История с регистрацией офицеров и их покорное поведение произвели неприятное впечатление на антисоветские элементы в Москве. Ничего определенного на эту регистрацию не возлагалось. Не было плана воспользоваться ею для захвата Москвы. Но были какие-то смутные надежды на то, что скопление большого количества офицеров в одном месте сможет вызвать какие-то события. Вся эта история лишний раз показывала организационную слабость активных антибольшевистских элементов. Психологически это объясняется очень просто. Каждый привык идти по своей дорожке и действовать своими методами. Нельзя было требовать от людей, привыкших к парламентской или общественной деятельности, или борьбе, сразу переключиться на деятельность и борьбу революционную.

Психология революционера и руководителя открытых выступлений в гражданскую войну не создается сразу. Для этого должна быть длительная подготовка. Не только члены парламента, писатели, журналисты, профессора и промышленники не могут сразу сделаться революционерами.

Даже первоклассные и бесстрашные офицеры, привыкшие водить своих солдат против пулеметов противника, теряются, если им необходимо действовать в обстановке гражданской войны и внутреннего фронта. В этой обстановке бывает неизвестно где враг, а где свой, и часто надо действовать вопреки всем принципам военного искусства. Для этого недостаточно лучших свойств офицера регулярной армии. Необходимо развить в себе другие свойства.

Тот, кто раньше среди бела дня грабил банки, будет чувствовать себя на внутреннем фронте гораздо увереннее, чем лучшие офицеры лучшего из генеральных штабов или беззаветно отважные кавалерийские поручики. Такой поручик пойдет на самое рискованное дело, зная, что ему из него живому не выйти. Но очень возможно, что от такого предприятия, которое ему будет стоить жизни, не получится никакого объективного результата.

Летом 1918 года русское офицерство еще не развило в себе свойств, необходимых для борьбы на внутреннем фронте. Позже, в течение трех лет Гражданской войны, некоторые из них приобрели опыт в этом отношении, но вряд ли многие. Основная масса офицерства и особенно старшие начальники старались сохранить традиции старой армии, которые как раз не соответствуют свойствам, необходимым для гражданской войны.

Офицер регулярной армии воспитывается на принципах дисциплинированных и организованных действий массой. А в революционере необходимо развивать способность к действиям индивидуальным. В истории русской Гражданской войны есть примеры, когда даже самые высокие генералы проявляли способность к революционным и партизанским действиям.

Но таких примеров очень мало. С другой стороны, большевики были воспитаны именно на революционных методах борьбы. Поэтому в Гражданской войне они чувствовали себя в своей стихии. Опыт Сталина совершать налеты на банки пригодился ему не только во время Гражданской войны, но и в течение последующих лет, когда он расправлялся со своими товарищами.

Покорная регистрация офицеров очень подбодрила всех большевиков и особенно руководителей советской власти.

Очень трудно учитывать значение тех или иных событий, фактов и обстоятельств и их влияние на ход истории. Как можно до конца учесть значение этой регистрации. Как можно сказать, в какой степени она изменила настроение советских правителей. В достаточной мере бесплодно обсуждать вопрос, каково было бы настроение в Кремле, если бы этой регистрации не произошло, а чека просто занялась бы вылавливанием офицеров в индивидуальном порядке.

Я могу только засвидетельствовать, что после этой регистрации у большевиков сразу поднялось настроение. Лично я не видел самых главных из них. Но Бронский, Ашуб, Карл Радек, Ларин, Гуковский, Ломов[424] потирали руки от удовольствия и в один голос повторяли:

– Теперь мы поняли, что офицерье, разгуливающее по Москве, нам не страшно. Оно ничего не сделает. С ним Феликс (Дзержинский) справится.

Бронский мне передавал совершенно такое же мнение Ленина.

– Ильич очень доволен, что устроил эту регистрацию. Он считает, что это была проба сил, и она показала, что у нас нет хорошо организованного внутреннего врага.

– А я, знаете ли, все вспоминаю мои разговоры с советником германского посольства, – продолжал Бронский. – Если бы две недели тому назад немцы ввели в Москву батальон своей пехоты и русские офицеры оказались бы более активными, тогда нам могло бы быть совсем плохо. А теперь внутри страны мы можем полагаться на чрезвычайную комиссию и наша главная задача не допустить нашествия империалистических армий. Вы знаете, еще совсем недавно Ильич думал, что союзники не решатся на открытую интервенцию. А теперь он снова получил сведения, что они действительно собираются захватить северные порты. Только я лично думаю, что теперь немцы нас поддержат в нашем сопротивлении против западных интервентов. Для немцев высадка союзников на территории России явится важным эпизодом войны, и они, конечно, поддержат тех, кто будет бороться с союзниками.

Разговор этот происходил в номере 405 гостиницы «Метрополь», который занимал Бронский и в котором я постоянно бывал по вечерам.

– Боюсь, что немцам теперь будет очень трудно поддерживать советское правительство в его борьбе с интервентами. Им нелегко сейчас на западном фронте, и вряд ли они смогут прислать войска на север России, – возразил я. – Если бы только Бронский знал, с кем я должен был увидеться в тот же вечер.

– Конечно, войска они не могут послать. Да и мы не захотим, чтобы их войска были на нашей территории, – ответил Бронский. – Но ведь есть разные виды помощи, и мы сейчас всякой помощью будем довольны. Вы понимаете, товарищ, что нам нелегко будет бороться с регулярными английскими войсками (тогда все говорили только об англичанах).

Бронский взглянул на меня и многозначительно добавил:

– Совсем, товарищ, нелегко. Они до сих пор не могут организовать настоящих военных частей.

Слово «они» было так подчеркнуто, что у меня невольно сорвался вопрос:

– Кто они, тов. Бронский?

– Ну, конечно, царские генералы, которые служат в военном комиссариате, – ответил он. – Троцкий к ним относится очень сдержано. Они нас могут предать в самый критический момент. А немецкие военные специалисты не предадут. Ильич и мы все немецким военным верим больше, чем царским генералам, которые поступили к нам на службу. Ну, теперь пора расходиться. Мне еще надо съездить в Кремль. Я буду завтра рано утром в комиссариате. Мне надо будет поговорить с вами по важному делу, – добавил Бронский многозначительно.

– По какому? – спросил я, стараясь не обнаруживать моего любопытства.

– Сегодня я еще не хочу об этом говорить. Мне надо все обдумать и кое с кем посоветоваться. Может быть, вам будет поручено важное дело, – ответил Бронский.

Я шел по темному затихшему городу и старался догадаться, что за поручение собирается мне дать Бронский.

Москва отдыхала от жаркого летнего дня, улицы были почти пусты. Проходя через центр города, я всем своим существом ощущал, что в Москве засели враги и как налетчики распоряжаются в ней. Но в то же время город был еще живой. Он не был приведен ими в полное подчинение. Грабеж был еще неорганизованный и в значительной степени лишенный всякой системы.

Так всегда бывает, когда завоеватель врывается в чужой богатый город или область. Первое время в опьянении победы просто грабят и только позже устанавливают систему угнетения. В то лето 1918 года Москва еще находилась в первом периоде завоевания. Налетчики еще боялись запускать свои щупальца в глубь всей жизненной организации. Они еще двигались только по поверхности, а значит, и действовали поверхностно.

Я сам был доказательством этому. При установившейся и проникшей во все норы жизни диктаторской власти невозможно было бы проделывать то, что я проделывал.

Прямо из гостиницы, занятой представителями этой новой власти, я шел в уединенный старый барский особняк, на мезонине которого скрывался Петр Струве, один из главных идеологов борьбы с этой властью.

По дороге в темном переулке я нагнал небольшого роста человека в гимнастерке и кавалерийских рейтузах. Не надо было быть догадливым, чтобы узнать в нем кавалерийского офицера. Обменявшись с ним незначительными словами, я сказал:

– Неприятно, поручик, ходить по Москве, когда в ней засели воры.

Он повернул голову в мою сторону и задал мне обычный вопрос:

– Вы какой части?

Я сказал, что я штатский.

– У нас в организации только офицеры. Мы все на днях уезжаем. Едемте с нами. Я думаю, наши и штатского возьмут.

– Куда уезжаете? – невольно спросил я.

– Сами понимаете куда. Этого так оставить нельзя. Надо торопиться, чтобы поскорее вернуться назад и свернуть шею этим мерзавцам, – резко сказал он.

Я ответил ему, что занят тем же делом.

Мы шли вместе минут десять, обмениваясь соображениями, как лучше свернуть им шею. На регистрацию этот офицер не являлся и все же продолжал ходить в своей гимнастерке. Другого у него ничего не было, а дом был далеко.

– Во всяком случае, живым они меня не возьмут. Я стреляю без промаха, – сказал он, прощаясь со мной.

Кто знает, может быть, я с ним еще когда-нибудь и встречусь, и вспомним наш разговор, когда мы шли через ночную Москву. А может быть, он погиб в то же лето или позже в одной из белых армий. Но не исключено, что и остался в Советской России и приспособился или же притаился и ждет удобного и верного случая, чтобы свернуть им шею. Так же возможно, что он живет где-нибудь совсем близко от меня и даже в Нью-Йорке. В эти страшные тридцать пять лет русские люди, расставаясь со своими друзьями или даже случайными знакомыми, никогда не знали и до сих пор не знают, удастся ли им снова встретиться. Иногда терял навсегда того, и с кем расставался до следующего дня. А иногда встречались и встречаются на всех континентах земного шара.

Славное впечатление произвел на меня этот попутчик через ночную Москву.

Хотя история с регистрацией офицеров и произвела тяжелое впечатление в Москве, но все же настроение продолжало оставаться приподнятым. Как же ему было не быть приподнятым, когда английские агенты, которым полагалось знать, категорически утверждали, что в середине августа произойдет высадка союзных войск в Мурманске и в Архангельске. При этом они говорили, что высадившиеся войска совместно с русскими частями, которые сразу будут сформированы из добровольцев, сейчас же после высадки начнут движение на юг по трем направлениям – вдоль мурманской и архангельской железных дорог и вверх по Северной Двине. Правда, они не были осведомлены, или, во всяком случае, об этом нам не сообщали, о конечном пункте этого продвижения. Но интересно отметить, что как тайные английские военные агенты, так и русские антибольшевики, обсуждая и обдумывая это продвижение союзников на юг, меньше всего говорили и думали о возможности серьезного большевистского сопротивления. Мы все в Москве очень хорошо знали, что представляют молодые части Красной армии, и не сомневались, что никакого серьезного сопротивления они не смогут оказать. Всем это казалось совершенно очевидным и ясным. Война была еще слишком близко в памяти, и все, одинаково большевики и антибольшевики, понимали значение регулярной и дисциплинированной армии и абсолютную невозможность сопротивляться ей при помощи наскоро сколоченных большевистских отрядов. Красные банды, составленные из матросов и красногвардейцев, могли действовать против безоружного населения, но ни в коем случае не против хороших армейских частей. Я повторяю и настаиваю на том, что так думали не только антибольшевики, но и сами большевики. Считалось, что мобилизованная крестьянская молодежь воевать не будет и что у военного комиссариата нет командиров.

Мы не знали, как будут большевики реагировать на высадку союзников на севере, но существовало очень распространенное мнение, что она может вызвать даже в Москве настоящий погром всего несоветского. Вспоминались слова Мануильского о том, что советская власть недолговечна, но что перед концом большевики сильно хлопнут дверью. А по общему мнению, высадка союзников на севере и их продвижение на юг должны будут быстро привести к концу большевизма в России. Потому считалось, что для многих будет более острожным на некоторое время скрыться из Москвы. Предполагалось, что этот переходный период будет очень коротким.

До Петра Струве разными окольными путями доходили сведения, что чека его ищет, и передавали даже, что он приговорен к расстрелу. Сведения эти, конечно, шли не от меня. Я никогда ни с кем из большевиков о Струве не говорил. Для меня это было бы слишком неосторожно.

В тот вечер мы опять подробно обсуждали вопрос о необходимости немедленно уехать из Москвы. Но куда и как?

Когда я на следующее утро явился в комиссариат, то Ашуб первый сообщил мне:

– У тов. Бронского с вами серьезный разговор относительно эвакуации грузов из Архангельска. Он собирается поручить вам важное дело.

– Я увезу моих друзей из Москвы, – пронеслась в моей голове мысль.

Бронский казался еще более озабоченным, чем он был накануне.

– Знаете, товарищ, английские капиталисты окончательно решили захватить наш север, – сказал он мне.

– Получены какие-нибудь новые сведения? – спросил я, чтобы что-нибудь спросить.

– Да, у Ильича есть определенная информация по этому поводу.

В это время в комнату вошел Ашуб. Я почувствовал, что для меня разговор втроем будет более выгодным – больше времени для пауз и для взвешивания каждого слова.

– Я всегда был уверен, что Англия пойдет на это. Существование советской власти в России для нее слишком опасно, и она будет стараться всеми способами бороться с нами, – резко сказал Ашуб. – Теперь вы видите, я был прав. Торговая делегация была прислана только для отвода глаз. Но мы еще посмотрим, смогут ли они что-нибудь сделать.

– Подождите, тов. Ашуб, мне надо поговорить о важном деле, – прервал его Бронский.

– Так вот что, – продолжал он, обращаясь ко мне. – В Архангельском порту и во всем районе находится очень много полезных для нас грузов, завезенных туда во время войны. Теперь их необходимо в срочном порядке эвакуировать, чтобы они не достались англичанам. Я собираюсь командировать вас туда, чтобы вы произвели их опись и сообщили бы мне как можно скорее, что там наиболее ценное для нас. В зависимости от вашего доклада народному комиссариату путей сообщения будет дано распоряжение подать в Архангельск необходимое количество вагонов. Принимаете вы это поручение?

Я выждал несколько моментов делая вид, что обдумываю сделанное мне предложение, а сам прикидывал, сколько дней у меня осталось для того, чтобы проскочить в Архангельск до высадки англичан. Судя по тому, что мне говорили английские агенты, до высадки оставалось еще около двух недель.

– Хорошо, я постараюсь сделать, что могу, – наконец сказал я. – Но только если это срочное дело и вопрос идет об обследовании складов, я не смогу взяться за это один. Вы сами понимаете, что это заняло бы слишком много времени.

– Само собой разумеется, что вы возьмете, сколько вам будет надо служащих из комиссариата. А если вы знаете опытных в этом деле людей, то, конечно, можете пригласить их, – сказал мне Бронский.

– Я думаю, что мне придется разбить все грузы по категориям их важности для военного дела и народного хозяйства и таким образом установить последовательность эвакуации, – с важным видом сказал я то, что было очевидно само собой.

– Вы совершенно правы. Относительно военных грузов вы не беспокойтесь, туда уже выехал представитель военного комиссариата. Но наша промышленность заинтересована в промышленном сырье, – сказал Бронский. – Предполагается, что в архангельском порту много хлопка и шерсти, а также цветных металлов.

Мы все утро обсуждали мою поездку. Бронский хотел, чтобы я выехал дня через три.

Я вернулся домой совсем окрыленный. Подумать только, я отправлюсь в Архангельск со всем комфортом, возьму с собой Струве и еще некоторых друзей.

И потом… и потом мы будем завоеваны нашими союзниками. Что могло быть лучше.

Но через день или два все мои мечты и планы рухнули. Пришло известие, что Архангельск занят англичанами[425].

Почему военные агенты союзников сообщили нам неправильный срок высадки? Я не знаю, были ли они сами неправильно осведомлены, или же с их стороны это была известная военная хитрость. Для нас это дела не меняло.

Ни я, ни Струве, ни многие другие не успели выехать из Москвы до высадки англичан в Архангельске.