Странно было мне очутиться в Берлине, находиться среди немцев не военнопленным или арестованным.

Нас – меня и моих спутников, о которых я упомянул в предыдущей главе – поместили в гостиницу рядом с полпредством и потом предоставили самим себе.

Я ходил по городу, куда мне было угодно. Если бы я захотел, то мог бы заходить к кому угодно – но мне не к кому было заходить. Не думаю, чтобы за мной следили. Меня этот вопрос интересовал скорее теоретически, хотелось понять, как у немцев поставлено наблюдение за советчиками. Я всегда старался обнаружить кого-нибудь за собой, но никогда никого не обнаруживал.

Конечно, меня устроили в гостиницу через полпредство, куда я явился сразу с вокзала. Немцы передали большевикам старое здание российского посольства на Унтер ден Линден. Стены, обстановка и бородатый привратник остались прежние, а все остальное было новое, советское, большевистское. Поразительно, как каждый человек, каждая группа, каждая организация накладывает свой отпечаток на вещи, среди которых они живут, а также на жилье, в котором они живут. Снаружи у посольства еще был старый вид, и даже когда на звонок открывал привратник, в первый момент вам казалось, что ничего не изменилось, что это был старый посольский мир. Привратник еще был нетороплив и важен и, как полагалось, снисходителен к посетителям. Но вот вас вводят в приемную, и вы уже безошибочно знаете, что находитесь в советском учреждении. Посольская мебель советизирована. Трудно даже точно сказать, что это значит.

Как определить признаки советизации довольно безвкусных дипломатических стульев старого императорского правительства. Грязь не является исключительным признаком советского режима. Грязь может быть и не большевистская. Беспорядок тоже. Но существует какое-то особенное соединение грязи с беспорядком и, может быть, небрежностью, которое и создавало в те времена специальный советский стиль. Приемная была плохо подметена, на полу валялись даже бумажки, мебель была неправильно расставлена, на столе были неаккуратно свалены русские и немецкие газеты[396].

Весь персонал полпредства состоял из новых людей. Старых дипломатов, или даже посольских служащих (кроме привратника) не было. Очень трудно определить, из кого состояли эти служащие. Их состав был очень пестр. Настоящих коммунистов, по-видимому, было еще очень мало. Первый секретарь был, конечно, из примазавшихся, очень возможно, что из аптекарских учеников[397]. Он и его жена были преисполнены важности своего, чуждого им, положения. Они много говорили о форме одежды при тех или иных дипломатических «оказиях». Секретарь подробно рассказывал, как всему персоналу полпредства в Москве срочно шили фраки и как полпред Иоффе отказался выезжать в Германию, пока его подручные не будут обшиты.

За три месяца своего пребывания в Берлине секретарская супруга – у нее именно был вид супруги – успела несколько раз съездить в Москву и за эти свои поездки довольно удачно обделывала свои товарообменные делишки, главным образом по части дамского туалета. Она точно знала соотношение московских и берлинских цен на разные предметы. Почему-то ее особенно волновали дамские ботинки. Но я не могу вспомнить, возила ли она их из Берлина в Москву или из Москвы в Берлин. Для кого это был экспорт, а для кого импорт. Во всяком случае, для супруги первого секретаря первого советского полпредства это было дело выгодное. Она этим жила, и невольно все ее разговоры вертелись вокруг вопроса о ценах.

Все остальные полпредские секретари отличались от первого секретаря только степенью своей важности и надутости, а их супружницы только размахом своих товарообменных операций. Они завидовали первой секретарше, что она могла кататься между Берлином и Москвой, а им не позволяли.

Секретарями у Иоффе были Якубовский и Лоренц, последнего я встречал на семинарах по гражданскому праву в Петроградском университете. Он меня тоже помнил и был со мной более откровенен, чем остальная публика. Он рассказал мне, что Иоффе поддерживает связь с независимыми социал-демократами, которые бывают у полпреда. Лоренц с гордостью заявил (хотя тогда он еще не был большевиком), что через независимых Иоффе может влиять на Рейхстаг. По-видимому, в то время прямая революционная пропаганда только еще налаживалась и полпред был доволен хотя бы влиянием на политические круги через независимых[398].

Весь персонал полпредства столовался вместе в большом заднем зале, окна которого выходили в сад, или, во всяком случае, на какое-то открытое место. Не помню, имели ли они право обедать в городе. Вероятно, имели, но на это им не выдавали денег – они находились на полном содержании полпредства. У меня же были марки, вероятно, мне были определены какие-то суточные, и я мог есть, где мне хотелось, в полпредстве или в городе. Вся обстановка полпредской столовой очень напоминала рестораны для советских служащих в Москве и особенно ресторан в гостинице «Метрополь». И еда была похожа. Главное отличие заключалось только в том, что посередине стола всегда стоял обвернутый в салфетку бочонок с оранжевой кетовой икрой. Ее привозили из Москвы для полпредства в довольно больших количествах. Говорили, что она производила сильное впечатление на немцев. Водка тогда еще не была введена в советский обиход. Никакого вина не подавали. Я пил плохое немецкое вино только в городских ресторанах.

К завтраку и к обеду собирался весь персонал полпредства, кроме самого полпреда.

Если первый секретарь держал себя очень важно, то можно себе представить, насколько важнее был сам полпред Иоффе. Меня он принял только дня через три, хотя я в первый же день попросил свидания.

– Тов. Иоффе так занят, что не знает, когда сможет вас принять. Я вас извещу, – сказал мне первый секретарь.

Говорят, что Иоффе был врачом. Не знаю, возможно, во всяком случае, он был интеллигент с обычной бесцветной интеллигентской речью. Он занимал большой темный кабинет, окна которого выходили на улицу – под липы.

Он сидел за большим столом, стоявшим посереди комнаты. Сразу бросалась в глаза холеная черная борода, на манер ассирийской. Вообще он весь был холеный и важность у него была непомерная, как, впрочем, полагается каждому парвеню[399] и особенно революционеру. Здороваясь со мной, Иоффе даже не удостоился встать.

При полпреде состояла молоденькая, пухленькая, хорошенькая секретарша, настоящая совбарышня[400], которая все время входила и выходила из комнаты. Она прислушивалась к разговору[401].

Иоффе был не очень доволен моим приездом и отнесся очень скептически к моему желанию выяснить торговые возможности.

– Мы об этом все время сообщаем в Наркоминдел. Вы ничего особенного не сможете выяснить за ваше короткое пребывание здесь. На днях приезжает тов. Красин, поговорите с ним, – сказал мне Иоффе.

Я почувствовал, что он не такой простачок, каким был Бронский, и увидел, что мои дела плохи. Когда я заикнулся, что мне поручено моим комиссариатом проехать в Швейцарию, и попросил Иоффе устроить мне визу, то сразу понял, что ничего не выйдет.

Иоффе посмотрел на меня очень внимательно, испытующе, и я впервые за свое пребывание среди большевиков почувствовал, что мне не верят.

– В Швейцарию визы получать очень нелегко. Я посмотрю, что я могу сделать, но не думаю, что вам удастся туда проехать, да и не вижу в этом особого смысла, – сухо сказал мне Иоффе.

– Провалился мой план, – пронеслось у меня в голове.

Надо выкручиваться. Хорошо, что в Москве я не сжег все корабли. Я сделал паузу и сказал:

– У меня к вам личное поручение от тов. Радека.

– А, от Кароля, – оживился Иоффе. – Ну, что он еще придумал?

Я точно передал пессимистическую оценку положения советской власти, сделанную Радеком.

Иоффе слушал гораздо внимательнее, чем мои разговоры о торговле.

– Когда и где вам это сказал Радек? – спросил меня Иоффе.

– Другими словами, ты хочешь знать, правда ли, что мне это сказал Радек, – подумал я.

Я очень хорошо понимал, что при сдержанном отношении ко мне Иоффе, мне было просто опасно давать ему свою оценку положения, даже вымышленную, и я очень сдержанно рассказал о своем свидании с Радеком, стараясь сообщением деталей показать Иоффе, что оно действительно было. Я даже прибавил, что передаю чужое мнение, с которым не согласен.

Иоффе пристально посмотрел на меня и спросил:

– А вы Радеку сказали, что не согласны с ним?

– Да, говорил, но он настаивал, чтобы я вам передал то, что он просил.

– Ах, знаете, Радек всегда и все преувеличивает. Выдумает что-нибудь, а потом сам испугается и панику празднует. В Германии будет социалистическая революция раньше, чем западные интервенты займут Москву, – неожиданно резко сказал Иоффе и добавил:

– Спасибо, я напишу Радеку. А вы ему скажите, что передали мне то, что он просил, и что я с его оценкой положения не согласен. Вы будете извещены о приезде тов. Красина и о результатах вашей просьбы достать вам визу в Швейцарию. До свидания. Да, еще одно, будьте очень осторожны в Берлине, и пожалуйста, не заводите никаких знакомств, даже по женской части – понимаете.

Я пробыл в Берлине, вероятно, около десяти дней или двух недель. Конечно, каждый день я бывал в полпредстве, часто там ел. Первый секретарь, а может быть и его жена, которая старалась быть в ходу всех дипломатических дел, хвастливо рассказывали мне, как к Иоффе приезжают немецкие генералы и видные сановники. С другой стороны, я выяснил, что в полпредство постоянно являлись представители партии независимых – это было левое крыло германских социал-демократов, которое впоследствии и образовало германскую коммунистическую партию.

В полпредство приходили депутаты рейхстага, лидеры профессиональных организаций и просто рядовые члены группы независимых. С кем они говорили? Их проводили к Иоффе, и они подолгу оставались у него. Кроме того, с ними постоянно виделись «важные товарищи из Москвы», которые, как и в Киев, все время приезжали в Берлин. За время моего пребывания в Берлине там побывали Бухарин и Ларин. Они постоянно совещались с Менжинским. Этот будущий начальник ГПУ, кажется, занимал тогда должность генерального консула. Но главным его занятием была организация германской революции.

Бухарин мне сразу напомнил разговор в комнате заседаний Совнаркома о распространении фальшивых денег на Украине.

«Ведь и здесь это невредно сделать», – сказал он мне с усмешкой.

У этих лидеров советской пропаганды и организации мировой революции была своя, так сказать, клубная комната в задней части посольского здания. Так как они были суперкоммунистами, то и комната эта имела сверхбольшевистский вид. Весь день в ней стоял дым. Весь пол был забросан окурками, кроме того на нем валялись какие-то бумажки и обрывки газет. Разговоры все время шли о внутреннем положении Германии.

Все эти господа внимательно следили за событиями и вчитывались в немецкие газеты. Социал-демократов они презрительно ругали и убеждали друг друга в том, что немецкий пролетариат от них отшатнулся и пойдет за крайними.

Из всех этих господ, конечно, самое важное положение занимал Бухарин, у него были самые большие полномочия из Москвы. С Иоффе он совещался постоянно. Но я думаю, что он почти не выходил из здания полпредства, где немецкие революционеры и совещались с ним и получали от него соответственные инструкции.

О работе советских пропагандистов германское императорское правительство спохватилось слишком поздно. До октября, когда Германия разорвала дипломатические отношения с Советами, большевистские пропагандисты уже успели очень многое организовать, и только пулеметы, выставленные на улицы Берлина немецкими социал-демократами, спасли Германию от советского переворота.

Самое неприятное свидание для меня было с Красиным. Он обрадовался встретить представителя комиссариата торговли и промышленности и сразу заговорил о практических торговых возможностях. И сразу понял, что я ничего не знаю и не имею никакого опыта в этих делах. Помню, разговор шел о желательности вывоза русского льна в Германию и Скандинавские страны. Я по своему обычаю думал отделаться общими рассуждениями, а Красин настаивал, чтобы я ему сообщил практические сведения о ценах, об организации скупки льна и его перевозке. Очень возможно, что он сказал Иоффе что-нибудь неблагоприятное для меня, и этот отзыв сыграл решающую роль в неполучении мною швейцарской визы.

Во время моего пребывания в Берлине в полпредстве находился еще один субъект, роль которого осталась для меня не ясной. Это был левый эсер старик Натансон[402]. Он, как и я, ехал в Швейцарию. Окружающих он уверял, что едет лечиться, но не было никакого сомнения, что он послан с какой-то миссией. Слишком внимательно к нему относились видные большевики, и он часто виделся с Иоффе. Раза два он поднимал вопрос о необходимости революционной работы среди французских рабочих. Не этим ли объясняется его поездка в Швейцарию.

В ожидании этой визы я много бродил по городу и в полпредстве делал вид, что собираю необходимые для меня материалы. Но все это ограничивалось покупкой книг и журналов.

Последний раз в шумном и оживленном Берлине я был летом 1912 года, и в июне 1918 года он меня, прежде всего, поразил своей тишиной и пустотой. Немцы притихли или затихли. Они были удручены и подавлены – раздавлены войной. В Москве под большевиками летом 1918 года было куда больше жизни, чем в императорском Берлине. Улицы были пусты. Уличное движение свелось до минимума – очень мало извозчиков и редкие автомобили, только с военными. Как ни странно, но я даже видел самого Вильгельма[403], проезжавшего по одной из центральных улиц в автомобиле.

На площади, почти перед Рейхстагом, высилась огромная деревянная фигура Гинденбурга[404]. Вокруг нее были леса и лестницы. Немцы поднимались по ним и вколачивали гвозди в деревянное тело своего фельдмаршала. Так постепенно из деревянного он должен был превратиться в железного. При мне гвозди доходили до верхней части живота.

Странные идеи иногда приходят в голову – изгвоздить собственного фельдмаршала.

После окончания войны союзники предписали убрать все это сооружение.

Магазины были почти пусты, только в витринах красовались привлекательные вещи, которых нельзя было купить. Книжные лавки составляли исключение, по-видимому, в Германии все время выходили книги. На больших улицах, в центре города, были выставлены огромные карты западного фронта и около них ежедневно вывешивались военные сообщения. Только эти витрины с картами войны прямо напоминали, что идет война. А так у города был мирный, только застывший вид. О налетах не было и речи, и, насколько помнится, город не был затемнен.

У витрин с картами всегда стояла небольшая толпа. Немцы внимательно изучали положение на фронте. В течение того времени, что я был в Берлине, сперва выставляли только короткие сообщения о том, что на фронте без перемен, а потом начали появляться известия о том, что немцы успешно отбивают атаки противника. Я понял, что началось какое-то наступление. Это и было наступление маршала Фоша[405], которое привело в ноябре к окончательной победе союзников.

– Без конца все те же сообщения. Все это нам давно известно. К чему все это. Пора кончать, – как-то услышал я за собой мужской голос. Я обернулся. За мной стоял пожилой немец в котелке.

О том, что пора кончать, мне довольно откровенно говорили мои соседи по столику в ресторанах. Я ходил не в народные, а в хорошие рестораны. Многое давалось только по карточкам. Сервировка была нарядная, но на больших тарелках лежали очень маленькие кусочки. Почти каждый раз, что я бывал в ресторане, немцы заговаривали со мной. Я отчасти потому и ходил по ресторанам. Немецкая буржуазия была благодарна, именно благодарна советской власти за прекращение войны. Одни считали, что мир на Востоке спасет Германию от военного разгрома на Западе. Другие, не стесняясь меня, иностранца, да еще в их глазах советчика, говорили, что слишком поздно замирились с Россией и поэтому уже нельзя избежать катастрофы на Западе. Вообще у большинства немцев было обреченное настроение. Я не скрывал, что находился в «правительственной командировке». Иногда, но редко, меня расспрашивали о большевиках, но никогда их не критиковали и не высказывали опасение, что они могут натворить бед в Германии. Все это я говорю о немецкой буржуазии, которую я встречал не в дешевых ресторанах.

Почти все немцы были обижены на императора Николая II за то, что он допустил войну между Россией и Германией.

– Как же так, кузен нашего кайзера и стал воевать с нами. Вот теперь и поплатился за это – говорили мне немцы.

Кстати сказать, император Николай II не был кузеном Вильгельма II, но императрица Александра Федоровна была двоюродной сестрой Вильгельма II, потому что у них была общая бабушка – королева Англии и императрица Индии Виктория.

Я несколько раз видел, как наши пленные мостили берлинские улицы[406]. На них были лохмотья нашей военной формы. Лица были истощены и печальные. Работали они молча. Я останавливался и смотрел на них, но заговаривать с ними не решался.

Я почти ежедневно наведывался у секретаря полпредства о моей визе. Наконец он мне сказал, что Иоффе меня хочет видеть. Полпред был очень краток со мной.

– К сожалению, я не смог достать вам визу в Швейцарию. Вам пора возвращаться в Москву, – сказал он.

Я попробовал убедить его в том, что Бронский придает большое значение моей поездке в Берн, но не убедил.

– Ничего не могу сделать. Когда вы едете? – настойчиво спросил Иоффе.

Пришлось сказать, что на следующий день.

– Скажите Бронскому, что Красин здесь выясняет все торговые возможности, – сказал полпред и потом, прищурясь, добавил:

– А Радеку скажите, чтобы не разводил панику. Так прошу и передать. Ленин власть удержит, в этом я не сомневаюсь.

Его слова, как и все, что я видел и слышал в Берлине, я передал, но только не Радеку, а друзьям.

Еду назад через Александрово, Варшаву. Со мной в купе русский еврей, застрявший во время войны в Германии и, по-видимому, принявший подданство. Едет в Варшаву к родным. Он прожил все эти годы в Нюрнберге. Своими рассказами этот еврей впервые подорвал мое доверие к немецкой честности. Все хвастал, как он, следуя примеру всего населения, подкупал продовольственных чиновников и получал неограниченное количество карточек. Уверял меня, что за деньги в Германии во время войны можно было добиться чего угодно. При выезде из Германии осмотр гораздо внимательнее, чем при въезде. Несмотря на мои курьерские документы, таможенники потребовали, чтобы я открыл чемоданы. Я запротестовал, заставил вызвать старшего, который и пропустил меня.

Не без волнения подъезжал я к Скерневицам[407], сейчас будет Равка[408], где в 1915 году в течение полугода был фронт. Месяцев пять прожил около этого фронта, как раз недалеко от линии железной дороги. Вот побитый снарядами лес. Здесь стояли наши батареи. Вот деревня, где находился штаб дивизии. Значит, мы проехали линию окоп. Однако я внимательно смотрел в окно, но их не заметил. Оказывается, все уже сровнено и мирно колышущийся хлеб закрыл те места, где три года тому назад немцы впервые пустили газ, превративший всю местность в поле смерти – не осталось ни одной травинки. Даже оба кладбища, устроенные у самой железной дороги, снесены и распаханы. Кем, поляками? Немцами? Кто проявил такую жадность к нескольким стам метрам земли.

Варшава прибрана в ней, как и в Киеве порядок. В городе много германской пехоты. На улицах людно и шумно. Под Варшавой на двух, трех станциях, «за проволокой», вижу польских щеголеватых военных в конфедератках. Берлинское командование совсем недавно отдало приказ об их расформировании…

Довольно долго еду с двумя пожилыми немецкими офицерами, по-видимому, из запаса. Они тоже хвалят Россию за ее «мудрое» решение прекратить войну. «Мудрое» для кого? Оба заявляют мне, что Германия не допустит продолжительного существования советской власти и в скором будущем в России будет установлено нормальное правительство «normal Regierung».

Орша. Переход за шлагбаум. Проверка документов. Я опять в Совдепии.

В Москву я возвращался не без тревоги. Что-то там происходит. Как-то меня примут в комиссариате. Я проезжал Смоленск 5 июля. На следующий день из затихшего Берлина я въехал в бурлящую Москву.