Левые эсеры в то время еще сотрудничали с большевиками. Несомненно, и они приходили к нам в гостиницу «Марсель» и совещались со Сталиным и «важными товарищами, прибывшими из Москвы».

Не шли ли нити взрыва пороховых складов к нам в гостиницу?

Как я упомянул в предыдущей главе, среди этих «важных товарищей, приехавших из Москвы», самым важным, конечно, был Бухарин. Я даже не помню, кто были другие.

Автор «Азбуки коммунизма» Николай Бухарин[360] был коренным москвичом, сыном директора ремесленного училища. Это был небольшой человек с маленькой рыжевато-русой бородкой. На его остреньком лице обычно была улыбка, не то хитрая, не то презрительная.

Я помню, как оживился Сталин, когда в коридоре нашего этажа появился Бухарин. Сталин жал ему руку, трепал по плечу, шутил (что было для него совсем неожиданным) и даже как-то притоптывал ногой.

Бухарин принимал это как должное. Для него Сталин тогда не был «старшим товарищем».

Кто мог тогда сказать, что через двадцать лет Сталин пришьет Бухарину контрреволюцию и прикажет его расстрелять не то как «агента имперьялистов», не то как «троцкистского изверга».

Сразу заговорили о Москве. Бухарин был в приподнятом настроении и заявил, что в Москве все идет очень хорошо.

– Все наше будет, товарищи, – сказал он, оглядывая всех присутствовавших.

– Это хорошо, очэнь хорошо, – сказал, улыбаясь, Сталин (что с ним бывало очень редко) и, взяв Бухарина под руку, увел его к себе в номер.

Потом они вместе и принимали боязливо оглядывавшихся лиц, поднимавшихся в наш этаж.

Они, конечно, вели какую-то подрывную работу. Раковский хорошо знал об этом и, вероятно, придавал этой работе не меньшее значение, чем переговорам с Шелухиным. Но держал он себя не как заговорщик, а под дипломата, и все время, что я их наблюдал в Киеве, при нас подчеркивал, что он первое лицо в делегации.

Недели три спустя после того как мы приехали в Киев, он как-то мне заявил, что в Москву должна отправиться немецкая торговая делегация для переговоров с комиссариатом торговли и промышленности относительно организации товарообмена. Казалось бы, что немецкая торговая делегация должна заботиться о товарообмене между Германией и РСФСР. Однако немцы также собирались налаживать товарообмен между Советской республикой и Украиной. В обмен на южнорусский сахар они хотели получить из московского промышленного района разные товары, находившиеся на складах больших фабрик, и в первую очередь хлопок. Сообщая мне об этой делегации, Раковский не заикнулся, что было бы естественнее заниматься этим делом не немцам, а самим украинцам.

После этого разговора с Раковским я сейчас же снесся с киевскими друзьями, и мы решили, что мне следует съездить в Москву для осведомления наших о том, что делается в Киеве, на Украине, и сообщить все, что известно о Добровольческой армии.

Я сказал Раковскому, что мне хорошо было бы отправиться в Москву с немцами. Во-первых, мне надо сделать доклад моему комиссару о ходе переговоров и об экономическом положении на Украине, а, во-вторых, так как немцы едут для переговоров с моим комиссариатом, то лучше их сопровождать от самого Киева.

Меня встретил на улице Лурье, тот самый, который присутствовал в качестве представителя промышленников на совещаниях в «Метрополе» в Москве. Он пригласил меня к одному известному сахарозаводчику, еврею. Этот сахарозаводчик был в отношениях с какими-то немцами, по-видимому, представителями интендантского управления. Он убедил их съездить в Москву для организации товарообмена с Украиной. Украинский сахар на московскую мануфактуру, и просил меня свести этих немцев с соответствующими советскими властями в Москве.

Я рассказал об этом Раковскому, которому понравился план, и он предложил мне отправиться в Москву и познакомить немцев с Бронским[361].

– Может быть, вы и правы, – согласился Раковский, – Ваш проект торгового договора у меня в портфеле. Сейчас для вас здесь нет никакого срочного дела.

И потом, подумав, он добавил:

– К тому же у тов. Бухарина, может быть, будет важное поручение к тов. Ленину.

К этому времени украинцы уже заключили с большевиками соглашение относительно свободного выезда из РСФСР лиц «украинского происхождения». Происхождение устанавливалось не только по языку или другим «национальным» признакам (ведь немцы утверждают, что есть антропологическое различие между украинцами и москалями), а также и по имуществу или даже службе на территории Украины. Это дало возможность многим удобно выехать из Москвы и других подсоветских городов. Само собой разумеется, это соглашение предполагало взаимность. Но не знаю, нашлись ли желающие ею воспользоваться. Из Киева в Москву по особым разрешениям и в особом украинском поезде ехали только «украинцы» за своими родственниками. В числе таких «украинцев» было немало коренных петроградцев и москвичей.

Через несколько дней Раковский известил меня, что в ближайшие дни из Киева в Москву отправляется первый поезд за украинскими оптантами[362]. С ним выедет и немецкая делегация. Мне поручается не только сопровождать эту делегацию, но также на советской территории улаживать всякие конфликты, которые могут возникнуть между пассажирами украинского поезда и местными советскими властями, железнодорожными и всякими другими.

– Вы понимаете, для хода переговоров здесь очень важно, чтобы не вышло никаких недоразумений в пути. Это, товарищ, не такое легкое поручение, так как некоторые горячие товарищи могут причинить неприятности украинцам. Но я уверен, если понадобится, вы сумеете все уладить, – сказал мне Раковский.

Мое положение оставалось непоколебимым.

Бухарин мне давал поручение в присутствии Сталина, который все время молчал, внимательно слушал и только одобрительно покачивал головой. Это одобрение относилось не только к самой сути поручения, но и к тому, как Бухарин мне его передавал. Сталин почти любовался Бухариным.

Само поручение было очень простое. Оно было лично к Ленину, и Бухарин не хотел излагать его на бумаге. Я должен был устно изложить его Ленину. Кроме доклада об общей обстановке, я должен был еще передать Ленину, что делается все возможное для поддержания революционного движения на Украине. Бухарин считал, что всеобщий беспорядок больше всего способствует созданию атмосферы, в которой легко вести революционную работу. Разные есть способы создавать этот беспорядок.

– Прежде всего, мы должны наводнить всю Украину фальшивыми украинскими деньгами. Это создаст все предпосылки для общей заварухи, – пояснил мне Бухарин.

– Панимаешь, товарищ, предпосылки, – поддакнул Сталин и даже поднял палец кверху.

Бухарин взглянул на него, улыбнулся своей презрительной улыбкой и продолжал:

– Пожалуйста, спросите у Ильича, может ли он технически нас обеспечить большим количеством поддельных украинских билетов. Можно ли их быстро отпечатать в Москве или Питере без особой огласки и достаточно хорошо, так чтобы здесь их принимали за настоящие.

– Точно передайте все это Ильичу, Бухарин знает, что говорит, – подтвердил Сталин.

В тот же вечер я сообщил об этом секретном поручении моим друзьям, и они сказали, что передадут украинцам.

Я был, вероятно, единственным в своем роде курьером. С одной стороны, совершенно уголовное поручение главного коммунистического пропагандиста в центральный штаб мировой революции, а с другой…

Среди разных поручений к друзьям на словах, я вез и поручение в письменной форме. Оно было к Патриарху Тихону, но, конечно, не я лично должен был его передать. Мне вручили несколько скатанных в тоненькие трубки бумажек.

– Если увидите, что дело плохо, глотайте, но ни в коем случае не отдавайте, – сказал мне на всю Россию известный политический деятель.

Я улыбнулся. Я был уверен, что плохо не может быть. А если бы меня по дороге каким-то образом разоблачили, то и в желудке у меня нашли бы эти бумажки.

У нас было два или три вагона. Почти пустые. Наполненными они должны были возвращаться из Москвы. Я думаю, что мы ехали специальным поездом. Кроме членов немецкой торговой делегации в поезде ехали еще какие-то «украинцы» за своими родственниками в Москве и вообще русские люди, которым удалось втереть очки большевикам и получить пропуск.

Сам я, пользуясь своим положением начальства, хотя и не оформленным никакими особыми мандатами, взял к себе в купе моего старого петербургского приятеля, еврея, которому надо было съездить к семье, но почему-то он не просил от большевиков специального пропуска. Контрреволюцией он не занимался, ехал по своим делам, но большевиков сильно не любил. Меня он особенно не расспрашивал о моей авантюре. Но и без расспросов все хорошо понимал. Я же в нем был совершенно уверен.

Почти сразу после отхода поезда к нам в купе явился молодой человек, скорее похожий на мальчика. Лицо его подергивалось, и весь он ходил ходуном. В нем сразу можно было узнать еврея. У него была ко мне записка от Раковского. Он объяснил, что из страха перед украинской полицией не показывался до отхода поезда и вскочил в него только в последний момент. Пришлось его оставить в моем купе.

Оказывается, он ехал к Троцкому из тыла Добровольческой армии. Он был членом каких-то советских карательных организаций в Донской области, не то чеки, не то особого отдела реввоенсовета. Он рассказывал нам, как ловил и расстреливал белых офицеров. А потом не успел бежать из Ростова, когда его заняли добровольцы. Его поймали и ему грозил расстрел.

– Я все плакал в камере и вспоминал маму, – сообщил он нам.

– Во время гражданской войны мам не полагается вспоминать. Сперва убивали вы, а потом вас собирались убить. Это очень естественно, – строго сказал ему мой приятель.

– Да знаете, то белогвардейская сволочь, а мы коммунисты, – ответил посланец к Троцкому.

Я не помню его рассказа о бегстве из добровольческой тюрьмы. Но через фронт он не мог пробраться и попал на территорию, оккупированную немцами, а дальше уж в Киев.

Он собирался докладывать Троцкому о необходимости отправить против белогвардейцев крупные силы и все время повторял, что корниловская армия растет (он так и говорил корниловская, хотя ген. Корнилов был убит за два месяца до этого рассказа).

Я в качестве адвоката дьявола старался его вышучивать и убеждал его, что вредно так преувеличивать силы белогвардейцев, с которыми обязаны справиться местные товарищи, не беспокоя из-за такого пустяка центр.

Он внимательно слушал и старался возражать… Но мой приятель не успокаивался.

– Эх вы, герои, испугались белогвардейских банд, тоже революционеры к товарищу Ленину и Троцкому с такими пустяками лезете, – сказал он презрительно.

А когда рассказчик выходил в коридор, то он сжимал кулаки и несколько раз повторял мне:

– Этого мерзавца необходимо сбросить с поезда. Мы должны это сделать. Если будет случай, он полетит под откос. Я его готов задушить собственными руками.

Но мы его с поезда не сбросили. Не умели это делать.

Во всяком случае, раньше, чем он увидел Троцкого, я сообщил моим друзьям в Москве о его приезде и о том, что он будет рассказывать Троцкому.

Это моя поездка в украинском поезде была каким-то сплошным маскарадом. Притворялись все, врали очень многие. А значит, боялись и беспокоились, что их вранье будет обнаружено. Но чем больше врали, тем больше приходилось разыгрывать какие-то роли.

Когда мы оставались вдвоем в купе, мой приятель начинал хохотать. Но как только раздавался стук в дверь, он принимал серьезное и важное выражение лица и держал себя, как подобает сановнику. Был он помощник присяжного поверенного, и говорить умел во всех тонах и обо всем.

Сам он ведь тоже ехал зайцем, но мое положение покрывало его. Он особенно величественно держал себя с посланцем к Троцкому и тот перед ним пасовал. Как только кто-нибудь в купе входил, мой приятель взглядом показывал коммунисту на дверь и тот сразу исчезал в коридор.

А к нам по очереди являлись все пассажиры этого «международного» поезда.

Еще на Украине меня поймала в коридоре молодая девушка, которая в качестве украинки легально ехала в поезде за какими-то престарелыми родственниками. Она принадлежала к довольно известной киевской семье. Кто ей сказал обо мне, я не знаю. Из разговора я понял, что у нас есть общие приятели. Увидев, что около нас никого нет – ведь поезд был совсем пустой – она с места в карьер стала убеждать меня вступить в активную контрреволюционную организацию.

Я этот разговор сразу же прекратил и только посоветовал ей быть очень осторожной. Больше я с ней не разговаривал. Но потом узнал, что она благополучно вернулась в Киев и уже позже выехала за границу.

В нашем советском вагоне одно купе занимали немцы. Их было четверо, из которых один по фамилии Дейтч[363] раньше жил в Москве и хорошо говорил по-русски. Меня они считали крупным советским чиновником, и никаких подозрений я конечно у них не вызывал. Кроме того, ехали два курьера, а я захватил с собой одного хорошего знакомого.

Переводчиком при немецкой торговой делегации состоял немец, долго живший в России и хорошо говоривший по-русски. Он постоянно приходил ко мне, держал себя почтительно и расспрашивал о новых порядках в России. Тут мой приятель был бесподобен. Он очень важно информировал его (именно информировал, как это делают большие чиновники, когда к ним обращаются за сведениями) о советской власти, ее задачах и планах. Он говорил о мировой революции, о том, что захват России является только первым шагом, что основная задача – это установление мировой советской социалистической республики.

Немец испуганно поглядывал на меня, как бы ожидая от меня опровержения того, что говорил мой приятель. Но по существу нечего даже было опровергать, потому что немцу сообщались истинные замыслы большевиков.

– Тов. М. марксист теоретик и он хорошо знает положение, – пояснял я.

– Но если будет так, как вы говорите, то это будет вмешательство в чужие дела. Вам этого никто не разрешит.

Такие разговоры велись несколько раз, и немец однажды даже воскликнул:

– Знаете что, если советское правительство и правда попробует действовать так, как вы говорите, то, может, даже прекратится война на западе и вся Европа объединится против вас.

– Рабочие всех стран Европы и Америки всегда будут с нами, а капиталистов мы не боимся. А потом, знаете, у нас есть такие помощники, как американские негры. Они горят желанием нас поддержать, – возразил мой приятель.

– Ну как можно это говорить – негры, негры. Мы все, белые, должны быть вместе и защищать наши интересы против цветных. А вы говорите, негры. Так можно Бог знает до чего дойти, – кипятился немец.

Мой приятель, сохраняя серьезное и даже свирепое лицо, поворачивался ко мне и я видел, как он наслаждается тем, что дурачил немца.

Немец уходил от нас совсем растерянным и только повторял, что все страны должны жить в мире и что Германия очень хочет торговать с Россией. А кто правит Россией, ее это не касается.

– А нас это очень касается, и я вам повторяю, что такой строй будет везде, – наставительно говорил мой приятель.

Эти разговоры не могли нравиться немцу, и он появлялся у нас реже и реже.

– Они навязали нам большевиков, так пусть теперь он задумается, что из этого может выйти. Впрочем, может быть, такому и думать нечем, у него в голове только хлопок да сахар, – с презрением говорил мой приятель, когда мы оставались одни.

Немцы пытались приручить меня к себе. Угощали вином, сигарами и делали намеки, что я могу быть «заинтересован» в деле. Но я был неприступен. Вежливо поддерживал с ними разговор. Кое-что рассказывал об организации «нашей власти», но в то же время довольно ясно дал им понять, что не желаю вступать с ними в более близкие отношения.

Пока мы ехали по Украине, распоряжались лица, находившиеся в украинском вагоне, которым заведовал какой-то юркий молодой человек. По предварительному сговору после переезда через «границу» украинский вагон должен был поступить под нашу защиту.

Недоразумение с «украинскими» пассажирами произошло на первой же советской станции – во Льгове. Солдатня и матросы обступила наши вагоны и внимательно их рассматривала – это наша мирная делегация. Но распорядителю украинским вагоном почему-то понадобилось выйти на площадку и вступить в разговоры с солдатами. Он стал рассказывать, что в «соседнем государстве» куда лучше живется, чем в Совдепии. Эти слова задели «авангард революции».

«Сдерните его с площадки, ребята, чего там ждать», – раздались голоса.

Ко мне прибежали напуганные украинцы. Я быстро захлопнул дверь площадки. Убрал «украинца» в вагон, а солдат успокоил какими-то соответствующими фразами.

Когда мы въехали на советскую территорию, я попросил «украинских буржуев» на станциях не особенно показываться в окнах. Поезд казался пустым.

На остановках разное местное советское начальство пыталось к нам влезать. Одних я моментально высаживал, другим милостиво разрешал доехать до той или другой станции. В общем, все эти представители новой власти были очень почтительны и всегда только просили. Никто из них не требовал.

С самого момента установления советской власти в России ее представители на местах всегда побаивались «товарищей из центра». Даже если они занимали высокое положение:

– А кто его знает, этого товарища из центра, какие у него там заручки. Может быть, до самого Ленина или Троцкого может дойти. Свяжешься с ним, а потом сам не рад будешь, – вероятно, рассуждали они.

Эти местные советчики очень любили изливать свои горести проезжающим московским советчикам.

В Мценске у нас в купе было целое разбирательство. Пришлось мирить или коварно углублять ссору, – начальника станции, кажется, с начальником продовольственного отряда.

Мой приятель по-начальнически сказал красному курьеру:

– Выйдите в коридор, у нас тут важный разговор с товарищами.

Потом он приосанился, вообразил, что находится в суде и очень торжественно стал их допрашивать, все время употребляя судебную терминологию, смешанную с революционными фразами. Он накрутил такого двум спорящим сторонам, что, по его мнению, это должно было их окончательно перессорить.

– А значит, я выполнил свою задачу, – смеясь, говорил он мне потом.

В Киеве я не получал известий от московских друзей и решил, что будет осторожнее сразу не являться на квартиру Струве, а сперва справиться, все ли там благополучно.

Когда я обдумывал, к кому мне будет безопаснее всего явиться с вокзала, ко мне в купе постучались. Я сидел один. Вошел какой-то господин и попросил разрешения конфиденциально поговорить со мной.

Это был один из пассажиров поезда. Он мне представился москвичом и директором большого страхового общества.

– Мне хочется вас отблагодарить за ваши заботы о нас, – начал он.

Я насторожился и сказал официальным тоном:

– Меня благодарить не за что. Я делал только то, что я должен был делать.

– Мы едем без всяких происшествий, и за это я вас и благодарю. Надеюсь, что и в Москве мы свободно выйдем с вокзала.

Я понял, что ему было страшно ехать в Москву. По счастью, он не знал, что и мне было страшно.

Мой собеседник мялся. Я видел, что он хочет мне что-то сказать. Наконец, он решился.

– Знаете что, – начал он, – в период гражданской войны люди должны помогать друг другу. Сегодня вы у власти, а завтра все может измениться. У власти могут оказаться другие люди и вам, может быть, даже придется скрываться. Давайте заключим соглашение. Вы выведете меня с вокзала и проводите меня на извозчике до моей квартиры. А я, со своей стороны, если когда-нибудь советская власть рухнет, дам вам возможность провести сколько угодно времени в моем доме. Знаете, пока положение не устоится.

Мне трудно было сдержать улыбку, и я постарался сказать как можно строже:

– Как вы можете делать мне такое предложение. Вы отлично понимаете, что пролетариат в вашей защите не нуждается.

Сконфуженный директор страхового общества быстро вышел из моего купе.

Мои друзья забавлялись, когда я рассказывал им, что он был готов укрывать у себя большевиков после того как они будут свергнуты.

Я вернулся на квартиру Струве с большими предосторожностями. Но там было все благополучно. Только мне думается, что сам Петр Струве уже не жил с семьей, а перешел на конспиративное положение. Но, может быть, я ошибаюсь и это произошло несколькими неделями позже.

Не помню также, возвратился ли уже с юга его старший сын (ныне профессор в Калифорнии[364]) или он тоже появился в Москве несколько позже.

Не считая двух-трех дней, когда в середине мая я приезжал в Москву из Курска, я из нее отсутствовал почти полтора месяца.

Внешне никаких особенных перемен еще не было заметно. Частные магазины еще торговали. Вероятно, большевики накладывали свою всеразрушающую руку на все большее количество предприятий. Но на виде города это пока не отражалось. Он был таким же, как в марте. Цены росли, однако с продовольствием еще не было острых затруднений.

Советский полицейский винт завинчивался все туже и туже. Свободные газеты были закрыты[365], возможно, что кроме одной. Более определенно говорили об арестах. В Петроград уже нельзя было ездить без каких-то пропусков или служебных командировок.

Но, с другой стороны, и в антисоветских кругах было заметно оживление.

Наконец до Москвы дошли определенные сведения относительно действий антисоветских вооруженных сил на юго-востоке России и о подготовке чего-то в Сибири.

Союзные агенты тоже проявляли большую активность и передавались слухи, что союзники, наконец, разрешили вопрос об интервенции в положительном смысле.

Правда, ничего конкретного в этом отношении еще не было известно, и слухи эти еще были в достаточной мере смутными.

Но они поднимали настроение тех групп, которые ждали интервенции.