Я не узнал Струве, когда мы с ним встретились на вокзале. Вся его осанистость исчезла с его бородой. Передо мной стоял растерянного вида бритый человек с очень маленьким подбородком. Он был в черных кожаных штанах и куртке, и это одеяние придавало ему совершенно нелепый вид. Он резко выделялся среди серой однообразной вокзальной публики. Несколько хороших желтых чемоданов иностранного происхождения, стоявшие вокруг него, еще больше выделяли его из толпы.

Мы ехали с Петром Струве вдвоем, из предосторожности без его сына, Глеба, который должен был следовать за нами.

Вокзал был полон красноармейцами, отправлявшимися на север. Перед входом на перрон проверяли паспорта, но никаких особых разрешений для выезда из Москвы не требовалось.

Так как у меня было удостоверение от комиссариата, что я еду на отдых в Новгородскую губернию, то мы решили двинуться на Вологду через Петроград. План у нас был самый простой – заехать как можно дальше на север и там ждать англичан. У нас не было ни малейшего сомнения, что до зимы они продвинутся далеко на юг. У англичан был огромный военный престиж. Казалось, достаточно будет объявить, что по железной дороге двигаются англичане, как перед ними все разбежится. Обо всем этом, конечно, мы неоднократно разговаривали с английскими агентами в Москве. Некоторые из них придерживались совершенно такого же мнения и считали, что английские батальоны смогут продвигаться из Архангельска на юг прямо в поездах. Другие были более сдержанны, находя, что быстрое продвижение в глубь огромной страны будет рискованным. Надо думать, что донесения посылали в Лондон и те и другие… А всякий военный центр всегда склонен прислушиваться к более осторожным донесениям.

Во всяком случае, мы лично не сомневались, что до зимы англичане займут Вологду, а может быть, продвинутся еще дальше.

Я повез Струве к друзьям в самый северный угол Новгородской губернии. Ехали мы совершенно спокойно и в спальном вагоне международного общества. При вагоне еще находился услужливый проводник, который по утрам еще подавал пассажирам чай и извинялся, что он без сахару. В Петрограде мы не вышли из вокзала, а только пересели на Северную железную дорогу.

В пути нам попадались матросские отряды. Вид у матросов был зверский, оружия на них висело очень много. С невооруженным населением такие отряды, конечно, могли воевать очень успешно. Но для любой регулярной армейской части они не могли бы быть серьезным противником.

Никаких армейских частей по пути нам не попадалось. А уже прошло недели две с тех пор, как англичане высадились в Архангельске, и еще больше с момента их высадки в Мурманске.

Большевики не были еще в состоянии организовать оборону. Пока все ограничивалось огромными плакатами, расклеенными на станциях. Многие из них были подписаны Троцким. В них были и призывы, и угрозы. Кончались они всегда угрозой немедленного расстрела в случае неисполнения содержавшихся в них предписаний. Населению внушалось, что оборону против «захватчиков-империалистов» организовывал Троцкий. Никаких других имен нигде не упоминалось. Да их и не знали. Известно было только, что Ленин сидит в Кремле, а Троцкий где-то действует против англичан. Через тридцать шесть часов после нашего выезда из Москвы мы были в северной русской глуши. В наемном тарантасе на паре лошадей мы ехали верст сорок до маленького именьица друзей[428].

Как красив русский север в конце лета и ранней осенью.

«Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса»[429].

Вероятно, когда мы ехали, еще не было разнообразия осенних красок. Они появляются позже.

Перед нами сразу раскрылись северные русские дали – зеленый лесной океан с редкими плешами – лугами и полями да серебряной рекой. Кругом стояла обычная тишина русской деревни. Так странно было думать, что где-то позади остались Москва и Петроград, уже застывший от ужаса перед волной советского террора.

Неужели они смогут всколыхнуть эту тишину и нарушить тысячелетний ритм жизни. Вон направо по пашне идет крестьянин. Через плечо у него берестовое лукошко. Уверенными привычными движениями он захватывает горсти семян из лукошка и веером раскидывает их перед собой. Мы в одном из самых древних углов Руси. На некоторых из этих полян, может быть, в течение целого тысячелетия такие же люди, в такой же одежде, из таких же лукошек и такими же движениями, раскидывали семена хлебов. Другие поляны появлялись позже. Лес выкорчевывали и расчищали землю. Может быть, эти поздние поляны были созданы в пятнадцатом веке, когда земледельцы селились вокруг только что возведенных церквей, еще совсем сырых и не крашенных.

Работа по созданию пахотных земель среди лесов шла столетиями и не прекращалась до самой революции. Что произошло потом, я не знаю. Во всяком случае, во многих местах на севере России заливные луга под Советами затянуло лозняком.

Мы были приняты самым радушным образом и в ожидании завоевания нас англичанами поселились в этой тихой, стоявшей в стороне усадебке. Ее обитатели, культурные русские помещики, еще жили по-старому. Земли у них почти не было, крестьянам не на что было зариться. Жили они не доходами с этого именьица, их и не было, а тем, что лежало в банках на другом краю России. Доживали денежные запасы и питались со своих огородов, своими курами и молочными продуктами от нескольких коров.

В этом тихом уголке мы прожили больше месяца. Вскоре к нам присоединился Глеб, который потом все время находился поблизости от нас.

Шумы города – очень жуткие шумы осовеченного города – доходили до нас, но какими-то приглушенными, точно это были отзвуки событий, не имевшие к нам никакого отношения. Из Петрограда приезжали члены семьи и друзья и рассказывали нам об ужасах советского террора.

Никаких определенных сведений о войне, о фронте, о продвижениях англичан на юг у нас не было. По прямой линии мы находились километрах в пятистах к югу от фронта или от того, что тогда называлось фронтом. Иногда до нас доходили какие-то смутные слухи о событиях, даже слухи сенсационные. Так, например, как-то распространился слух о прорыве не то белого русского, не то английского отряда, который якобы подошел совсем близко к нам. Слух этот оказался совершенной выдумкой. Но к таким слухам прислушивались не только мы, но и крестьяне. Среди ближайших наших соседей совершенно не было крестьян, сочувствовавших большевикам. Наоборот, несколько молодых крестьян – все бывшие унтер-офицеры и двое из них георгиевские кавалеры, с котомками за плечами отправились на север «к англичанам». Все они выросли на глазах хозяйки усадебки и считали ее совсем своей. Они советовались с ней о подробностях своего далекого похода.

Население северных губерний приблизительно к северу от линии железной дороги было убеждено, что в скором времени оно окажется под покровительством иностранных войск. Городская интеллигенция боялась говорить о своих надеждах, крестьяне же совершенно не скрывали своей радости. Распространялись самые невероятные слухи. Отряды англичан уже видели недалеко от Белозерска или Тотьмы, когда на самом деле они были верст за пятьсот к северу. Находились очевидцы. Говорили о горах продовольствия, привезенных союзниками. Кооперативные организации уже готовились вступить в торговые сношения с англичанами. Крестьяне с трудом терпели «советский прижим» и с часу на час ждали, что советская власть рухнет. А союзники не шли.

«Урожай нам хотят дать собрать, – поясняли крестьяне, – богатство наше берегут. Вот уже уберемся с хлебом и овсом и придут».

Пришел сентябрь, и крестьяне нашли другое оправдание задержке прихода союзников.

«Дожди идут, трудно сейчас им двигаться, вот подмерзнет – придут», – говорили они.

Да и советские военные власти были совершенно уверены, что они придут. Каждое передвижение под Архангельском вызывало панику в Вологде.

– «Теперь начинается, наконец, союзники решили перейти в наступление. Мы пропали. Надо свертываться и уходить».

В сентябре или октябре союзники заняли какую-то деревню в устье реки Ваги, впадающей в Северную Двину верстах в 200 от Архангельска и в 500 от Вологды. Телеграф каким-то образом перепутал и сообщил, что занята Усть-Вологда в 50 верстах от Вологды. Вологодские большевики, не проверив даже этого сообщения, быстро стали складывать свои пожитки и удирать из города.

В некоторых местах крестьяне отправляли своих сынов на север. Мне пришлось встречать таких странников и даже видеть их проводы. По большей части это были офицеры из крестьян или бравые унтеры. С котомками за плечами через леса пробирались они за сотни верст к белым. Дома перед уходом глава семьи благословлял такого странника на доброе дело.

Наше присутствие в усадебке не вызывало ни любопытства, ни удивления соседей крестьян. Все кругом привыкли, что к нашим хозяевам постоянно приезжают гости. Но с нами, конечно, крестьяне разговаривали более осторожно. Не то чтобы опасались нас, а зачем говорить с чужими без надобности.

В доме была прекрасная библиотека, и Петр Бернгардович буквально накинулся на книги. Он перечитал все, что было на полках, и особенно накинулся на Пушкина[430]. По вечерам в гостиной шли обычные интеллигентские разговоры, главным образом о «путях и судьбах отечества» Струве нам сказал, что это выражение Ленина.

Деревня еще жила своей обычной жизнью. Продовольствия было сколько угодно, начинал только ощущаться недостаток в мануфактуре, да и то ее еще доставали без особого труда, если не в городе, то у лавочников в больших селах.

Иногда можно было забыть, что произошла революция, что в Питере происходит уже что-то апокалиптическое. И эта тишина жизни, вероятно, действовала на нас убаюкивающе. Внутреннее напряжение ослабевало. Мы осели и сидели, не шевелясь в ожидании прихода освободителей. А они не появлялись. Желтели и краснели деревья, и потом начался усиленный листопад. Краски лесных горизонтов уже менялись. Среди темной зелени сосен и елей уже появлялись целые рощи золотистых цветов всех оттенков.

В конце сентября или начале октября я забеспокоился. Где же англичане? Что же нам делать? Пока не истек срок данного мне отпуска, я поехал на разведку, чтобы понять, куда следует двинуться. Как только я добрался до линии железной дороги, сразу пахнуло войной, фронтом, большевизмом, террором. Тело России было еще здорово, а все ее артерии, т. е. железные дороги и судоходные реки, были уже заражены.

Моя первая вылазка была в Белозерск – древний живописный городок, дома которого подходят к самому краю плоского берега Белого озера. Оно действительно белое. Солнце на нем играет не золотом, а серебром. Говорят, что это объясняется тем, что оно мелкое и песок на дне превращает солнечный свет в серебряный.

Белозерск совсем притих. Через него уже промчался страшный смерч чеки, навсегда выхвативший некоторых из его жителей. Городская интеллигенция сидела по своим углам и не могла дождаться прихода англичан. Никто не сомневался, что они придут. Спорили только о том, дойдут ли они до зимы, или придется ждать до весны.

Никаких путей из Белозерска на север я не нашел.

При возвращении назад пришлось ехать на пароходе по Шексне. Стиль этих пароходов волжский, только они меньше. В буфете первого класса еще были чистые белые скатерти, и вежливые лакеи подавали хорошую рыбу по-дореволюционному.

В городе Кириллове мы причалили к пристани.

Уездный город Новгородской губернии Кириллов назван в честь замечательного русского святого Кирилла Белозерского, основавшего там в XV веке монастырь.

Похожая на крепость, белела бесконечная монастырская стена. Я сидел в буфете первого класса, когда в волнении забегала пароходная прислуга и начала выпроваживать всех, находившихся в каюте.

Пассажиров первого класса было очень мало, и все беспрекословно покинули свои места.

– В чем дело? Я никуда не собираюсь уходить, – сказал я лакею.

– Вам же лучше будет уйти. На нашем пароходе отправляется в Череповец какой-то ихний (лакей сделал ударение на этом слове) начальник.

Приезжал сюда ловить в монастыре буржуев. Говорят, приказал расстрелять игумена и человек десять монахов. Ну и в городе тоже советские порядки навел. Нет, уж вы лучше, господин, ему на глаза не показывайтесь. Вам так спокойнее будет, – настойчиво сказал мне старый лакей.

Я находился в Новгородской губернии и вспомнил про мое удостоверение. Оно лежало у меня в кармане.

– Нет, я не собираюсь уходить отсюда, пока я не кончу обед. Мне обещали дать судака, – сказал я твердо.

– Как вам будет угодно, только чего бы не вышло, – покачал головой лакей.

Скоро в каюту вошел худощавый человек в кожаной куртке и высоких сапогах. На поясе у него висела кобура с револьвером. Почтительная свита сопровождала его.

За столик он сел один. Чины свиты остались стоять. Лакеи забегали вокруг него.

Советский начальник пренебрежительно что-то заказал, бросил вопросительный взгляд в мою сторону и начал громко беседовать со своими подчиненными на общие политические темы.

Это был некультурный и невежественный человек, упивавшийся своим положением местного советского сатрапа.

Все его почтительно слушали. Но когда он дошел до разговоров о заключении мира с Украиной и начал плести чушь с большевистской точки зрения, меня что-то дернуло и я резко вмешался в разговор.

– Вы ошибаетесь, товарищ, это было не так, а так-то, – перебил я его.

Мое замечание было так неожиданно, что он даже вздрогнул и, обернувшись ко мне сказал:

– Как это не так. Раз я говорю, значит так. Вы кто такой?

Все взоры повернулись в мою сторону. Лакеи с блюдами застыли на месте.

– Разрешите познакомиться – эксперт по торговым делам при советской делегации в Киеве, – отрекомендовался я, подходя к местному диктатору.

Все сразу изменилось. Он был так смущен, что, вероятно, ему даже не пришло в голову потребовать от меня бумаги – сколько их у меня было в кармане.

С этого момента он перестал главенствовать в каюте и только почтительно слушал меня.

В те времена чекисты и заплечных дел мастера еще не были уверены в своей власти. Они постоянно оглядывались, и еще ничего не стоило сбить их заносчивость и коммунистический гонор.

Конечно, мне не следовало ввязываться в разговор с ним. Но по молодости это вышло само собой. Самое трудное было от него отвязаться и не ехать с ним в Череповец, куда он меня усиленно звал.

Еще больше, чем в Белозерске, дыхание войны и красного тыла чувствовалось в Вологде. Там находилась постоянная чека, и чекисты забрали немало местных жителей. Первыми жертвами оказались молоденькие барышни, которые по неосторожности в феврале или в марте танцевали с секретарями посольств союзных держав, когда они находились в Вологде, проездом в Архангельск.

Много за эту осень в северных городах и деревнях пролилось крови. Ежедневно в вологодских, великоустюжских и вятских газетах печатались списки расстрелянных местными чрезвычайками.

В Вологде свирепствовал комиссар Кедров[431], говорили, что уже тогда он был сумасшедший, и усмиритель Ярославля штабс-капитан Геккер[432]. В течение марта и апреля в Вологде находились посольства союзных держав. Местные жители и особенно жительницы перезнакомились с чинами посольств. Устраивались танцевальные вечера. Вот за эти-то вечера в сентябре и октябре и расстреливали их мужей и братьев. Вылавливали всех, кого только можно было обвинить в устройстве заговоров, и быстро «ликвидировали преступников». В Вологде списки расстрелянных печатались каждый день, все же, по-видимому, вологодские советчики уничтожили меньше народу, чем их соседи.

В Вятке, например, действовала Уральская областная чрезвычайка, имевшая какое-то отношение к екатеринбургскому злодеянию. Она решила выместить на вятичах досаду своего бегства с Урала. Каждую ночь расстреливалось 15–20 очередных буржуев. Так продолжалось месяца два, пока даже большевики не нашли необходимым раскассировать эту чрезвычайку, почти сплошь состоявшую из уголовных преступников.

В уездах дело происходило еще проще. Расстреливали под любым предлогом. Людей ставили к стенке за взятки красноармейцам и за то, что они эти взятки не давали. За утайку хлеба и за продажу его по повышенным ценам. В городе Орлове Вятской губернии была расстреляна учительница французского языка, так как у нее был найден какой-то старый журнал с карикатурами на Ленина. На следующий день в платье этой несчастной ходила спутница красных палачей. В Тотьме было расстреляно много учителей, так как комиссарами оказались выгнанные когда-то из реального училища два ученика. В одном монастыре около Сольвычегодска была расстреляна вся братия, так как местный комиссар вспомнил, что все монахи – агенты контрреволюции. В Великоустюжском уезде помощник лесничего поехал с планами осматривать свой участок. Его задержали и расстреляли – зачем ездить с картами в район военных действий.

В городах было жутко. Никто не был уверен в своей судьбе. В девять часов вечера замирала жизнь. Нельзя было появляться на улице и зажигать свет, не опустив занавески. Только где-то на окраине раздавались залпы, и жители думали – кого сегодня. Пошли мобилизации. Началось, конечно, с буржуазии. Перехватали всех, кого только было возможно – офицеров, купцов, городскую интеллигенцию. Часть мобилизованной буржуазии была отправлена на «фронт» рыть окопы, а другая оставлена в городах для чистки казарм.

Была уже вторая половина октября, а я все еще не верил, что англичане до зимы не продвинутся дальше на юг. Поэтому я решил во что бы то ни стало пробраться как можно дальше на север и ждать их там.

В Вологде я вошел в сношение с каким-то советским учреждением и достал себе командировку для закупки дров вдоль железнодорожной линии Вятка – Котлас и дальше вверх по реке Вычегде. Мне хотелось посмотреть, нельзя ли от Котласа спуститься вниз по Северной Двине.

В учреждении по закупке дров мне дали помощника, бывшего подпрапорщика и георгиевского кавалера. Он, конечно, не подозревал мои намерения, а его присутствие было для меня даже полезно – у него был вид настоящего лесного приказчика, что закрепляло мой камуфляж.

До Котласа, через Вятку, мы доехали без происшествий. Чем дальше мы двигались на север, тем больше чувствовалась близость фронта, – хотя он и был еще за несколько сот верст впереди. Но на севере России, как и в Сибири, сотни верст не считаются большим расстоянием.

На Котласе находились очень строгие советские контроли. Но я сразу увидел, что там сидели люди совершенно неопытные. Я подружился с латышкой, которая заведовала главным контрольным пунктом. По обыкновению всех местных советских властей она мне жаловалась на каких-то местных большевиков, с которыми она что-то не поделила.

Никакие пароходы вниз по Двине уже не ходили. Но, посмотрев с холма на речное раздолье, я решил, что надо завести Струве или в Великий Устюг или же в Сольвычегодск и там ждать англичан до зимы.

На обратном пути, по настоянию моего спутника, мы остановились, на этот раз действительно по лесным делам на одной из станций между Котласом и Вяткой. От станции мы отъехали верст десять в село, где должны были переговорить о покупке дров. Нам отвели просторную светлую комнату во втором этаже. Но вместо переговоров я свалился со свирепой ангиной. У меня, вероятно, был сильный жар, и возможно, что я впадал в забытье. Мой спутник очень внимательно ухаживал за мной и почти все время оставался в комнате.

Дня через два я начал поправляться, и мой спутник спросил меня:

– А вы знаете, куда мы попали?

– Вероятно, к положительным людям. Смотрите, как все чисто кругом, – ответил я.

– Может быть, и к положительным, а только душители[433] они, – заметил мой подпрапорщик.

– Как это душители, какие такие душители? – спросил я привставая.

Оказалось, мы попали в сектантскую деревню. По их понятиям, человек не должен умирать собственной смертью. Когда они видят, что больному плохо, то к нему является старуха и душит его подушкой, наполненной песком. Это называется «красная смерть».

Как только моему спутнику рассказали об этом, он решил не отходить от меня, пока я был болен. Но я думаю, что это приятное удовольствие, быть задушенным подушкой с песком, предоставляется испытывать только членам этой тайной секты.

После долгих размышлений и колебаний мы со Струве, наконец, решили попробовать осуществить мой план, т. е. двинуться на север и там ждать англичан. Было очевидно, что то милое и тихое место, где Струве сидел уже почти два месяца, было так далеко от фронта, что не было никакой надежды, что до зимы там произойдут перемены. На зиму там оставаться было совершенно бессмысленно, тем более что из Москвы нами были получены определенные сведения, что чека разыскивает Струве. Кроме того оказалось, что жена П.Б. с двумя сыновьями проехала в Вятку, в надежде пробраться оттуда в Сибирь.

Мы выехали на Котлас уже поздней осенью. В те времена поезда по советской территории тащились очень медленно. За нехваткой паровозов составы были очень длинные и не всегда удавалось вытягивать их на подъемы. Где-то около Галича мы несколько часов простояли между станциями. Машинист делал отчаянные попытки сдвинуть состав с места и долго не соглашался, чтобы вызвали со станции добавочный паровоз. Но, в конце концов, ему пришлось уступить.

В Вятку мы приехали около девяти часов вечера. Шел холодный осенний дождь. Всем пассажирам было приказано покинуть вокзал. Они покорно направились к выходу. Но оказалось, что ввиду военного положения без особых пропусков ночью нельзя ходить по улицам. Пропуска же выдавались где-то в центре города. Как потерянное или преследуемое стадо, пассажиры сбились в кучу, не зная, куда им податься. Это была серая публика, интеллигентных лиц среди нее не было заметно. По станции расхаживали зверского вида чекисты, многие с нерусскими лицами. Как мне позже сказал дежурный по станции, это был какой-то особый отряд, присланный в Вятку из Екатеринбурга.

– Говорят, что они находились в Екатеринбурге во время убийства царской семьи, – шепотом пояснил мне железнодорожник.

Я опять ехал по лесным делам. Удостоверение у меня было в кармане. Поэтому я решил пойти к начальнику чекистского отряда и, объяснив ему, что при мне казенные деньги для закупки дров (деньги были не казенные, а наши, и думаю, что союзнические) я попросил его предоставить мне и моему помощнику (Струве) место для ночлега.

– Иначе я не отвечаю за суммы, находящиеся при мне, – заявил я с важным видом.

В результате мы со Струве всю ночь провели в комнате дежурного по станции. А несчастным пассажирам было отведено место на путях, где им милостиво разрешили простоять до рассвета.

Возможно, что мы были единственными контрреволюционерами среди всех пассажиров.

Повидавшись на следующий день с семьей Струве, которая жила в маленькой комнатке на краю города[434], мы с П.Б. выехали в Котлас и оттуда на пароходе в Великий Устюг.

Древний русский город со своими прекрасными церквями точно оцепенел от советского террора. Все было закрыто, лавки заколочены, улицы пусты. Было ясно, что нам в этом городе нельзя оставаться. Мы с трудом нашли номер в маленькой грязненькой гостинице с тем, чтобы уехать на следующий день. Струве стал снимать пальто, и я вдруг с ужасом заметил, что около внутреннего кармана на черной атласной подкладке желтыми буквами вышито «Struve». Не понимаю, как мы этого не заметили раньше. Я буквально прыгнул к двери, повернул ключ и кинулся спарывать желтые буквы.

Мы возвратились в Котлас и оттуда на маленьком пассажирском пароходике проехали в Сольвычегодск, который находится верстах в двадцати от Котласа на Вычегде. Вычегда впадает в Северную Двину верстах в десяти ниже Котласа. Значит, сперва надо было спускаться по Двине, а потом подниматься по Вычегде.

Огромный старинный собор доминирует над всем маленьким плоским деревянным городком, который больше похож на деревню.

В Котласе кипела тыловая жизнь, матросы, латыши, красноармейцы что-то выгружали из вагонов и грузили на баржи. А в Сольвычегодске было все тихо. Не очень чувствовалась даже советская власть, и поэтому город казался более живым, чем Великий Устюг. Хотя, вообще говоря, это была сонная провинциальная глушь. Каждая улица упиралась в низенький лесок, стоящий на болоте.

Мы поселились на краю города – перейти дорогу и ты в лесу. Решили там ждать до конца навигации. Мы все еще были охвачены мечтами о приходе англичан и не могли понять, почему они не появляются. Не матросские же отряды их могут задержать. Думаю, что мы пробыли в Сольвычегодске около недели. Мы старались поменьше выходить на улицу, сидели, скучали, томились и читали какие-то старые разрозненные журналы.

Шел дождь и уныло завывал осенний ветер, когда в дом резко постучались. Вошел вымокший милиционер и строго сказал хозяину:

– У вас тут приезжие проживают. Приказано их привести в милицию.

– Пойманы, – пронеслось у меня в голове и, заставив себя собрать все внутренние силы, я как мог спокойнее спросил милиционера:

– Кто должен с вами идти?

Он оглядел нас и, указывая на Струве, сказал:

– Сперва пусть старик идет.

Я видел, как Струве охватила дрожь, когда его уводил милиционер. Оставшись один, я начал обдумывать, что делать. Бежать сейчас же в лес? Но без оружия и без еды там пропадешь. Я не возил с собой револьвера, потому что его наличие с точки зрения большевиков уже являлось подозрительным. Я решил остаться и ждать. Час времени оказался очень долгим.

Наконец Струве возвратился. По его лицу я решил, что как будто не было ничего тревожного. Но в присутствии милиционера он не хотел ничего мне сообщить.

– Теперь вы со мной пожалуйте, – сказал мне советский страж порядка.

Было уже около одиннадцати часов ночи. Лил дождь. Я промок, пока дошел до милиции. У меня потребовали паспорт и, увидя мой возраст, очень строго спросили:

– Почему не на военной службе? Уклоняетесь?

Тут только я понял, что интересовались не Струве, а мной, да еще люди, не привыкшие властвовать. Я сразу перешел в наступление.

– Помилуйте, я здесь в командировке. При мне казенные деньги, а вы заставляете меня ночью являться в милицию. А призыву я не подлежу, и вот на каком основании, – я вывалил на стол все мои бумаги.

Передо мной извинились, и я уже один добрался до дому. Оказалось, что Струве допрашивали обо мне.

Ожидание в Сольвычегодске было не из приятных. Я ходил по учреждениям, делая вид, что хлопочу. Но городок малюсенький, все на виду и на нас под конец обратили внимание. Потащили в комиссариат, стали допрашивать, кто такие.

Часов в девять вечера пришел милиционер и потребовал сперва меня. Проверили документы и быстро отпустили. Потом повели моего компаньона.

Неужели его узнают? Холодная осенняя звездная ночь. Мы стояли на краю города у самого леса. Бежать? Но ведь этим только навлеку подозрение, если его задержат. Жду на улице. Тянутся долгие минуты. Наконец идут двое. Он свободен. Милиционер извиняется, что потревожил нас вечером.

После этого ночного происшествия мы решили как можно скорее уехать из Сольвычегодска. Все равно уже начинались заморозки, и мы потеряли веру, что англичане могут появиться до зимы. Когда мы спускались по Вычегде, то по реке уже шло сало[435]. Через Котлас мы проехали спокойно, и в вятском поезде было почти пусто.

Мы мирно спали вдвоем в купе, когда нас разбудил шум. Поезд стоял. В соседнем купе кто-то говорил взволнованным голосом с нерусской интонацией:

– Я главнокомандующий на Зырянском[436] фронте. Теперь я еду к самому тов. Ленину с докладом. Вы не имеете права осматривать мой багаж.

– Это нас не касаемо, кто вы такой будете. Раз не приказано допускать провозу продовольствия, значит, не полагается его провозить. А у вас тут два мешка с мукой, – возразил ему спокойный голос.

– Я буду на вас жаловаться. Покажите ваши документы, – высоким голосом кричал оскорбленный красный главнокомандующий.

– Я тебе покажу документы. Лучше замолчи. Все одно муку захватим. А не замолчишь – леса-то тут большие, пропадешь, никто и не найдет, – раздался другой голос.

Я вычеркнул спичку и видел, как Струве улыбается. Это было мое последнее впечатление о красном тыле.

Мы решились на отчаянный шаг – пробраться в Финляндию через Петроград.

В Петроград попадаем к концу ноября. Еще три месяца тому назад жизнь чувствовалась в северной столице, а теперь уже мерзость запустения. За это время Зиновьев превратил его в кладбище, населенное живыми мертвецами. На лица легла какая-то особая тень. Только в Совдепии я видел на лицах эти тени. На войне на лицах обреченных есть что-то спокойное и даже порой светлое. А здесь заживо погребенные. Какая-то понурость. Из людей выбит человеческий дух. Почему они позволили большевикам так издеваться над собой, позволили морить себя голодом? Почему на вокзалах ни разу не были перебиты продовольственные заставы? Почему только маленькая кучка лиц занята антисоветской работой, а остальные покорно жуют мякинный хлеб и чего-то ждут? Не большевизм сам по себе, а эта полная покорность всех слоев населения была для меня самым тяжелым в Совдепии.