Июнь и июль 1918 года были месяцами самых больших надежд для антисоветских кружков, групп и организаций в Москве. Уже начиная с мая, с каждой неделей с разных сторон России до Москвы начали доходить вести, которые все больше поднимали настроение. Казалось, что конец большевистской власти приближается. С юга, из Добровольческой армии, приезжал видный генерал и сообщил своим единомышленникам, как армия под руководством ген. Алексеева и под командой ген. Деникина удачно вышла из странствований по степям и продолжает расти и крепнуть. И донские, и кубанские казаки восстали против большевиков. О пребывании этого генерала в Москве знали не только те, кто с ним общался, но и их чада, и домочадцы, и, конечно, только отсутствие настоящей сыскной организации объясняет, что большевики его не выследили. Чека работала очень энергично. Аресты шли. В тюрьмах уже было много сидельцев. Но главных заговорщиков большевики еще не могли обнаружить. Заговорщики, конечно, слово неправильное. Заговор предполагает центральную организацию по подготовке переворота или восстания – ее не было. А если и была, то она выработала не тот план, который следовало. Конечно, необходимо было все сосредоточить на восстании в самой Москве и на вооруженном перевороте. На самом же деле кем-то – видимо, французами – был выработан не точный военный план, а смутный проект окружения Москвы кольцом восстаний и изоляции ее. Большевики-де должны были задохнуться в самой Москве.

Это кольцо восстаний вокруг Москвы должно было соединиться с восстанием чехословацких легионов на Волге[381] и впоследствии с союзными силами, которые должны были двигаться с севера.

План этот устанавливался не революционером или партизаном, а генералом Генерального штаба. Очень возможно даже, что это был французский генерал Ниссель[382]. Не имею понятия, почему Савинков на него согласился. А может быть, его согласие показывает, что вся его слава какого-то исключительного заговорщика была раздутой, и мог он организовывать террористические покушения только под носом у благодушной царской полиции.

Пришли вести о восстании чешских легионов на Волге и были получены сообщения, что поднялась Сибирь. С каждой неделей английские явные и тайные агенты, находившиеся в Москве, все более определенно говорили о подготовке каких-то операций на севере. Наконец в июле пришло известие об антисоветском восстании в Ярославле, где было сосредоточено много артиллерии. Ярославские повстанцы держались больше двух недель.

Передавали, что какие-то вооруженные группы действовали не то в районе Ростова Великого, не то Мурома. Точных сведений об этом не было. Наконец, со всех краев России, с юга и с севера, с запада и востока все время приходили сведения о крестьянских волнениях и восстаниях. Казалось, не было губернии, где бы они не вспыхивали. Иногда они захватывали очень большие районы, иногда дело ограничивалось одной деревней. Порой все сводилось к тому, что только выгоняли, или не пускали к себе, представителей советской власти, а порой шли настоящие сражения. Все умели тогда обращаться с оружием и воевать.

Рассказывали о растущем недовольстве среди рабочих текстильного Иваново-Вознесенского района.

Казалось, что положение советской власти быстро ухудшается. Почти каждая неделя приносила какие-нибудь неблагоприятные для большевиков сведения.

Думалось, что еще один последний толчок, и вся постройка большевиков разлетится.

Но этот последний толчок так и не был дан.

Немцы, конечно, сыграли в этом роковую роль. За их политику тогда расплатились их дети и внуки. Летом 1918 года немецкие военные и политические верхи уже хорошо знали, что их игра на западе окончательно проиграна. Но у них не хватило политической мудрости хотя бы пассивно способствовать свержению большевиков. Они бессмысленно цеплялись за миражи. Им почему-то казалось, что существование советской власти в России будет для них выгоднее, чем образование антибольшевистского русского национального правительства. Они знали, что это правительство будет опираться на союзников, а это им казалось совершенно не в их интересах. Поэтому в этот чрезвычайно критический для большевиков момент они все еще искали каких-то путей сближения с советской властью и даже в какой-то форме обещали ей поддержку против тех антибольшевистских элементов, которых поддерживали союзники.

Союзники, конечно, знали об этой германской политике и поэтому действовали очень осторожно, заставляя русские организации следовать их примеру. А действовать надо было как раз наоборот – решительно и дерзко.

Если бы союзники не оглядывались все время на немцев, в России все могло бы быть совсем иначе. Немцы это поняли только в октябре или в ноябре, когда разорвали дипломатические сношения с советским правительством. Но было уже поздно, большевики успели использовать благоволение немцев к ним. К осени их летняя растерянность уже прошла, и они скрутили внутри России антисоветские активные элементы и их враг остался только на перифериях…

Если бы летом 1918 года Германия не поддержала морально большевиков, они были бы свергнуты. Осенью в Германии не было бы попытки советской революции. В Германии не образовалась бы коммунистическая партия. Не было бы Гитлера и Второй мировой войны.

Мои политические друзья с волнением следили за развитием событий, за развитием антисоветского движения и на периферии и внутри России. Их личное положение в Москве ухудшалось и становилось опасным. Многие уже запаслись подложными паспортами и жили не у себя дома. Однако они продолжали встречаться и между собой, и с представителями союзников. Последних они убеждали в том, что для падения советской власти необходим удар извне. Союзные агенты отвечали им, что они могут быть только передатчиками русских мнений в Париж и Лондон. И действительно многие из них разными способами добросовестно передавали своему начальству оценки положения, сделанные русскими политическими деятелями, находившимися в Москве на полулегальном положении. Но уже появились и союзные агенты разных категорий, которые увлекались коммунизмом[383]. Попутчики появились уже тогда. И, конечно, они доносили в столицы западных держав о желательности сговора с советской властью. Некоторые из них, занимавшие официальное положение на перифериях России и долженствовавшие служить передаточными инстанциями для донесений секретных агентов, находившихся в Москве, задерживали эти донесения, считая, что они составлены в излишне антисоветском духе. Я не хочу называть имена этих лиц, находившихся на службе Его Величества. Но если бы мне было сказано, что мое утверждение голословно, то я сейчас же в печати назову имя одного из главных из них.

Русским антисоветским группам в Москве казалось, что слишком медленно реагируют союзники на их просьбы о помощи. Тогда еще русские политические деятели недостаточно ясно отдавали себе отчет в том, как трудно даже во время войны раскачать демократические государства на какие-нибудь решительные действия. Хотелось как-то поскорее сообщить русским друзьям в Париже и в Лондоне о положении внутри России.

Но до Парижа и до Лондона было не добраться, все пути были отрезаны. По карте самый короткий и прямой путь был, конечно, через Германию. Связь между Москвой и Берлином уже была восстановлена. В Москве находилось германское посольство, в Берлине советское полпредство, с Иоффе во главе[384]. Но дальше был западный фронт. Там шла ожесточенная война. Только вдоль короткой германо-швейцарской границы было спокойно. Если добраться до Швейцарии, то оттуда друзья, конечно, вытащат во Францию или в Англию. Я по этому пути чуть не проскочил, но в последний момент сорвалось.

После моего молчаливого присутствия на заседании Совета народных комиссаров я продолжал важно и бездельно разыгрывать начальство в комиссариате торговли и промышленности.

Но все мысли, конечно, вертелись вокруг вопроса, как удрать от них. По общему убеждению друзей, приближались сроки падения большевиков. Я тоже в этом был уверен.

Я просил меня совершенно не беспокоить в течение нескольких дней под предлогом, что я составляю доклад для Бронского о киевских переговорах. Затем набежали другие такие же бесполезные дела. Я составлял какие-то статистические доклады, якобы необходимые для будущей торговли между РСФСР и Украиной. В Москве мне это было совсем легко делать, потому что мне помогали отнюдь не советские, а антисоветские экономисты. Конечно, в этих докладах мы только умышленно запутывали положение.

Но Украина Украиной, а большевикам до смерти хотелось начинать торговать не с поддельными иностранными государствами. С Германией и Австрией заключен мир, а торговля еще не наладилась. В Швейцарию выехала какая-то временная миссия, кажется, во главе с Берзиным. Ее официальной задачей была репатриация русских военнопленных, бежавших в Швейцарию из Германии и Австрии. Конечно, главной ее задачей было выяснение возможности революционной работы на союзнические страны. Для завуалирования своей цели Берзин делал вид, что кроме вопроса о репатриации он занят и вопросами об установлении торговых отношений со Швейцарией[385].

Бронского мучил вопрос, как начать торговлю с иностранными государствами. Очень возможно, что на него в этом отношении давили сверху. Большевистским руководителям очень хотелось выйти в люди и быть признанными иностранцами. Одни из них этого добивались, так как считали, что тогда им будет удобнее повсюду вести свою разрушительную работу. Другие находили, что признание иностранцев укрепит их положение внутри страны. Само собой разумеется, что торговля была одним из способов добиться этого признания.

Бронский постоянно обсуждал вопрос, как же начать эту торговлю. Вот однажды он и говорит мне:

– Надо же нам, товарищ, столкнуть нашу внешнюю торговлю с мертвой точки. Я думаю, вам следует съездить в Берлин. Самому посмотреть, что там можно сделать. Кстати там, кажется, находится Красин, или, во всяком случае, он туда скоро приезжает из Швеции. Вам необходимо установить с ним самый тесный контакт. Красин соединяет в себе два, казалось бы, исключающие друг друга свойства. Он хороший марксист и в то же время он практический делец и знает все ходы и выходы в капиталистическом мире. Очень будет хорошо, если вы с ним познакомитесь.

– У вас, тов. Бронский, всегда прекрасные идеи, – сейчас же согласился я. – Я думаю, что моя поездка в Берлин может быть очень полезной. Пожалуй, стоит из Берлина проехать на несколько дней в Швейцарию – посмотреть, что там можно сделать.

Последнюю фразу я постарался произнести самым безразличным тоном – боялся выдать себя.

– Одобряю, когда вы едете? – спросил Бронский.

Все это было так неожиданно. Германия для меня продолжала оставаться военным врагом и вдруг туда выехать с дипломатическим паспортом и быть все время окруженным немцами, с которыми я считал себя в состоянии войны.

После того как в России рухнула признанная всеми государственная власть, сперва царское, потом Временное правительства и верховное управление страной перешло в руки непризнанных захватчиков, то многие из нас, молодые и старые, средние люди и видные политики, и государственные деятели чувствовали на себе государственную ответственность за Россию. За отсутствием центрального национального правительства эта ответственность точно распределилась между миллионами отдельных людей.

Да, это не были просто претенциозные слова, что я воюю с Германией. Я это чувствовал. Это чувствовали миллионы моих русских единомышленников. Русского правительства больше не было, но его функции распределились между его верноподданными или свободными гражданами[386]. Были ли они верноподданными царского правительства или свободными гражданами Временного правительства, это неважно и сути дела не меняет.

И вдруг я поеду в страну моего военного врага.

Выражением «военный враг» я хочу только подчеркнуть, что Германия для нас, русских патриотов, тогда была формальным врагом, потому что мы не считали войну оконченной. Это не имеет никакого отношения к нашим чувствам к Германии и к немцам. Я говорю только о формальной стороне вопроса.

Стало даже как-то жутко. В Москве, в России, в Киеве у меня было всегда сознание, что в случае чего я успею уйти, скрыться, выскочить куда-то – а там ищи-свищи меня. А в Германии не скроешься, если вдруг узнают или выйдет что-нибудь. Но, с другой стороны, в случае удачи, я быстро смогу оказаться в Париже и там все рассказать. Казалось, что так много надо рассказать и, главное, торопить, торопить. Друзья так хотят туда дать знать. Все это пронеслось у меня в голове, пока Бронский допивал свой вечерний стакан плохого молока.

– Если уж ехать, так надо без замедления, – сказал я и добавил:

– Чтобы как можно скорее вернуться.

Бронский со мной согласился. Он сейчас же меня отправил к комиссару финансов Гуковскому[387], который тоже жил в Метрополе. Этот бывший маленький служащий нефтяной компании, вероятно, обладал большими правами, чем любой министр финансов великой державы. Деньгами в ту пору он распоряжался бесконтрольно и часто раздавал их тут же в номере. Он любил принимать посетителей (конечно, только крупных служащих разных комиссариатов), лежа на кушетке. Рядом с ним стояла «денежная сума» с кредитными билетами, из которой он и вытаскивал связки денег.

Однако валюты у Гуковского в номере не оказалось, и он нацарапал мне записку (буквально нацарапал крупным почерком) какому-то Попову, который, если не ошибаюсь, был комиссаром Государственного банка.

Я думаю, что я выехал из Москвы через несколько дней. Друзья торопили. Струве волновался. Он ходил по своей маленькой комнате и все повторял:

– Это ловко выходит, очень ловко. Значит, все расскажете Василию Алексеевичу (посол Временного правительства в Париже В. А. Маклаков[388]). Главное, необходимо действовать как можно быстрее и решительнее. Должны же они там, в самом деле, понять, что с большевизмом шутить нельзя. Если ему потворствовать, то эта зараза сможет распространиться по всему миру. А сейчас немного надо, чтобы их свергнуть. Вы уж все там расскажите как можно подробнее, чтобы они ясно поняли, что тут делается и каково положение советской власти. И вашим в Лондоне[389] все расскажите. Они очень могут помочь, а в их настроениях я не сомневаюсь. Как жалко, что вы не можете меня взять в свой чемодан.

Этот разговор происходил утром, а днем я уже был у комиссара Государственного банка Попова[390].

Он оказался одной из самых живописных фигур, с которыми я столкнулся в большевистском лагере. Это был настоящий Черномор[391], стерегущий сказочные сокровища. Представьте себе небольшого человека с окладистой бородой до пояса, который сидит над слитками золота и в кучу сваленными драгоценностями, сверкающими всеми цветами радуги[392].

Тут были и монеты, и кольца с огромными камнями, и более крупные и массивные серебряные и золотые предметы. Он сидел против них и, казалось, любовался на них. В стороне в ящиках лежали иностранные кредитные билеты.

До революции Попов был мелким служащим Государственного банка. Милостью Ленина он был сделан бесконтрольным распорядителем этих богатств. По-моему, он даже не записывал то, что он выдавал. Но все-таки со мной он поторговался:

– Вы едете в Берлин, вот вам немецкие марки, – сказал он, давая мне требуемое количество.

– Да, но оттуда я еду в Швейцарию, что я там буду делать с германскими марками. Мне нужна и другая валюта, – возразил я.

– Это уже хуже. Я не люблю выдавать настоящей валюты. А марки, пожалуйста. Их мне не жалко, – поморщился Черномор и дал мне на Швейцарию денег в обрез. Даже рассчитал, сколько дней я там останусь[393].

Несмотря на записку Гуковского, Попов отказался выдать мне сторублевки. Так я и не понял, почему советские финансисты ценили сто- и пятисотрублевки больше валюты. Я получил от Попова германские марки.

Паспорт у меня был дипломатический, поскольку помню, еще выданный для поездок в Киев. Это был довольно большой лист бумаги формата акции[394], да своим не то голубым, не то светло-зеленым цветом он чем-то и напоминал акцию. Текст был по-русски и по-французски. В нем было сказано, что Совет народных комиссаров предписывает всем советским властям оказывать полное содействие владельцу этого паспорта и просит все иностранные правительства не отказать в таковом.

В Москве внешне все было спокойно. Казалось, как завелась советская власть, так и катится. Не было никаких внешних признаков того, что вся Россия бурлила. Вероятно, если бы они появились, то большевистская власть могла бы оказаться свергнутой.

Но лидеры большевиков великолепно знали, что происходит в стране, и не исключали, что им не удастся удержаться. Первым признаком того, что они нервничали, было тайное распоряжение, данное всем членам партии, носить при себе оружие. Все партийцы появились с револьверами на поясе в один и тот же день.

Вечером, выходя из «Метрополя» (это было на следующий день после решения о моей поездке), я в подъезде гостиницы встретил Карла Радека. Он был в черной кожаной куртке, из-под которой торчала кобура револьвера.

– Мне Бронский сказал, что вы едете в Берлин, – сказал он, здороваясь со мной. – У меня есть поручение к Иоффе. Идем, поговорим ко мне.

Мы поднялись к Радеку в номер.

– Я вас прошу, товарищ, передать Иоффе от меня следующее, – сразу заговорил Радек. – Передайте ему от меня, Карла Радека, что, по моему мнению, наше положение безнадежно. Нам не удержать власть. Да, да, не удержать. И необходимо, чтобы Иоффе знал это мое мнение.

– Ну, до Иоффе об этом узнают другие, – пронеслось у меня в голове, и я, стараясь сделать удивленный вид, сказал:

– Что это вы так пессимистично сегодня настроены, тов. Радек. Нет никаких оснований это утверждать. В Москве совершенно спокойно…

– В Москве, в Москве, – перебил меня Радек. – Только в Москве и держимся, да и тут уже приходится ходить с оружием. Если вы думаете, что я не прав, то вот мои аргументы: я считаю, что нам не справиться с крестьянским движением против советской власти, с недовольством рабочих и с восстанием чешских легионов. Крестьяне не хотят принимать нашей продовольственной политики. Рабочие недовольны, потому что мы им не даем достаточно продуктов. А мы не можем их дать, потому что не можем получить от крестьян достаточного количества хлеба. Вот и получается заколдованный круг. И как раз в этот момент при поддержке союзников выступили чешские легионы. Нет, нам не удержаться.

– А Ильич, что думает по этому поводу? – спросил я.

– Что думает Ильич? Что он думает? Ленин так просто не сдастся. Он надеется, что удастся удержаться. Он надеется, а я не надеюсь и не очень верю, что многие из нас надеются.

– Что же тогда будет? – спросил я, стараясь моим голосом передать не радость, а тревогу.

– Что будет? Будет русская контрреволюция, и она зальет кровью пролетариат. В этой крови и мы можем утонуть, – сказал Радек, – Вот я и хочу, чтобы Иоффе все это предвидел и подумал, какие меры он может принять.

– Что же может сделать Иоффе? – спросил я.

Радек посмотрел на меня через свои большие очки и загадочно сказал:

– Вы, товарищ, только передайте, а Иоффе уже знает, что следует делать. Несчастье мое в том, что я слишком хорошо образованный марксист и хорошо знаю развитие революционного процесса. Контрреволюция неизбежно должна смести революционное движение. Вы понимаете, это – неизбежно.

Хотя Радек и был уверен, что как марксист он предвидит развитие исторического процесса, оказалось, что революция развивается совсем не по Марксу. Не предвидел он тогда, что будет раздавлен генеральным секретарем компартии Сталиным и что его друг Иоффе в страхе перед тем же Сталиным покончит с собой.

Мои друзья, конечно, очень воодушевились, выслушав мой рассказ о мрачном настроении Радека. Для них это являлось подтверждением того, в чем они сами были уверены. Но они ошиблись, так же, как и Радек.

Радек расплатился за свою ошибку почти через двадцать лет. А те из моих друзей, которые в течение лета не исчезли из Москвы, за эту ошибочную уверенность в неизбежности падения советской власти поплатились жизнью через год.

Я выехал в Берлин через несколько дней после моего первого разговора с Бронским о поездке.

Из Москвы до Орши, где проходила граница германской оккупации, ходили советские дипломатические вагоны. В них ездили главным образом различные чины германского посольства в Москве, а также советчики, которые направлялись в берлинское полпредство. Я был в купе с какой-то молодой русской супружеской парой. У него была командировка в берлинское полпредство, не помню, от какого комиссариата. Не исключено, что это было связано с искусством. Она, нисколько не стесняясь, начала ругать советскую власть еще на территории РСФСР, и ее раздражение, именно раздражение против большевиков, росло с каждым днем. Она все время упрекала мужа за то, что он служит большевикам. У меня даже мелькнула мысль, не подослана ли она ко мне, – хотя эти фокусы тогда еще почти не практиковались. Я ее несколько раз останавливал, но она не унималась. Она, конечно, не была подослана и говорила совершенно искренне и, надо сказать очень метко критиковала советский строй.

– Уведу я тебя от них, все равно уведу, – постоянно повторяла она.

Потом я о них никогда ничего не слышал. Надеюсь, что эта прямая русская женщина увела своего мужа от большевиков.

Наш дипломатический вагон, кажется, охранялся. Но это не предотвратило ночного скандала. Мы были разбужены криком. Поезд стоял в Смоленске. В соседнем купе шел громкий и крупный разговор. Кто-то на очень ломаном русском языке пытался доказать, что он немецкий дипломат и от него никто не имеет права отбирать продовольствия.

Однако все его доводы оказались тщетными, продовольствие от него было отобрано, и он не довез до Германии русского сахара и муки.

Я вышел в коридор. Все чины продовольственного отряда были в огромных кавказских папахах. У каждого на поясе висел огромный кавказский кинжал. А лица у всех были самые русопетые[395].

Странно было ехать через Виленскую и Ковенскую губернии. Везде немецкий порядок и прибранность. Старые окопы углублены и посыпаны песочком. Около них натянута колючая проволока. Около станций аккуратно сложено обозное имущество. Стоят распряженные повозки. А сами станции точно застыли. На них почти никого не было. Нигде не чувствовалось того оживления, которое было на Украине.

Формальностей у немцев было очень мало. Внимательный просмотр паспортов и все. От Ейдткунена до Берлина несколько раз проходил контроль в штатском. Поражало малое количество продовольствия в чистеньком вагоне-ресторане, где все состояло из эрзаца. Мы тогда этого еще не знали.

Немецкие власти с нами отменно вежливы. Мы все, конечно, с дипломатическими паспортами и потому багаж не осматривается. Садимся в поезд, довоенная чистота и порядок. Больше всего поражают, конечно, пассажиры. Обычная чистая и хорошо одетая европейская толпа. За время революции я уже успел отвыкнуть от вежливой и чистой публики. В поезде сразу бросается в глаза отсутствие мужчин в штатском. Только два-три старичка, а остальные – все офицеры. Я еду, конечно, в первом классе. Проезжаем разрушенные станции, но уже построены бараки, а кругом цветущие, аккуратные поля – завидная картина. Где-то за Кенигсбергом около станции увидел первую группу наших пленных, работающих на полях.

Вскоре после отхода поезда из Эйдткунена в коридоре вагона появились две личности в штатском – военный контроль. Внимательно рассматривают паспорта и визы и затем начинают допрашивать о всех восходящих родственниках. Но это только формальность. Советский дипломатический паспорт вполне гарантирует неприкосновенность. До Берлина документы проверялись раза два-три. Всегда два господина в черном.

Часов в 12 зовут на обед. По вагонам проходит типичный кельнер, только хромота обнаруживает в нем раненого солдата. Нарядный вагон-ресторан. Совсем как прежде. Лишь вместо монограммы международного общества надпись «Melemopa». Чистые скатерти и салфетки, от которых мы уже давно отвыкли. Нас пугали плохой едой. Но перед нами длинное меню. Не верьте ему, однако, оно обманчиво. С первым же блюдом нам приносят продовольственные карточки или вернее купоны на весь день. Перед каждым на тарелочку кладут несколько тоненьких ломтиков хлеба. Красивая сервировка, блюда сменяются за блюдами, но очень все жидко или же малюсенькие кусочки. Только овощей дают в меру. Вместо сахара – сахарин. Кофе эрзац. Вместе с сыром приносят два малюсеньких катышка масла и сейчас же отрывают купон от продовольственной карточки. Немцы аккуратно и я бы сказал методически съедают все, что подается, ничего не оставляя на тарелках. В ресторане, как и в купе, молчание. Повсюду вывешены объявления с предостережением от излишних разговоров.

По Германии мы ехали в общем вагоне. Когда немцы выясняли, что мы русские, они приветствовали нас и благодарили за то, что Россия кончила войну с ними.

Дорого обошлась германскому народу вся эта дезинформация о большевистских событиях в России.

За страшные ошибки германского имперского правительства, которое допустило большевиков в Россию, германский народ заплатил позже миллионами жертв.