Бронский был очень доволен тем, что я привез немецкую торговую делегацию в Москву – так это дело было им представлено. Его мало смущало, что немцы собираются налаживать торговлю между двумя половинами рассеченной ими России. Ему главное хотелось начать какие-нибудь торговые операции с заграницей – пусть эта заграница даже будет Украиной. До сих пор никакой иностранной торговли фактически не было. Во всяком случае, через границы, которые были под властью Советов никакие товары не шли.

Я не могу вспомнить, узнал ли я о моем назначении начальником отдела внешней торговли комиссариата торговли и промышленности по моему возвращению из Киева, или оно состоялось позже. Это дело не меняет. Во всяком случае, считалось, что я ведаю этим отделом.

Я так никогда и не мог понять, почему выбор пал на меня, когда этого «высокого поста» добивались многие коммунисты. У меня был помощник коммунист, еврей, он не скрывал своей зависти и неоднократно говорил мне: «Вот вы товарищ не партийный, а делаете карьеру быстрее меня».

Мне кажется, что эта моя карьера объяснялась абсолютным цинизмом моего поведения в комиссариате. Я врал направо и налево, ни с кем не церемонился, расталкивал окружающих, слегка и не часто, чтобы не бросалось в глаза, льстил Бронскому, а главное – держал себя с ним запанибрата. Он был мягок (это свойство может быть даже у чекистов), совершенно не понимал людей, и я его взял за горло, правда тоже мягко, но решительно. У меня было более чем достаточно научного багажа для того, чтобы вести с ним длинные беседы о марксизме и социалистическом устройстве общества. Я делал вид, что очень близок к коммунистам, но все же не совсем с ними согласен. Оказалось, что это была правильная тактика. Если бы я просто присоединился к коммунистам, то перестал бы быть для него интересен. А так он считал, что превратил меня в коммуниста. Он несколько раз советовал мне вступить в партию. Я тянул, говорил, что успею. Бронский считал меня совсем своим человеком. У меня сохранилась его записка к тогдашнему народному комиссару продовольствия Цюрупе: «Посылаю вам товарища такого-то, верьте ему как мне».

Мне была непонятна роль Ашуба в моем назначении, сам он метил куда-то выше, но, как я узнал впоследствии, он знал, кто я такой и чем занимался в период Временного Правительства. Может быть, он выдвигал меня, рассчитывая таким образом перестраховаться.

Как я уже упоминал, Комиссариат внешней торговли (Внешторг) был образован позже, а в тот момент Комиссариат торговли и промышленности был главным учреждением, в котором сосредоточивались все вопросы внешней торговли. Правда, другие советские экономические органы старались что-то от нас отнять. Но Бронский и Ашуб сопротивлялись и не хотели уступать другим своих функций. Но все это были теоретические споры. Практическая деятельность сводилась к нулю. Время от времени Бронский говорил, что вот появится Красин, он все устроит и наладит. Но для меня это имя ничего не говорило.

Частные предприятия еще не все были национализированы[366]. Некоторые работали или старались наладить работу в новых условиях. Им необходимо было что-то покупать за границей для поддержания своего технического оборудования. Многим еще казалось, что большевики могут как-то обмяться и утрамбоваться. «Капиталисты и буржуи» даже пытались установить добрые отношения с комиссариатом торговли и промышленности.

Я лично однажды был командирован Бронским на прием, устроенный в его честь членами разогнанного большевиками московского биржевого комитета[367]. В своем приглашении комиссару торговли и промышленности они писали, что стремятся установить с ним контакт. Бронский, улыбаясь, передал мне это приглашение и просил поехать вместо него. Я не понимаю, почему он его принял.

Мы пили чай в каком-то закрытом большевиками «капиталистическом» учреждении. Со стороны советской власти я был один, и меня с любопытством рассматривали человек десять московских финансистов и промышленников. Им, вероятно, очень хотелось посмотреть настоящего советского сановника, а попали на меня. В их разговорах было нечто похожее на разговоры члена немецкой торговой делегации, которую я привез в Москву. Они тоже говорили, что не интересуются политикой, и что уверены, что их частная деятельность может принести пользу советской власти. Одним словом, по принципу: «Буржуи всего мира объединяйтесь, чтобы большевики вам сорвали головы». Если бы они могли догадаться, как мне было противно их слушать. Но я слушал с важным видом и ничем их не обнадежил, сказал только, что все передам моему комиссару.

В комиссариате я проводил значительную часть времени в кабинете Бронского, присутствовал почти на всех приемах, причем, чтобы подчеркнуть близость к комиссару, всегда сидел на столе. Эти приемы представляли иногда неприятное зрелище. Ленин передал в ведение своего любимца департамент таможенных сборов, чем, конечно, остался очень недоволен комиссар финансов. Генерал (двойная польская фамилия), командовавший таможенной стражей, явился к своему новому начальству.

Что это, старая чиновничья привычка или человеческая низость? Ужасно противен был вид этого генерала с белым крестом на груди. Он стоял перед комиссаром навытяжку. Это был мой будущий подчиненный.

Итак, я превратился в начальство. Как начальника меня приняли служащие, и начальника очень видного отдела.

Моя подпись вместе с подписями двух моих помощников были разосланы на все границы. Без нашего одобрения никакие товары не могли быть вывезены за пределы пролетарского государства. К счастью для меня никакой торговли тогда еще не было, а торговые переговоры с немцами велись непосредственно Кремлем. Подпись моя тоже, в конце концов, ничего не значила. Первое же мое распоряжение, данное петербургской таможне, не было исполнено «диктатором Северной коммуны»[368] Урицким[369]. Он заявил, что не признает ничьей подписи, кроме Ленинской и еще кого-то из главных комиссаров.

С первых же дней моего приезда начались приемы посетителей. Их были десятки, главным образом просители разрешений на вывоз домашнего скарба в пределы немецкой оккупации. Но были и торговцы, предлагавшие разные комбинации и намекавшие на комиссию. Особенно любил эти приемы мой второй помощник не коммунист, но ловкий парень. Вероятно, он что-то стряпал и себя в обиде не оставлял. Я ему передал большинство посетителей. Сам принимал, только более знатных. Сидел как-то у меня чуть не час генерал и академик Ипатьев[370]. Я, конечно, держал себя с ним как с равным, но он старался мне поддакивать и льстить.

Различные представители обреченного большевиками частно-хозяйственного мира, сами хозяева, их директора и служащие всех категорий постоянно толкались по различным советским учреждениям для разрешения самых разнообразных вопросов.

Эти вопросы, касающиеся отношений между частными предприятиями и государством, возникают всегда. А в ту пору, когда советская власть уже все ломала и отменяла, но еще позволяла существовать частным предприятиям, этих вопросов было еще больше.

Несмотря на всю свою прямолинейную решительность, большевики в то время еще не только окончательно не уничтожили «буржуазной торговой организации», но, как я указал, даже предполагали в какой-то степени привлечь ее к совместной работе. В Москве еще существовали различные торговые и промышленные объединения. Биржа была закрыта, но здание биржи еще находилось в ведении настоящих хозяев. Существовал биржевой комитет. Деловые круги, видя, что власть их не уничтожает, пытались войти с ней в отношения[371].

Помню, в комиссариат все время приходили разные представители самых больших московских, а если не московских, то недалеко от Москвы находящихся мукомолен и жаловались, что у них нет каких-то специальных медных (кажется, медных) сит для просеивания муки. Они просили дать им разрешение на покупку сит за границей. Когда им указывали, что до заграницы не добраться, они говорили, что, если будут разрешения, они доберутся. Их просьбы доходили до самого Бронского. Но он отказал, вероятно, по принципу вообще отказывать буржуям. Да и не интересовали его такие мелкие дела. Помилуйте, открываются широчайшие горизонты, а к нему пристают с какими-то ситами.

Но вот немцы его заинтересовали. Он очень хотел сделать с ними сделку. Взамен за украинский сахар Бронский готов был отдать им хлопок, находящийся на складах московских фабрик. Первые свидания с немцами были очень дружественные. Бронский им все обещал. Немцы были довольны и потирали руки. Их было человек пять, типичные грузные немецкие буржуи. Только их переводчик был потоньше[372]. На этих переговорах присутствовал, кроме Бронского, Ашуб и я. Разговор шел, конечно, по-немецки. Возможно, что Бронскому легче было говорить по-немецки, чем по-русски. Родной язык еще больше подбадривал немцев. После первого же свидания с комиссаром их переводчик зашел ко мне, жал мне руку и все повторял, как приятно иметь дело с такими практическими людьми, которые все сразу решают. Он еще не подозревал, что его ожидает. А ожидала немцев самая простая вещь. За украинский сахар Бронский-то готов был им отдать хлопок, который лежал на фабричных складах. Да, беда была в том, что в непосредственном распоряжении самого Бронского ничего не было, кроме канцелярской мебели. Хлопком этим распоряжались или фабричные рабочие комитеты на тех предприятиях, которые еще не были национализованы, или же разные советские учреждения, в ведение которых перешли национализованные предприятия. И никто из них не хотел отдавать немцам хлопок. Главное, потому что они начали переговоры не прямо с ними, а с комиссариатом торговли и промышленности[373].

Конечно, немцам об этом не сообщалось. Их переводчик, или вернее член их делегации, который говорил по-русски, ежедневно начал ходить в комиссариат, надеясь, что он этим ускорит дело. На третий или четвертый день он меня уже пригласил на «веселый ужин» в загородный ресторан и дал понять, что меня «не забудут», если дело будет устроено[374].

Я ему очень высокомерно ответил, что мы не принимаем приглашений на ужины, а намека я «не понял». Немец ходил недели две. С каждым днем его настроение все больше падало. Наконец он стал очень раздражительным. Говорил, что придется обращаться за помощью к германскому посольству, требовал свидания с Бронским. Но Бронский его не принимал, так как ему нечего было сказать, а междуведомственного конфликта он не в силах был уладить.

В последний день немец наговорил мне разных резкостей о недееспособности советской власти и больше я его не видал.

Немецкая торговая делегация возвратилась в Киев, ничего не добившись в Москве[375].

В течение этих двух недель, когда в комиссариате я делал вид, что занимаюсь торговыми переговорами с немцами, я успел побывать у Ленина с докладом и присутствовал на заседании Совнаркома.

Бронскому очень хотелось, чтобы я лично рассказал Ленину о ходе переговоров в Киеве, и он был рад, узнавши от меня, что, кроме доклада о переговорах, у меня есть к Ленину поручение от Бухарина.

– Знаете, Ильич очень занят. На нем лежит все. Без него мы ничего не могли бы сделать. Он работает с раннего утра до поздней ночи. Мы иногда удивляемся, что у этого гениального теоретика обнаружился такой практический ум. А главное, знаете, Ильич всегда умеет улаживать разногласия между нами.

– А разве бывают разногласия? – вырвалось у меня, и я пожалел, что задал этот вопрос. Но я сейчас же увидел, что в Бронском он не вызвал никакого подозрения ко мне.

– Ну, еще бы, конечно бывают. При таких событиях не может не быть разногласий, – быстро ответил он. – Только пока Ильич с нами, они не могут принимать острых форм. Он все всегда улаживает, пошутит, высмеет, а главное объяснит товарищу, который неправ, так ясно, что больше не может быть сомнений.

Ленин мне назначил явиться утром, часов в одиннадцать. Он жил в Кремле. Как я позже, уже в эмиграции, установил, он занимал часть квартиры прокурора судебной палаты. Так, во всяком случае, мне сказал один из последних прокуроров, Н. Н. Чебышев[376].

В то время в Кремль можно было попасть уже только через одни ворота. Остальные были наглухо заделаны. Московский Кремль уже был превращен большевиками в настоящую крепость. За два месяца, что я не был в Кремле (последний раз в Благовещение), произошло много перемен. Охрана усилилась.

Комиссарский автомобиль останавливается у кремлевской башни, из которой выходит охрана. Это уже не простоватые красногвардейцы, а латыши-коммунисты, из того же латышского отряда, из которого были латыши при делегации. Они внимательно рассматривают пропуск, но главное разглядывают автомобиль и лица седоков. Несомненно, что свои. По ту сторону кремлевских стен пустота. Точно все вымерло. Только кое-где бродят латыши, несущие охрану, и почему-то все еще пленные немцы и венгерцы. Некоторые даже не сняли своей формы.

При входе в большое белое здание судебных установлений снова требуют пропуска.

Я иду длинным коридором. Направо и налево залы, где еще так недавно происходили судебные заседания – не советские, а досоветские – и камеры следователей. Вероятно, теперь все эти следователи или в бегах или в советских тюрьмах. Везде полная пустота. В белом высоком коридоре гулко раздаются мои шаги. Никого не видно. Только при переходе из этажа в этаж латыши опять требуют пропуска. В самом верхнем этаже – кажется в третьем – в коридоре вдоль стены против окон установлены телеграфные аппараты. Слышно характерное постукивание, как в комнате дежурного по станции. Как мне потом объяснили, где-то дальше по коридору квартира Ленина.

Здесь на скамейке под окном я жду, когда меня примет председатель Совнаркома. Минут через десять очкастая девица в небрежном платье пропускает меня в «кабинет к Ильичу».

Небольшая комната заставлена шкафами с книгами. Чьи это были книги? Ленина или царского прокурора – я не знаю. Посреди комнаты маленький, весь заваленный бумагами и газетами стол. Только средняя его часть расчищена и покрыта большим листом зеленого клякспапира[377]. Боком к окну за столом сидит Ленин на маленьком стуле. Знакомое по портретам лицо. В нем ничего примечательного. Рыжеватая бородка, немного нависшие брови, лукавые, чуть прищуренные глаза, огромный, открытый лоб. Смотрит Ленин внимательно, пожалуй, даже испытующе. Странно, но он мне сразу напомнил приземистых деревенских торговцев, которые приезжали к моей бабушке покупать телят. Даже пиджачок такой же и красненький шнурочек вместо галстука.

Ленин чуть привстает, протягивает руку и предлагает стул, не напротив него, а сбоку, рядом с ним.

Фамилию мою он, конечно, знает, он не может не помнить, что мать моя была одноклассницей и ближайшей подругой его жены, Крупской. Та дружба продолжалась до самого замужества Крупской.

Я приготовился к вопросу, но Ленин его не задает и сразу начинает расспрашивать о киевских переговорах. Я подробно рассказываю только о ходе переговоров. Он внимательно на меня смотрит и внимательно слушает. Я заглядываю в его глаза и вижу в них страшное. Я хорошо знаю, что предубежден против него, но все же не могу побороть этого неприятного впечатления от его глаз. Что в этих темно-желтых глазах? Почему они так жутки? В них что-то чужое, нечеловеческое. Такой жестокости взгляда я кажется, никогда не видал и впоследствии, в течение всей моей жизни. Никак нельзя сказать, что это сердитые или стеклянные глаза. Злости в них не видно и ничего застывшего в них нет. Они живые. Но это глаза не человеческого существа. Или же в них есть что-то, чего у нас, обычных людей, в глазах не видно, что-то привходящее.

Говорят, что святые и подвижники Божьи узнаются по глазам. В их глаза трудно смотреть, таким светом они озарены. В глаза Ленина тоже трудно смотреть, но в них как раз обратное. Это определенно чувствуется, потому так и сжимаешься.

«Да воскреснет Бог и да разразятся врази Его!»[378]

А может быть, есть и медицинское объяснение.

Три дня тому назад в Нью-Йорке я встретил сумасшедшего молодого человека. Не в сумасшедшем доме, а в гостиной. Он на свободе и, когда у него нет припадков, даже работает. И вдруг его глаза мне напомнили глаза Ленина. Вернее, они были совсем другие и все было другое, но во взгляде этого несчастного молодого американца было что-то общее с взглядом Ленина. В этом я не сомневаюсь.

– Ну, пусть Раковский там подвизается, им зубы заговаривает. Это полезно. Очень даже полезно, – усмехнулся Ленин, когда я остановился, он спросил:

– У вас поручение ко мне от Бухарина?

Я в точности передал то, что просил передать Бухарин относительно фабрикации украинских фальшивых денег.

– Эхма, слишком уж горяч Бухарин и поэтому часто может быть неосторожен, – заметил Ленин, выслушав меня. – Хорошо, спасибо. Все это очень важно, но только надо действовать очень осторожно, – добавил он, как бы разговаривая сам с собой, – Вы должны сделать доклад о переговорах с украинцами на заседании Совнаркома. Скажите Бронскому, чтобы это устроил. Но только о переговорах, а больше ни о чем. Понимаете?

Я наклонил голову.

– Вы говорите, Сталин присутствовал, когда Бухарин с вами разговаривал? – спросил меня Ленин.

– Да, он высказывал свои соображения, – подтвердил я.

– Вот уж это нехорошо. Воображаю, чего они там вдвоем могут накрутить. Небось, Раковского не слушаются и мне всю музыку могут испортить. Сталина всегда надо держать за фалды, а тут Бухарин его наоборот взвинчивает. Ну, хорошо. Еще раз спасибо, – сказал он, привставая и подавая мне руку.

Бронский представил меня Ленину.

«Вот товарищ, который приехал из Киева и привез с собой немецкую торговую делегацию», – сказал он, не называя фамилии. Ленин внимательно выслушал мое формальное сообщение о ходе переговоров. Потом задал несколько вопросов об экономическом положении на Украине. Большевиков в первую очередь интересовал хлеб. Я рассказал, что вдоль всей границы, там, где нет военных действий, существует тайный товарообмен. Туда везут мануфактуру, оттуда хлеб.

«Нам следует заняться этой контрабандой в государственном масштабе», – заметил кто-то из стоявших рядом комиссаров, кажется Бухарин.

Ленин пристально посмотрел на него своим лукавым взглядом и не то с презрением, не то думая о другом, бросил: «Такую вещь можно делать только сильно подумавши».

Комиссар замолчал.

Я стал рассказывать о том, что Киев наводнен фальшивыми десятирублевками германского производства. К моему рассказу прислушивались несколько комиссаров.

«Что же мы зеваем, нам это еще легче устроить», – раздались голоса.

Ленин опять оборвал их. «Не горячитесь, не горячитесь. Ничего нельзя делать не обдумавши», – заметил он.

Выражение «не обдумавши» я слыхал от него не один раз.

На заседание Совнаркома мы поехали дня через два-три. Мы – это Бронский, Ашуб и я. Поднялись в тот же верхний этаж здания судебных установлений, где помещался кабинет и квартира Ленина. Недалеко от двери, которая ведет в кабинет Ленина, в той же стене другая дверь, входим туда.

У меня сохранилась старая запись этого моего посещения заседания Совнаркома. Привожу ее целиком.

«Входим в комнату, где несколько человек почему-то сидят на столах. Оказывается, что это приемная, где чиновники ожидают входа в зал заседаний. За дверьми идет заседание Совета Народных Комиссаров. Из комнаты заседаний два выхода – один в приемную, другой с противоположной стороны в кабинет Ленина. Сам зал заседаний, прежде всего, поражает своей неряшливостью. На полу валяются окурки, клочки бумажек. Несомненно, что его метут не каждый день. На стене висит плакат с советской конституцией. Он приткнут двумя перышками, нижние концы болтаются. Большой стол покоем[379], покрытый зеленой скатертью, занимает почти всю комнату. За ним сидят комиссары. Их человек шестнадцать. Большинство интеллигенты, но есть два-три рабочих. По бокам на скамейках вдоль стен разные видные коммунисты и чиновники. Во главе стола сидит Ленин, один, рядом с ним никого. Он ведет заседание. С одной стороны от него столик секретаря. С другой сидит «товарищ кодификатор», у него председатель всегда справляется, не противоречит ли принимаемый декрет каким-либо предшествующим. Свободные газеты много писали о том, что советские декреты противоречат друг другу, что вероятно заставило Ленина посадить рядом с собой этого «товарища кодификатора».

Участники заседания не соблюдают торжественности высшего государственного органа. За спиной Ленина, у стены, стоит Троцкий и с кем-то перешептывается, временами прерывая говорящих отрывочными репликами. На открытом окне, из которого видны золотые главы кремлевских соборов, полулежит Чичерин и мечтательно смотрит вдаль. Ленин быстро, привычно и умело ведет заседание. Перед ним повестка, от которой он не позволяет никому отклоняться. Он не только руководит, но, не стесняясь, властвует. Обсуждается какой-то вопрос управления национализированным речным флотом.

Часть комиссаров держится одного мнения, часть другого. Выслушав обе стороны, Ленин спокойно диктует секретарю собственную формулировку декрета, по-видимому, не заботясь о том, что скажут его товарищи. Он хорошо знает всю повестку заседания, подготовился к ней. Он всегда в ходу всех мелочей управления, знает положение в разных комиссариатах. С членами заседания он не церемонится. Глупые предложения он без стеснения обрывает, сопровождая их не только ехидными репликами, но и грубыми окриками. «Товарищ Ногин[380] (кажется, тогда комиссар Труда), не говорите глупостей», – скороговоркой бросает Ленин. Когда кто-нибудь из левых коммунистов делает какое-нибудь слишком радикальное предложение, то Ленин обычно отвечает: «Все это надо сделать хорошо обдумавши».

«На заседаниях Совета Народных Комиссаров редко обсуждались принципиальные вопросы. На них занимались исключительно вопросами текущего управления. Это объясняется не недостатком времени, а тем, что это учреждение и не было предназначено для обсуждения вопросов коммунистической политики, которые, по-видимому, уже тогда решались где-то в других комитетах, вероятно на заседаниях ЦК коммунистической партии. Политбюро еще, кажется, не существовало. Только иногда обсуждение этих вопросов протекало в Совнаркоме и, если в мелочах управления голос Ленина был решающим, то при обсуждении этих важных для большевиков вопросах он просто царствовал».

К этой моей записи, относящейся к началу двадцатых годов, могу только добавить, что меня тогда поразила какая-то общая небрежность, я бы сказал, даже наплевательское отношение всех как в приемной, так и в зале заседаний ко всему, что происходило.

В приемной на столах неаккуратно стояло несколько пишущих машинок, всюду валялась копировальная бумага. Девицы сидели не на стульях, а на столах. Они ничего не делали, а только болтали между собой. Разговоры были самые обыденные, о том, где лучше пообедать и где подешевле и покрасивее купить платье. Когда они работали, я не знаю, может быть, после заседания. Все это была молодежь, многие говорили по-русски с акцентом.

Эта же небрежность чувствовалась и в комиссарах, заседавших в соседней комнате. Сосредоточен был один Ленин, а его комиссары, если им надоедало следить за заседанием, вставали и начинали в углу комнаты с кем-нибудь шушукаться. Ленин их иногда резким голосом окрикивал и призывал к порядку.

Заседание, на котором я присутствовал, затянулось за полночь. По словам Бронского, так бывало обычно. Для моего доклада не оказалось времени. Чем я был доволен. Больше меня не вызывали в Совнарком. Вероятно, были отвлечены другими делами.