Мы приехали в Петроград в ноябре.

Мой город – город, в котором я вырос и учился, и провел всю юность, произвел на меня потрясающее впечатление. Я не боюсь употребить это заношенное определение, потому что я именно был потрясен видом Петрограда. За четыре года войны и революции я видел много страшного – сотни раненых, только что доставленных из боя, умирающих среди них, я видел толпы обезумевших солдат, готовых броситься на своих командиров, я видел, как зарождается гражданская война, когда вы идете по городу и не знаете, где друг, а где смертельный враг, я видел бесноватых лидеров большевизма, находившихся на свободе и распоряжавшихся миллионами человеческих жизней – я почти физически ощущал в них антихристово начало. Я видел на фронте разрушенные города и деревни. Вместе со своими современниками, а главное сверстниками, я переживал глубокое потрясение падения великой Империи, крушение всех надежд, национальный позор. Я уверен, что у нас, молодежи, реакция на это была гораздо острее, чем у людей более зрелого возраста.

Страшная завеса уже приоткрывалась перед нами. Мы уже увидели то, что простым смертным лучше не смотреть, куда лучше не заглядывать. Потом большевики в течение всего своего владычества над Россией все больше и больше поднимали эту завесу и с каким-то особым сладострастием старались показать людям сатанинские стороны человеческой души. Вернее, не стороны души – ибо от природы у человека нету сатанинских сторон, а результат обработки ее злыми силами, ужасную глубину этого воздействия злых сил на людей. Даже обуянные бесовством люди, такие как большевики, не решаются и не смеют сразу и резко приподнять эту страшную завесу. Они приучают людей к ужасам и поднимают ее постепенно.

Тогда это поднятие завесы только начиналось. Нам, правда, казалось, что мы увидели все. У нас не было достаточного воображения, чтобы представить себе, что за ней можно увидеть. И хорошо, что не было. Нас, русских людей, покинувших Россию в самом начале большевистского владычества, Бог избавил увидеть и испытать на себе то, что испытали и испытывают в Советском Союзе наши несчастные подъяремные[437] соотечественники. Мы об этом знаем только с их слов, а не как участники и жертвы.

Но и самое начало было очень страшно. Когда человек к этому не подготовлен, то его восприятие острее и ярче. А потом многое притупляется и даже начинается приниматься как вещь самая обыкновенная и порой даже неизбежная, как «привидение самое обыкновенное».

Но для нас это еще не были обыкновенные призраки и привидения. Наши души еще сопротивлялись и не хотели с ними мириться и принимать их как действительность.

И вдруг мой родной город превратился в туманное привидение, в серый призрак без движения. Но ведь он реальность. Это он, Санкт-Петербург – Петроград. Да, несомненно, это он, это его улицы и проспекты, сады и парки, дома, мосты и памятники. Да, это они, и в то же время не они, их очертания и обличья, но это не они. С них что-то слетело и от них что-то отлетело. Остался только застывший призрак.

Было бы легче, если бы я раньше не знал его живым.

Одиннадцать месяцев перед тем я оставил Петроград сумасшедшим, бурлящим безумием, наполненным сбитыми с толку вооруженными людьми, грязным, противным, но еще живым. А теперь это был мертвый город. Больной умер. Людские толпы исчезли. Все затихло. Петроград замер. Не в ужасе ли перед тем, что творилось в его Империи?

Мертвым кажется гранит набережных. Мертвы Дворец, Сенат, Крепость. Окаменел Петр. Только Нева в своем хмуром осеннем величии напоминает о русской стихии, о том, что не так легко ее поработить и уничтожить до конца.

Жалобно дует заунывный ноябрьский ветер вдоль пустых улиц, на которых год перед тем бурлили солдатские серые толпы. Летом на пустых площадях уже появилась трава. Тут и там виднеются ее засохшие остатки. Извозчиков стало совсем мало, и только мчатся по улицам автомобили с седоками в черных куртках или в защитных шинелях. На Невском еще есть прохожие, еще не все магазины заколочены. Но чем дальше от Невского, тем меньше людей на улицах и тем боязливее они пробираются по улицам своего города.

Набережные и Сенатская площадь совсем пусты, и как бы с удивлением озирается по сторонам «гигант на бронзовом коне». Прах расстилается кругом него. Как поднять ее из этого праха? Как снова вдохнуть живой дух в град Святого Петра?

Это кажется невозможным. Бежать, бежать поскорее из него. Забыть, что видел. Бежать туда, где живые люди, а не испуганные тени.

Ведь это совсем близко. Там, на севере, в двадцати пяти километрах на финляндской границе – англичане. Так нам сообщают друзья, у которых связи повсюду. Эти сведения они получили из красного штаба. Там считают, что англичане близко, под боком.

Но за четыре месяца настроение у красных правителей изменилось. Англичане не пришли сразу, значит, их что-то задерживает, значит, у красных сохранился шанс удержаться. Значит, надо действовать. А действовать для большевиков всегда означало и означает зверствовать и терроризировать население. Массовый советский террор в Петрограде начался в августе после убийства Урицкого студентом Петроградского университета Каннегисером[438]. Начался он с расстрела пятисот заложников во главе с четырьмя великими князьями[439]. И потом, чем больше расстреливали, тем им самим становилось страшнее, и поэтому тем яростнее делался террор.

Над застывшим Петроградом носилась черная тень Гришки Зиновьева-Апфельбаума. Не думал тогда этот отвратительный субъект, какую страшную участь готовит ему судьба – быть убитым теми, для которых он заливал Петроград кровью.

Мы с Петром Бернгардовичем остановились у нас на квартире, на квартире моей матери, которая уже с марта была в Англии. Сын П. Б. – Глеб остановился где-то в другом месте.

Нашу квартиру охраняла друг нашей семьи моя учительница немецкого языка, уроженка Митавы. Она хорошо знала Струве, но просто и твердо сохранила тайну его фальшивого паспорта. Для нее он стал Николаем Васильевичем Белицаем. О том, что Белицай не Белицай, не подозревал даже ее сожитель, красавец унтер-офицер л.г. Волынского полка, прослуживший два года в Ставке в полку георгиевских кавалеров. В момент нашего приезда в Петроград он уже служил в красном штабе и был очень высокого мнения о своем советском начальнике, каком-то Ильине-Женевском[440]. Это, впрочем, не мешало ему по вечерам писать очень простодушные солдатские, но и правдивые, а потому ценные, воспоминания о государе. В Могилеве он постоянно нес караулы у помещения, в котором находился Николай II. И отзывался бывший гвардейский унтер-офицер о своем бывшем царе с глубоким почтением. Советский режим он воспринял как-то странно, почти непонятно.

Он прекрасно сознавал, что не укараулил царя и что его новые начальники его убили. Для него не было сомнения, что они сидят не на своем месте. В разговорах с нами он этого не скрывал. Но в то же время принимал то, что есть – служил, как привык служить в армии уже больше шести лет. Такой человек одинаково мог стать и коммунистом, и даже по службе чекистом, а если бы обстоятельства изменились, то снова бравым и верным сверхсрочным гвардейским унтер-офицером. Последнее, несомненно, ему было бы больше по душе, чем первое.

Через год Лидия Адольфовна, моя учительница немецкого языка, умерла в нашей квартире от тифа. Я не знаю, какая судьба постигла этого великана-гвардейца. Я не помню его имени. Может быть, теперь он уже советской гвардии генерал-полковник, но также возможно, что этот крестьянский сын погиб где-нибудь во главе антисоветского крестьянского повстанческого отряда.

Сколько было таких. Ко мне, как к белому журналисту, такие являлись в Париже и приносили свои длинные, порой очень интересные, исповеди.

В Петрограде становилось все труднее с продовольствием. К голоду большевики приучали население постепенно. Все сильнее затягивались кушаки. Охранительница нашей квартиры очень хлопотала вокруг нас. Для нас всегда и все у нее находилось. Она готова была нам всячески помочь и хорошо знала наши планы бегства. Как она сама хотела попасть домой, к матери, но не попала.

А в городе с едой было трудно, очень трудно, даже для тех, у кого были деньги. Продовольствия в лавках становилось все меньше и меньше. Только почему-то повсюду стояли бочки с янтарной кетовой икрой. Конечно, она была еще старых завозов. С мясом было совсем плохо. Развелось очень много новых закусочных, в их витринах виднелись на маленьких тарелочках скомканные неаппетитные котлеты. Для среднего обывателя цены даже на эти котлеты были недоступны. А по общему убеждению, многие из них были из собачины и кошатины.

Я однажды решил пообедать на Владимирском проспекте около самого Невского проспекта, т. е. в центре Петрограда. Советская столовка была очень грязная. Очередь перед кассой, где продавали билетики на суп и второе. Очередь перед раздатчицей блюд. Становлюсь и вижу, что передо мной все приготавливают не то три, не то пять рублей. Оказывается, это залог за вилку и ложку. Увы, мне не повезло. Когда я подошел к «супочерпательнице», то все ложки уже были розданы.

– Что же мне делать? – естественно, спрашиваю я.

– А мне какое дело, хлебайте без ложки, – следует обычный вежливый советский ответ.

Я решил купить ложку. Но в самом центре Петрограда я ложки не нашел.

От коммунистов-материалистов быстро исчезали все материальные предметы. И за тридцать пять лет своего разбойничьего хозяйничанья в России им так и не удалось создать такие условия, при которых ложка или гвоздь не являются сложным вопросом, а самым дешевым товаром в лавочке за углом.

В настоящее время ложек у них нет, так же как их не было в начале их темного владычества.

Я ходил по городу, ничего не опасаясь. Струве же выходил с большой осторожностью, главным образом по вечерам.

Однажды он рискнул даже выйти средь белого дня, чтобы встретиться в Академии наук с С. Ф. Ольденбургом. Возможно, они говорили о сохранении архива Союза освобождения.

Он совсем перестал выходить после того, как где-то, кажется в переполненном трамвае, он встретил своего доброго знакомого проф. Пергамента, который на весь вагон радостно сказал своему спутнику:

– Смотрите, Петр Бернгардович Струве, – и бросился его приветствовать. Мы встречались с членами антисоветской организации. Руководящую роль в ней играл член Государственной Думы Петр Васильевич Герасимов[441]. Одним из его ближайших сотрудников был Георгий Исакиевич Новицкий, ныне общественный деятель в русском Нью-Йорке. Они вели самоотверженную работу, ежедневно рискуя быть арестованными и расстрелянными.

Герасимов ненавидел большевиков острой ненавистью. Его тяготила не сама опасность его работы, а пребывание в мертвом Петрограде. Ему так хотелось вырваться. Он постоянно говорил, что завидует нам. Мы его звали бежать вместе, тем более, что он сам считал, что появление политических деятелей по ту сторону границы имеет большое значение. Он торопил бегство Струве. Сам же считал, что его пребывание в Петрограде еще было нужно. Еще почти год он нес эту работу, пока не был пойман и расстрелян. Во всяком случае, несомненно, что он умирал с сознанием, что боролся против них.

Как и все мы, Петр Васильевич считал, что песенка большевиков спета, и удивлялся, что англичане не входили в Петроград из Финляндии. Наш переход через границу задерживался, потому что в организации только что произошел провал по одной из линий. Надо было переждать.

Тогда я решил действовать самостоятельно. Все петербуржцы ездили в окрестные деревни выменивать свое барахло на скудные продовольственные продукты. Я достал из комода какие-то вещи и отправил молодого студента[442], приставленного к нам Организацией, в направлении финляндской границы, только не в сторону Белоострова, а восточнее вдоль вновь открытой железной дороги[443], на Грузино, лежащее на границе между Белоостровом и Ладожским озером.

Он вернулся на следующий день и сообщил нам, что сговорился с пограничным жителем о переводе нас в Финляндию.

– А, может быть, он нас отведет в чеку, – заметил я.

– Гарантий нет, но не похоже, слишком уж он торговался со мной о цене, – засмеялся мой приятель.

Я решил рисковать и сказал Струве, что переход организован и все готово.

Тяжело было прощаться с Герасимовым. В последний вечер он долго сидел у нас. Видно было, что ему не хочется уходить. Так было странно мне видеть его и Струве тихими в нашей гостиной, где я привык видеть их говорливыми и оживленными.

– Эх, господа, уйти, что ли, с вами? – сказал Герасимов.

– Конечно, идем, – сейчас же предложил я. – Там на всех дела хватит.

– Нет, нельзя мне, взялся за гуж, так не говори, что не дюж, – горько улыбнулся Петр Васильевич, привычным жестом вытирая носовым платком свой вечно потевший лоб.

– А вы настаивайте, чтобы там торопились, – продолжал он, – Чем дольше будут задерживаться, тем труднее будет. Летом их можно было взять голыми руками. Теперь они уже окажут некоторое сопротивление. Они все время усиливают свою оборонительную организацию.

Это были последние слова, которые мы слышали от Герасимова.

Было решено, что Глеб Струве с нами не идет и что мы постараемся ему сообщить о переходе.

Нас было трое, Петр Струве, я и молоденький студент. Раз я не называю его имени, значит, пока не следует называть. Мы взяли с собой только по малюсенькому чемоданчику. У меня был за спиной рюкзак.

Поезд отходил с Охтинского вокзала часов в десять вечера. Мы боялись строгого контроля, но его совсем не было. Мы, конечно, ехали в пригородные деревни за продовольствием. Через сорок минут мы вышли на заснеженной станции. Там нас ждали розвальни. Куда он нас вез по полям и перелескам? А вдруг прямо на советский пограничный пункт. Ехали больше часу. Остановились у низенькой избы, где нас ждали, и даже напекли в нашу честь лепешек, которые мы с удовольствием ели.

Было уже за полночь, когда мы двинулись в путь. Наш проводник взял с собой сына-подростка. У обоих были топоры за поясом. Наш северный крестьянин не выходит в лес без топора за поясом. Я-то это хорошо знал, а Струве на топоры покашивался.

По условию мы должны были заплатить деньги только по переходе границы. Проводник обещал перевести нас в два часа. Но, в общем, он водил нас по лесу не меньше шести часов. Мы шли по целине, но снег был неглубокий. Иногда наш проводник останавливался и прислушивался. Два раза он заставил нас минут по пять пролежать на снегу. Уверял, что где-то близко проходил советский патруль. А может быть, это было сделано только для важности. Струве устал и, несмотря на свои 49 лет, шел с большим трудом. Время от времени мы его вели под руки.

Наконец мы вышли на поляну. Уже начинало светать. Проводник спросил нас, боимся ли мы белых финнов. Мы, конечно, сказали, что не боимся. А он боялся, потому что они назад не выпускали. Поэтому он дальше не хотел идти.

– Вон там перейдете через ручей, потом напрямик до большой сосны. От нее и будет видна сторожка[444]. В ней финский пограничный пункт. К ним и идите, ежели их не боитесь, – пояснил он нам.

Выхода не было, приходилось выполнять его указания. Он нам настолько внушил доверие к себе, что мы даже дали ему записку к нашим в Петрограде.

Позже он перевел Глеба Струве и Г. И. Новицкого и других.

Ручей, отделявший нас от сосны и заветной сторожки, был покрыт льдом. Я ступил на него и провалился. Пришлось из забора вытягивать длинные жерди и устраивать переход. Нашли сосну и издали увидели сторожку.

– Вдруг чекистская застава? – мелькнуло у меня в голове.

Я подошел к сторожке один и не без волнения постучал. Мне открыл дверь финский солдат и сразу заговорил со мной по-немецки. Оказалось, что финскую пограничную службу несут так называемые финские егеря. Эта часть было составлена из финнов, которые во время войны бежали в Германию и там были не только обучены немцами военному строю, но и соответственным образом препарированы немцами.

Никаких англичан нигде не было.

Часа через два нас отвезли на санях в какие-то казармы. Там мы ночевали и на следующее утро были отправлены на десять дней в карантин в Териоки[445]. Это было 9 декабря 1918 г.

В советской России у меня никогда не бывало страшных снов. Но тут, уже на финской территории, в первую же ночь у меня был страшный кошмар. Мне снилось, что я попался в чеку и никогда не выйду из нее.

Казалось, ничто меня не может заставить вернуться в мрачное царство большевиков.

Я был просто удивлен мужеством Георгия Новицкого, когда он через несколько дней после бегства в Финляндию согласился снова отправиться в Петроград с важным поручением.

Припоминаю, как бурно радостно мы его встречали, когда он возвратился к нам после этого своего похода.

Было это уже в Выборге, где я оставался некоторое время у моего отца.

В январе 1919 года я со Струве уже плыл из Норвегии в Англию. А его сын Глеб последовал за нами, кажется, немного позже.

Через восемь месяцев, обогнув всю Европу, мы приехали в Новороссийск на территорию Вооруженных сил Юга России, которые тогда вели большое наступление против большевиков, и казалось, что падение советской власти очень близко.

Но вышло иначе.