретиться с Лениным, то он убедит советского диктатора в неправильности занятой им позиции.

Как только, наконец, была получена для меня французская транзитная виза, я сразу выехал в Париж, где меня ждала мать.

В российском посольстве на рю де Гренелль кипела бурная деятельность. Посла Временного правительства В. А. Маклакова[455] разрывали на части. Все от него чего-то требовали, многих надо было устраивать. Некоторые видные общественные деятели, в том числе П. Б. Струве, жили в посольстве. В то же время надо было принимать разные русские делегации и вести ответственные раз говоры с представителями правительства Франции. В Париж только что приезжала делегация с юга России в составе генерала А. М. Драгомирова[456], Н. И. Астрова[457] и графини С. В. Паниной[458]. У них были очень ответственные поручения от генерала Деникина, в выполнении которых должен был принимать участие и В. А. Маклаков. Он порой хватался за голову и не знал, за что приняться. Я сам видел это в посольстве.

Мою мать разыскал Савинков, которого, я думаю, она раньше никогда не встречала, и пригласил нас обедать в какой-то дорогой ресторан. Обед был сервирован в отдельном кабинете. Стол был в цветах. Распоряжался всем господин в форме морского офицера, уже преклонных лет. Я случайно знал, что он был исключен из российского флота за какую-то историю. У Савинкова он состоял кем-то вроде правителя дел, или, во всяком случае, заведующего приемами. Кроме нас и этого господина в форме морского офицера за столом сидели два французских генерала и, кажется, три полковника. Разговор шел о высшей политике и о необходимости военной помощи белым. Моя мать спокойно и умело вела беседу, а как только мы остались одни, она рассмеялась и сказала мне:

– Этот Савинков все форсит перед французскими генералами из-за Гарольда Васильевича (мой отчим). Хотел показать свои высокие английские связи. Смех, да и только!

Мы торопились в Таранто на юге Италии, чтобы сесть там на большой пароход, совершавший тогда рейсы между Италией и Константинополем. Все другие пути еще не были восстановлены, а мы хотели как можно скорее попасть в Россию, на территорию расположения Вооруженных сил Юга России, т. е. белых армий.