Уехала из Москвы английская торговая делегация, и снова английские агенты заговорили о приближении решительных военных действий против большевиков. Поступали все более и более определенные сведения о подготовке высадки союзников в северных портах. В Москве все чаще появлялись различные посланцы с русских окраин, где антисоветские вооруженные силы уже вели борьбу с советскими отрядами различной величины. Отовсюду просили материальной помощи, а ее трудно было оказывать, потому что все капиталы были задержаны в национализированных банках. И все-таки время от времени москвичам удавалось доставать средства для финансирования антисоветских организаций и для белых армий.

Больше всего в средствах нуждалась Добровольческая армия. Под верховным руководством ген. Алексеева и под командованием ген. Деникина (ген. Корнилов был смертельно ранен под Екатеринодаром еще в марте), Добровольческая армия окончила свой легендарный первый поход и быстро росла. Но она остро нуждалась в средствах.

Финансовое положение антибольшевистских сил на востоке было гораздо лучше. Чехословацкие легионы увезли из Казани часть русского золотого запаса[421], и это дало им прочную материальную базу.

Странное было тогда еще время. Советская власть еще действовала без строгой системы, и у нее еще была какая-то доверчивость даже к элементам, которые, по существу, должны были быть к ней враждебны. Так, например, одно большое промышленное объединение получило разрешение для своих членов взять с их счетов в национализированных банках довольно большие суммы под предлогом, что этому объединению необходимо приступить к изучению экономических последствий Брестского мира.

Значительная часть освобожденных таким образом денег была переправлена в распоряжение командования белых армий.

Нелегко было сноситься с антисоветскими образованиями на окраинах и совершать поездки из Москвы в районы, где не было советской власти. Все границы были закрыты. На западе и юго-западе границы распространения советской власти соприкасались с германской оккупацией. На западе это была просто германская оккупация. На юго-западе она прикрывалась украинским камуфляжем. Но легально пересекать эту границу можно было только в очень немногих пунктах. На западе главным пунктом была Орша и кроме нее два или три других места. То же самое было с Украиной – все было закрыто, кроме нескольких мест, оставленных для официальных переездов. По линии Курск – Киев курсировал специальный поезд для обмена так называемыми оптантами. Пассажирского же движения не было. Советские власти очень неохотно выдавали разрешения на переезд границы. Но и эти разрешения, выдаваемые в Москве или Петрограде, еще не являлись полной гарантией безопасности переезда границ. Пограничные советские власти иногда арестовывали людей, снабженных всеми требуемыми бумагами. Нелегально границу переходили, и иногда даже большими группами. Бежали целые семьи, бежала военная молодежь в белые армии. Их иногда ловили и с ними жестоко расправлялись. Ловили не только представители советской власти, но за бытовыми беженцами охотились разные шайки грабителей. Беглецов обирали до ниточки, беглецов убивали. И все-таки уже тогда началось бегство из советского рая. Люди предпочитали рисковать всем и бежать в места, где не было большевистской власти. Многие из тех, кто не решался бежать, потом попали в подвалы чеки и в концлагеря, а имущество их отбиралось пролетарской властью.

Для поддержания связи с советской делегацией в Киеве несколько раз в неделю ходил специальный дипломатический вагон. В Москве его прицепляли к пассажирскому поезду. А в Курске особый паровоз перевозил его через пограничную линию. Затем на территории Украины он опять прицеплялся к пассажирскому поезду. Для путешествия в этом вагоне никаких особо строгих пропусков не требовалось. К этим пропускам чека еще не имела прямого отношения. Во всяком случае, удостоверения, выдаваемые отдельными комиссариатами о том, что данное лицо едет в советскую делегацию, еще не визировались в чеке. Обычно кому-нибудь из пассажиров этого вагона поручались все формальности и все переговоры, буде они возникнут, с советскими и украинскими властями. По тогдашнему обычаю его называли громким именем коменданта вагона. Но никакой особой власти над остальными пассажирами у него не было, за исключением того, что он мог проверять их документы. Если же он хотел, то мог, за свой риск, брать с собой людей без документов. Он как бы прикрывал всех находящихся в вагоне.

От комиссариата торговли и промышленности все время ездили в этом вагоне разные служащие – мои подчиненные. Я ведь был управляющим отдела внешней торговли комиссариата торговли и промышленности.

Если не ошибаюсь, после моего отъезда из Киева на мое место эксперта по торговым делам был назначен некий Ждан-Пушкин. Он с нами был и в Курске и в Киеве. Никаких особых функций он тогда не исполнял, а был только приятелем Мануильского. Но, конечно, когда мы отправились в Киев, ему была дана какая-то должность.

Как и большинство новых крупных советских служащих, Ждан-Пушкин тоже был личностью с совершенно неизвестной биографией и даже местом пребывания до революции. Он рассказывал, что жил в Швейцарии и изучал там международное право. Какое-то понятие о терминах международного права он имел. Но не думаю, чтобы он его знал. Он очень гордился своими приятельскими отношениями с Мануильским и в то же время кичился своим дворянством. Был он болтун, враль и обладал свойствами Хлестакова.

Бронский очень хотел, чтобы я снова поехал в Киев. Он все мечтал, почти по-маниловски, и среди коммунистов бывают Маниловы – начать какую-нибудь торговлю. Единственной конкретной возможностью казались для него немцы и украинцы, которых он очень хотел считать за иностранцев. После визита англичан он несколько дней повторял, что Ашуб был слишком резок и помешал ему начать разговоры с ними. Неудача с англичанами снова обратила его мысли на вопрос об установлении торговли с ближайшими западными соседями.

Я тянул с моей поездкой в Киев, находил какие-то предлоги, чтобы задерживаться в Москве.

В вагоне делегации мне удалось отправить несколько друзей. Поэтому, когда Струве мне сказал, что надо переправить ген[ералу] Алексееву пакет с деньгами, то я сейчас же подумал об этом вагоне. Деньги ген. Алексееву пересылали союзники. Через несколько дней мне удалось устроить моего старого приятеля комендантом вагона, отходившего через несколько дней. В Москве мы точно не знали, где находится Ставка ген[ерала] Алексеева. Но так удачно вышло, что моя будущая жена, Тамара Викторовна, как раз в эти дни должна была выехать из Москвы на Кубань. Она была сестрой милосердия в течение всей войны и у нее был большой опыт путешествовать по железным дорогам военного и революционного времени.

Когда эти два благоприятных обстоятельства выяснились, я сообщил Струве, что все готово.

Пакет с деньгами в комнату, где жил Струве, принес молодой француз. Мне было сказано, что он был одним из младших секретарей французского посольства, оставшийся в России. Это был небольшой аккуратный пакетик. В нем миллион рублей, что по тогдашнему курсу составляло несколько десятков тысяч английских фунтов. При передаче этих денег нас было только трое – Струве, француз и я. Об этом деле ни с кем из семьи Струве мы не разговаривали. Конечно, моя будущая жена знала о содержимом пакета, также как об этом знал и мой приятель, сделанный мною начальником советского вагона. Но деньги я передал Тамаре в день отъезда и, вероятно, известил о них моего приятеля тоже в день отъезда. Рисковала только одна Тамара, так как комендант вагона, конечно, за эти деньги не понес бы ответа перед советскими властями.

Я не помню, кто еще ехал в этом вагоне, но, видимо, или кто-то из видных советчиков, или какая-нибудь служащая, которой интересовались видные советчики. Во всяком случае, Ашуб был на вокзале и еще шутил, что Тамара совсем по-буржуйски везет с собой теннисную ракетку. Она, конечно, ехала с разрешения комиссариата. Я попросил его как личное одолжение для меня, объяснив, что должен переправить к родным мою хорошую знакомую.

Ракетка мне помогла. Ее присутствие было главной темой разговоров при отъезде и создала легкое настроение и отъезжающих и провожающих.

Тамара благополучно довезла деньги до Екатеринодара, который за несколько дней до ее приезда был занят Добровольческой армией. Она переделала их ординарцу ген[ерала] Алексеева мичману Розе, которого знала с детства.

Но перевоз этих денег мог кончиться и иначе. Через год, когда я уже был на территории Добровольческой армии, Тамара и мой приятель, разыгрывавший роль коменданта советского вагона, рассказали мне следующие подробности переезда.

В Курске, как обычно, их вагон был отцеплен от пассажирского поезда и прицеплен к отдельному паровозу. Все было готово к отъезду. Мой приятель, начальник вагона, стоял на площадке вагона рядом с паровозом. В это время он заметил, что по платформе к вагону движется группа советских властей. Не было сомнений, что это чекисты. Подойдя к вагону, старший из них обратился к моему приятелю со следующими словами:

– Мы получили сведения, что белогвардейцы в этом вагоне везут деньги. Необходимо произвести обыск.

Мой приятель имел отношение к железным дорогам, знал все их обычаи и манеру разговаривать со служащими. Для железнодорожников он казался своим.

Выслушав заявление чекиста, он ответил:

– Эта белогвардейская сволочь всегда что-нибудь устроит. Необходимо за ними следить, товарищи. Вы для этого здесь и поставлены. Не пропускайте их. Советую и на станции посмотреть.

А потом, обернувшись к машинисту, который, как всегда перед отходом, выглядывал с тендера, мой приятель спросил:

– У вас все готово, товарищ?

– Готово, товарищ начальник, – ответил машинист.

– Тогда трогайте, нам нельзя терять времени.

Машинист нажал на рычаг, и паровоз медленно тронулся.

– До свидания, товарищи, – обратился мой приятель к чекистам. – Следите хорошенько за белогвардейцами. Я посмотрю, нет ли их в вагоне. Я для того и поставлен комендантом. А времени мы не можем терять. Сами понимаете, что едем по государственным надобностям. У меня инструкция от самого товарища Ленина, чтобы нигде не задерживаться. Я обязан ее исполнять неукоснительно.

Паровоз прибавлял ход, а чекисты следили за удалявшимся вагоном. В них тогда еще не было уверенности, да еще когда ехало московское начальство. Мой приятель после окончания Гражданской войны остался в Советской России и умер только во время последней войны. Занимал он крупные посты и, я уверен, что при всяком удобном случае действовал против коммунистов, которых он презирал и ненавидел. Думаю, что он не был исключением и что таких, как он, еще осталось очень много в Советском Союзе.

Много офицеров разных возрастов, от генералов и до молоденьких прапорщиков, пробиралось из территории, находившейся под советской властью, на окраины, где шла с большевиками война. Пробирались всеми правдами и неправдами. Летом 1918 года все, кто хотел бежать от большевиков, еще мог бежать без особого риска. Бежали многие.

Но все же, несмотря на эту тягу из подсоветской России, в ней еще оставалось очень много бывших офицеров. Часть из них уже сняло свою военную форму. Но далеко не все. Уже были большие затруднения с одеждой, костюм стоил дорого. Поэтому очень многие еще ходили в кителях или военных рубашках с отпоротыми погонами. Но и без погон у них был совершенно офицерский вид.

В городах, находившихся поблизости от границы или от фронтов Гражданской войны, этих бывших офицеров часто арестовывали за один вид. Их держали в тюрьмах, а бывало, что и убивали. Между Петроградом и Кронштадтом большевики потопили одну или несколько барж, наполненных офицерами, главным образом морскими. Не знаю, сколько было таких барж. Во всяком случае, об одной я точно знаю. Думаю, что их числа уже никто не сможет установить.

В Москве летом 1918 года за офицерский вид огульно еще не арестовывали. Но, конечно, советские власти были недовольны присутствием такого количества «офицерья» в их столице. На них не только косились, но их опасались. Часть офицеров уже поступала в различные учреждения Красной армии. Одни, потому что некуда было деваться и они шли по линии наименьшего сопротивления. Другие шли в Красную армию, чтобы облегчить себе бегство или способствовать взрыву изнутри. Правда, для многих эти соображения являлись только некоторым оправданием службы у большевиков. Они быстро сравнивались с первой категорией.

Обеспокоенные присутствием этой массы офицеров в Москве, большевики, по личной инициативе Ленина, решили произвести их регистрацию[422].

По всей Москве были вывешены огромные плакаты, извещавшие об обязательной регистрации офицеров. За неявку грозили какими-то карами. Сбор был назначен в казармах недалеко от центра города, кажется, где-то между Кремлем и площадью, на которую выходят Николаевский и Рязано-Уральский вокзалы. Можно себе представить, как потом попало тому большевику от его советского начальства, который выбрал такое неподходящее место для явки лиц, которых советская власть считала своими врагами. Ленин рассчитывал, что явится несколько тысяч человек. Были приняты соответственные меры для их охраны. Рота, или две роты китайцев окружали казармы.

И вдруг произошло нечто неожиданное для большевиков. С раннего утра потоки людей одетых в остатки военной формы потянулись к казармам. Прошел полдень, а их прилив не прекращался. Уже вечером Бронский мне сказал, что такое количество офицеров, собранных в одно место встревожило советскую власть. Ленин даже отдал приказание на всякий случай приготовить пушки против этих казарм переполненных офицерами. От Бронского же я слышал, что их собралось больше пятнадцати тысяч.

Конечно, огромное, подавляющее большинство этих офицеров относились отрицательно к советской власти. Нет сомнения, что, говоря очень осторожно, во всяком случае, сотни из них (а вернее тысячи) ненавидели большевиков и были готовы взяться за оружие против них. Вероятно, многие из них были на войне, побывали в боях и умели воевать. Было ли у них оружие? Вопрос следует поставить иначе, а именно: какое количество револьверов было у них в карманах. Я думаю, что за двести револьверов можно почти ручаться.

Я знаю, кто из английских офицеров раздал около ста револьверов тем, кто шли на регистрацию. Ничего не стоило отнять винтовки от китайских часовых.

Но они решительно ничего не сделали и покорно ждали своей участи. Почему? Никак нельзя сказать, что из-за трусости. Среди многих тысяч молодых мужчин не может не найтись отважных и даже решительных людей, какой бы они не были национальности. Там же были собраны люди, многие из которых неоднократно смотрели смерти в глаза и доблестно воевали. Многие из них и потом прекрасно воевали в белых армиях. А вот в тех злополучных казармах они покорно стояли (для многих не было даже места сесть) и смотрели на китайцев. Возможно, что сторожа больше боялись своих охраняемых, чем охраняемые сторожей.

Это были офицеры, поэтому все основания предположить, что среди них были и начальники, умевшие воодушевлять и поднимать людей на опасные дела.

Однако не воодушевили и не подняли. А не подняли, потому что, вероятно, ни у кого не было плана для действия. Никто не знал, куда вести и для какой цели. Русские офицеры не были приучены к простому бунту. Их можно было поднять на дело, и даже очень рискованное дело, когда перед ними стояла конкретная цель. Мало ненавидеть большевиков. Им должна была быть дана задача, определенная и точная. Надо было, чтобы у их руководителей была бы разработанная программа действия, точный боевой приказ. Ну, примерно такой – обезоружить китайцев, захватить их винтовки и тремя отрядами немедленно двинуться к трем разным местам, где находятся винтовки и пушки. Первым отрядом командует такой-то полковник и георгиевский кавалер. Дальше, одной колонне двинуться на Кремль по таким-то улицам, второй на Лубянку, где находится чека, и третьей для захвата центрального телеграфа и т. д.

Я привожу эту схему только как примерную. Она должна была быть кем-то предварительно разработана, хотя бы в очень суммарном виде. Но этого не было, и потому десятки розданных револьверов оказались ни к чему.

Совнарком был очень напуган скоплением такого количества офицеров поблизости от Кремля. Срочно вызвали какие-то военные части, которых в распоряжении большевиков было еще совсем мало.

Офицеров держали в казармах взаперти несколько дней. Естественно, что их питание было налажено очень плохо, уже по одному тому, что такого наплыва не ожидали. Родственники бросились искать советских связей, чтобы добиться освобождения своих. Кое-кого освободили через военный комиссариат.

Всех явившихся переписали в течение нескольких дней, и на первый раз большинство было отпущено. Возможно, что были задержаны отдельные лица, но не думаю, что те, которые были связаны с организациями.

А позже многих из них стали арестовывать уже в одиночном порядке.

В июле и в самом начале августа Москва бурлила каким-то стихийным протестом против большевиков. Чека все еще не приступила к работе в широком масштабе, еще не была по-настоящему налажена система сыска. Члены контрреволюционной организации почти открыто ходили по Москве, а разъезжать по России могли с хорошими советскими документами, выправляемыми лицами, служившими у большевиков подобно мне.

Кроме организации, поставившей себе задачей освобождение царской семьи, большевики за эти полтора месяца не раскрыли ни одного сколько-нибудь значительного антисоветского сообщества. Аресты происходили, но арестовывали или наобум или же прежних общественных и политических деятелей. Часть этих арестованных потом была расстреляна в порядке массового террора, который начался в августе.

Пребывание в комиссариате являлось лишним доказательством беспомощности чеки. Мой телефон и адрес висел у Бронского на видном месте. Мне по утрам подавали комиссарский автомобиль, а жил я в очень контрреволюционном доме, где одно время находились представители казачьей организации, в семье одного из самых видных контрреволюционеров, который уже перешел на нелегальное положение. Порой в печной трубе у нас хранились пачки денег, предназначаемых Алексееву.

Несмотря на то, что по улицам уже все время разъезжали чекистские автомобили и каждую ночь происходили расстрелы, русский культурный класс все еще не мог понять, на что способны большевики, и что такое советская власть. Темп жизни менялся очень медленно. Частные магазины еще были открыты, и только в июле прекратили существование последние несоветские газеты. Широкая публика, во всяком случае, до 18 июля, когда пришло известие о екатеринбургском злодеянии, не ощущала антихристовой природы советской власти. Из Москвы уезжали тогда еще сравнительно немногие, хотя уехать было очень легко. Большинство не хотело расставаться со своими насиженными углами, не понимая, что оно будет выгнано из этих углов. Среди самых ярых противников советской власти можно было тогда встретить почти джентельменское отношение к большевикам. Так, например, известно, что у Виленкина[423], арестованного по делу об организации побега екатеринбургских узников, во время личного допроса его Дзержинским был револьвер. Виленкин знал, что он обречен. Держал себя на допросе с большим достоинством, сказал Дзержинскому, что большевики мерзавцы, но почему-то не нашел возможности пустить пулю в лоб главному вдохновителю Чеки.

У культурного класса общества продолжала существовать какая-то странная уверенность, что советская власть падет сама собой. Этот ложный оптимизм верхушки русского общества, конечно, и спас большевиков. Если бы все эти обыватели знали, что с ними будет сделано через полгода, то вряд ли они оставались в такой беспечности.