Выступление левых эсеров еще больше приподняло настроение и сгустило атмосферу в Москве. Со всех концов России продолжали приходить известия о росте антисоветского движения. О восстании в Ярославле мы знали смутно, и не точно. Большевики делали все возможное, чтобы точных сведений об этом не дошло до Москвы.

В двадцатых числах июля антибольшевистская Москва была потрясена известием об убийстве царской семьи в Екатеринбурге.

В одном из нижних зал Метрополя, где устраивались разные коммунистические собрания, состоялось собрание одной из главных советских организаций, возможно, что это был ВЦК, а может быть, что-то другое. В числе избранной публики я присутствовал на этом собрании. Я видел, как на импровизированную трибуну поднялся Ленин и заявил, что от Екатеринбургского Совета получено известие, что вследствие приближения чехословацких банд пришлось ликвидировать семью Николая Второго[414].

Ленин сообщил, что Екатеринбургский Совет просит задним числом одобрить его действия.

В ответ на эти слова все собравшиеся поднялись и своим криком вынесли одобрение Екатеринбургскому Совету.

Среди общего шума и гула голосов можно было расслышать отдельные возгласы: «Смерть кровопийцам», «Всех расстрелять», «Смерть каждому, кто против нас».

У меня осталось какое-то черное впечатление об этом собрании. Даже лица этих вершителей судеб Советского государства мне казались темными, почти черными. Среди собравшихся было немало молодых рабочих. Они все были очень встревожены. Мне стало жутко, и я даже не мог заставить себя после этого очень короткого собрания подняться в номер к Бронскому.

В Москве еще не верили страшным вестям из Екатеринбурга. Им не хотели верить. И это собрание явилось как бы окончательным подтверждением совершенного злодеяния.

Мой рассказ о нем у Струве произвел давящее впечатление на слушавших. Все сидели и молчали. О чем было говорить.

Даже английские агенты, те самые, которые не особенно любили быть на виду, были потрясены.

Но они старались поддержать наш дух. Вести с запада были хорошие. Они повторяли нам, что вопрос об интервенции был окончательно решен и что предполагались крупные военные действия на севере.

Через Москву промелькнул, буквально промелькнул, английский генерал Киз[415]. В Петрограде он бывал у нас, и мне его удалось повидать в Москве. Он внимательно расспрашивал меня о большевиках, об их сильных и слабых сторонах. Но и я ему задавал вопросы. Надо же было понять, что решено и что произойдет. Его секретарь развернул карту России и, ткнув пальцем куда-то севернее Петрограда, сказал, что там произойдет сражение между союзниками и немцами и что оно все решит.

Мне показалось это настолько несуразным, что я вопросительно посмотрел на генерала Киза, который, конечно, был в штатском.

– Ах, окончательно еще не решено, как это произойдет. Но я уверен, что большевиков скоро не будет. Наши дела на западе очень хороши, – сказал он мне.

Как пробрался английский генерал в Москву и как он из нее выскочил, я не знаю. Через год я его встретил уже на юге в белой армии.

Я тоже не сомневался, что конец советского режима в России приближается. Необходимо было как-то удирать из Москвы. Надо было вывозить старших. Я присматривался и соображал, что делать.

По утрам у дома, где я жил в семье Струве, меня ждал автомобиль. Вечером он привозил меня назад. В комиссариате ничего не делали. Тревожное настроение в советских верхах передавалось и служащим. Уже трудно было скрывать, что на юго-востоке и на востоке идет вооруженная борьба с большевиками. Об этом говорили даже в комиссариате.

Впервые я забеспокоился о моем положении, когда мои подчиненные сообщили мне, что комячейка[416] служащих комиссариата удивлена моей быстрой карьере, несмотря на то, что я не в партии, и ее секретарь сказал одному из моих подчиненных, что собирается наводить обо мне справки в чеке. Необходимо было что-то предпринимать.

Я, конечно, всегда мог сесть в поезд и уехать в Киев для участия в работах конференции между Украиной и Советской республикой. Бронский считал, что было бы очень полезно, чтобы я съездил в Киев. Там в Киеве были друзья, и мне было бы очень легко там скрыться и уехать в Добровольческую армию. Но мне казалось, что, если союзники появятся на севере, надо стремиться туда.

Большевики вводили разные строгости, начали затруднять поездки в Петроград. Пришлось добывать для друзей пропуска. Их тогда еще не визировали в чеке, и я просто давал командировочные удостоверения с печатью комиссариата.

По вечерам мы часто собирались в мезонине особняка, в котором безвыходно сидел Петр Струве. Обсуждали уже не столько политическое положение, сколько разные возможности исчезновения из Москвы.

Обсуждали их и английские агенты. Не очень им хотелось попадаться в руки большевиков, когда где-то образуется фронт и будет объявлена – как нам всем, русским и англичанам, казалось – священная война против большевиков.

И вдруг в эти тревожные дни, вероятно в двадцатых числах июля, на квартиру, где я жил вместе с семьей Струве, явился молодой человек в свежем европейском костюме и в рубашке, каких уже было не достать в Москве.

– Питерс! (Peters) – вырвалось у нас у всех, – как вы сюда попали? Зачем?

– Приехал с английской торговой миссией выяснять возможности торговли с советским правительством, – улыбаясь, ответил Питерс.

– Возможности торговли с большевиками? Но вы же воюете с ними? Ничего не понимаю, что вы говорите, – сказала Нина Александровна Струве.

– Нет, мы пока не находимся в войне с советским правительством, а значит надо выяснять торговые возможности, – сказал Питерс, все еще улыбаясь.

Молодой шотландец Питерс во время войны жил в Петрограде. Не помню, работал ли он для английского посольства или прямо для одного из английских министерств. Во всяком случае, это было сотрудничество с русским Министерством торговли и промышленности и другими русскими экономическими организациями, связанными с войной. Эта была общая англо-русская работа. У нас в доме Питерс бывал очень часто. У Струве тоже. Он научился совсем прилично говорить по-русски. Питерс был совсем свой человек.

Мы с удивлением слушали, когда он нам рассказывал, что он сопровождает видного английского чиновника, если не ошибаюсь, директора департамента заморской торговли, и крупного английского промышленника Уркварта[417], имевшего большие дела в России.

Я забыл фамилию английского чиновника. Это был высокий, тощий и породистый англичанин.

Мы закидали Питерса вопросами.

– Как же вы сюда попали?

– Через Мурманск. Очень долго и сложно, но, видите, доехали, – засмеялся Питерс.

– А вы уверены, что проедете обратно? – тоже смеясь, спросил один из сыновей Струве.

– Нам тут сказали, что в этом нельзя быть уверенным. Ну что же делать, мы исполняем служебное поручение.

– Но зачем вы это делаете? Зачем вы хотите разговаривать с большевиками? – настаивали мы.

– Нас послали.

– Но зачем послали? Это ведь просто глупо. Не будете же вы торговать с большевиками, когда война против них решена?

– Необходимо посмотреть, что можно сделать. Пусть они думают, что мы собираемся с ними торговать. А вдруг настанут обстоятельства, при которых нам с ними придется торговать.

Такое предположение нам тогда казалось почти шуткой.

– Англичане собираются торговать с большевиками, – рассмеялись мы все.

– А ваш флот уже в Мурманске? – опять спросил кто-то из молодых Струве.

– Нет, что вы, в Мурманске советская власть.

– Но мы знаем, что Мурманск будет занят англичанами, – настаивал самый молодой из сыновей Струве, четырнадцатилетний Аркадий.

– Я этого не знаю, – засмеялся Питерс.

Я не помню, знал ли уже Питерс о моей службе в комиссариате торговли и промышленности, или впервые узнал об этом в тот вечер, сидя у нас за чайным столом. Во всяком случае, он был очень доволен и предвкушал, как мы будем сидеть друг против друга в кабинете Бронского.

В это время для всех совершенно неожиданно в Москву приехала английская не то коммерческая, не то экономическая делегация. Во главе ее находился Вильям Кларк[418]. Английское посольство уже давно уехало из России, но консулы сидели. В Москве, как известно, Локхарт развивал большую деятельность, за что в скором времени и был арестован большевиками. Прибытие в этот момент английской миссии было настолько неожиданным, что даже озадачило большевиков, умеющих, вообще говоря, ни чему не удивляться. Кроме Кларка в миссию входило еще несколько чиновников и небезызвестный промышленник Лесли Уркварт. Переводчиком при миссии состоял мой старый знакомый Вильям Питерс, который впоследствии, когда англичане признали большевиков, был помощником английского представителя в Москве.

Вероятно, это свидание английской торговой делегации с Бронским было устроено Локкартом[419]. Трудно сказать, каково было положение этого английского консула в то время. До войны он был английским генеральным консулом в Москве. Как будто в то время его консульская работа уже прекратилась, но он оставался каким-то неофициальным представителем Англии. Большевики, конечно, считали его главным виновником всех английских козней. В конце концов, его посадили в тюрьму, где он и сидел в довольно неприятной обстановке. Но это уже было, когда я исчез из Москвы.

Английская торговая делегация очень торопилась, и потому я думаю, что она посетила Бронского, может быть, даже на следующий день после того, как Питерс явился на квартиру к Струве.

Перед приемом англичан Бронский совещался с Ашубом и со мной о том, как себя держать с англичанами и что от них требовать.

– Знаете, Ильич очень заинтересован этой странной английской торговой делегацией. Она в нем возбудила надежды. Теперь ему кажется, что, может быть, англичане и не будут с нами воевать, может быть, с ними можно до чего-нибудь договориться.

– Не верю я англичанам, – категорически заявил Ашуб, – все это один обман с их стороны. У них есть какой-то план. Тут где-то подвох.

– А вы что думаете, товарищ? – обратился Бронский ко мне.

– Я согласен с тов. Ашубом, – нужно быть осторожным. Надо их выслушать и посмотреть, что они нам предлагают. Но самим ничего не обещать, – сказал я, стараясь придать своему голосу убедительный тон.

– Вот видите, тов. Бронский. Мы не сговаривались, а наши мнения сходятся. Нет, вы неправы, что из этого может что-то выйти. Все это одно коварство и направлено против советской власти. Знаем мы их фокусы, – резко сказал Ашуб.

– Он служит немцам, – подумал я. Но позже, обдумывая все поведения Ашуба, я пришел к заключению, что этого нельзя было сказать с полной уверенностью. Очень возможно, что это был тип человека без всяких устоев, которому надо как-то проявляться и куда-то лезть. А при советской власти из маленького неизвестного человечка он сразу попал в товарищи министра. Как же ему было не защищать эту власть.

– А я думаю, что к разговорам с англичанами необходимо отнестись очень серьезно. Так и Ильич мне сказал. Он просил тянуть с ними. Он мне сказал, что если их заинтересовать перспективами торговли с нами, то, может быть, удастся остановить интервенцию. По мнению Ильича, англичане никогда не упустят своей выгоды и их можно соблазнить доходами от будущей торговли.

Но не вышло так, как хотел Ленин. Ашуб сорвал его музыку. Англичане – высокий и немного меланхоличный директор департамента, быстрый и своей живостью не похожий на британца Уркварт и Питерс – были приняты Бронским в его кабинете в комиссариате торговли и промышленности.

Нас было всего шестеро, но венских стульев не хватало на всех нас, и Ашуб, по своему обыкновению, сел на стол и все время болтал своими короткими ногами.

После взаимных рукопожатий Бронский усадил гостей и произнес короткое приветственное слово. Он выразил удовольствие по поводу прибытия в Москву английской торговой делегации. Он начал приблизительно так:

– Я уверен, что даже при радикальном различии наших экономических систем деловые отношения между нами возможны и дела могут вестись в интересах обеих стран. У нас есть многое, что вам нужно, и, наоборот, мы хотели бы сделать различные покупки у ваших фирм. За ваши машины, в которых мы нуждаемся, мы можем вам предложить в первую очередь лес и лен. А потом…

Витиеватую и очень не по-русски сказанную речь Бронского прервал Уркварт следующими словами:

– Раньше, чем будем говорить, что будет потом, возвратите моей компании золото и платину. Вы отобрали от нас несколько пудов золота и много платины. Это совершенно недопустимо. Как можно с вами торговать, не будучи уверенным, что вы уважаете и охраняете чужую собственность и особенно собственность иностранцев.

Уркварт хорошо говорил по-русски, и его русский язык был более прост, и я бы сказал, цветист, чем книжный язык Бронского.

Делец и промышленник Уркварт был директором больших предприятий на Урале и в Сибири, в том числе и больших золотых приисков.

Бронский не ожидал такой прямой атаки и сразу не нашелся, что ответить.

– Вы обвиняете нас в том, что мы реквизировали ваше золото… – начал Ашуб. Но Бронский пришел в себя и перебил Ашуба.

– Подождите, товарищ. Я укажу делегатам Англии, как обстоит дело с этим вопросом, – и, обратившись к Уркварту, продолжал: – Реквизиция золота, которое принадлежало вашей компании, есть только частный случай. Если мы установим деловые отношения с вами, то мы в том или другом виде будем готовы возвратить вам ваше золото. Но это не самое важное…

– То есть как это не важное. Вы отобрали от нашей компании и других английских компаний наше имущество и теперь говорите, что это не важно. А для наших акционеров это очень важно. Они вовсе не хотят терять своего имущества из-за того, что вы решили производить какие-то странные эксперименты. Мы не можем вести с вами дела, пока все наше имущество не будет возвращено нам. Ваш образ действия вызывает недоумение и удивление. Пока вы не уважаете чужую собственность, вашему слову никто не будет верить. А как же можно иметь дело с предприятием или даже с правительством, если им не верят.

Тут Ашуб взорвался, да так, что Бронский уже не мог его остановить.

Он соскочил со стола, на котором сидел, и, потряхивая своей рыжей бородой, подошел к Уркварту и начал:

– А вы думаете, что мы вам верим. Как же вам можно верить, когда, с одной стороны, ваше правительство присылает к нам делегацию якобы для установления с нами торговых отношений, а с другой стороны, оно замышляет, и уже начинает осуществлять, военную интервенцию против нас. Это, знаете, хуже, чем отобрать от капиталиста или от капиталистической компании несколько слитков золота. За золото, в крайнем случае, можно выдать компенсацию. А чем вы компенсируете все последствия интервенции? Вы к нам приехали как раз в тот момент, когда вы собираетесь начать интервенцию. Это значит, что вы приехали заговаривать нам зубы. Мы это очень хорошо понимаем и этого не допустим.

Ашуб говорил очень быстро. Он, вероятно, боялся, что Бронский его остановит, и хотел успеть сказать все, что решил сказать.

Питерсу нелегко было поспевать переводить на английский. Флегматичный английский чиновник сидел неподвижно, точно не слушая, что ему говорил Питерс.

Когда Ашуб кончил, глава английской делегации сказал:

– Скажите им, что никакой интервенции нет и что мы уполномочены вступить с ними в контакт для обсуждения торговых возможностей.

Питерс сейчас же перевел это.

Казалось, что Ашуба эти слова еще больше взорвали. Я так и не мог понять, искренен ли он, или играет какую-то роль. Какую и для кого?

– То есть как, интервенции нет? А кто поддерживает чехословацкие легионы на Волге, а кто собирается высаживаться на Мурманске и в Архангельске?[420] (Англичане при этих словах переглянулись), – спросил он.

– Вы говорите, что не можете верить нашему слову, – продолжал Ашуб. – Вы думаете, что мы можем верить вам…

– Подождите, подождите, тов. Ашуб, – наконец перебил его Бронский. – Я повторяю, что вопрос о реквизиции имущества иностранных обществ несущественен. А об интервенции лучше не будем говорить, пока ее нет.

Но этими примиряющими словами уже трудно было исправить положение. Было ясно, что свидание англичан с представителями комиссариата торговли и промышленности дало только отрицательные результаты. Оно восстановило одних против других. Не знаю, хотел ли Уркварт сорвать это совещание своим резким требованием. Или у Ашуба были какие-либо инструкции в этом отношении.

Во всяком случае, после часовой беседы собравшиеся разошлись ни с чем или, вернее, с неприятным чувством по отношению друг друга. Радовался, может быть, только один я.

Как только англичане ушли, Ашуб воскликнул:

– Ловко я им наложил. Будут знать, как предъявлять нам претензии.

– Вы были неправы, тов. Ашуб. Не надо было с ними рвать в первый же раз, – упрекнул его Бронский…

– Как не надо, – возразил Ашуб. – Нам необходимо было сразу же сбить их заносчивость. Пока они в таком настроении, все равно с ними каши не сваришь. Если хотите, я готов объяснить мое поведение тов. Ленину.

Не помню, виделся ли Ашуб по этому поводу с Лениным. Не помню также, были ли англичане в других советских учреждениях. Тогда я, конечно, это все знал, потому что в тот же вечер Питерс пришел к нам. Но он разговаривал не столько о свидании с большевиками, сколько о том, как благополучно выбраться из Москвы. Этот вопрос его сильно тревожил. Местные британские агенты торопили возвращение торговой делегации в Мурманск, считая, что если она не успеет проехать до высадки союзников, то потом ее членам будет трудно вырваться из Советской республики.

Я думаю, что эта нелепая британская делегация пробыла в Москве всего несколько дней.