Наконец во второй половине апреля был назначен отъезд в Курск советской делегации для заключения мира с Украиной, или, проще сказать, как нам всем тогда казалось, для закрепления раздела России.

Это была первая советская делегация, отправляемая из Москвы для мирных переговоров, не считая, конечно, мирной делегации для заключения Брестского мира с Германией. Кремль и советские газеты очень раздували ее значение. В советских верхах о ней много говорили, и большевистские газеты неоднократно сообщали о подготовительных работах делегации. Об ее отъезде, конечно, тоже писали в газетах. Москвичи покачивали головами и между собой говорили:

– Расчленят они Россию. Что будет, что будет.

Последние дни перед отъездом Раковский несколько раз сносился со мной, осведомляясь, готов ли секретариат к отъезду. Он говорил, что Ленин очень хочет не ударить лицом в грязь и требует, чтобы вся делегация была составлена как следует.

Будущий палач Киева, болгарин Раковский, откровенно признался мне, что, кроме своих высоко стоявших партийных товарищей, он совершенно никого не знал в Москве. Он был доволен, что я беру с собой двух машинисток и одного молодого человека для канцелярской работы. Если бы он знал, как я этим был тоже доволен.

Сбор на Курском вокзале был назначен около девяти часов вечера.

Плохо освещенный вокзал был весь заполнен обычной серо-грязной толпой, которая в те времена запружала все вокзалы и все железные дороги.

Между грудами чемоданов, кульков и мешков я с трудом пробирался через большой вокзальный зал. Мои машинистки и товарищи – курьеры из комиссариата торговли и промышленности, тащившие тяжелые машинки, осторожно двигались за мной.

В условленном углу пассажирского зала я увидел Раковского и группу каких-то людей. Часть из них я уже встречал на предварительных совещаниях делегации. Это были эксперты отдельных ведомств, бывшие крупные чиновники различных министерств. Рядом с Раковским стояли какие-то два незнакомые мне черноватые человека, которых я раньше никогда не видел. Тут же находились хорошо вооруженные и прибранные солдаты откормленного вида. Нетрудно было понять, что это охрана.

Я не был секретарем и распорядителем делегации, а только взял на себя канцелярскую часть. Однако, завидев меня, Раковский устремился мне навстречу и сразу стал жаловаться:

– Можете себе представить. Дело такой государственной важности. Нас посылает Совнарком, сам Ленин, а начальник станции заявляет, что у него для нас нет вагонов, а в общих вагонах нет места. Нас с охраной больше шестидесяти человек.

– Что же вы думаете делать? – спросил я.

– Вот секретарь делегации, тов. Зайцев, уже звонил по телефону в разные места. В штабе латышских войск ничего не знают. В чрезвычайной комиссии (большевики не любили ее называть чекой) говорят, что распоряжение должно исходить от Кремля. Мы соединились с Кремлем. Пробовали добиться самого тов. Ленина. Но не удалось. Сейчас я отправил к тов. Ленину человека, с просьбой отдать приказ о предоставлении нам вагонов.

Раковский говорил все это, волнуясь, и чем больше он волновался, тем неправильнее становился его русский язык.

А рядом с ним стоял незнакомый мне небольшого роста и довольно узкий в плечах человек с черненькими усиками и следами оспы на лице. Его кавказское происхождение было несомненно, хотя он и не произнес ни одного слова и еще не выдал своего акцента. На нем было поношенное темное пальто, из-под которого виднелся воротник черной русской рубашки.

– Вы незнакомы, – представил меня Раковский, – познакомьтесь. Это народный комиссар по национальностям, тов. Сталин, член делегации. А вот второй член делегации, тов. Мануильский, – продолжал Раковский, повертываясь в другую сторону и знакомя меня с другим небольшим человеком, тоже с черными усиками и с небольшим кругловатым лицом.

Сталин обращал внимание своей медлительностью в движениях и молчаливостью. Наоборот, Мануильский был живой, подвижной и очень разговорчивый.

Первая советская мирная делегация, окруженная штатом экспертов, служащих и охраной из латышей-коммунистов, прижатая толпой к стене, простояла в углу пассажирского зала еще минут двадцать. Наконец появился начальник станции и пригласил нас в царские комнаты.

На каждом русском большом вокзале были царские комнаты, предназначенные для членов императорской фамилии или видных сановников. В тот первый год советского режима, несмотря на наводнение вокзалов пассажирами и не пассажирами, железнодорожникам еще удавалось держать эти комнаты запертыми и пускать в них только тех, кого они хотели пустить или кого им было предписано пустить представителями новой власти.

– Я председатель мирной делегации, я председатель мирной делегации, – повторял Раковский, горячась и делая неправильные ударения на каждом русском слове. – Я настаиваю, чтобы нам дали вагоны. Мы должны завтра утром быть в Курске. Будет очень неудобно, если украинские представители приедут туда раньше нас.

Сталин стоял рядом с ним, но не проронил ни одного слова. Точно он не слышал разговора. Но слушать он умел и, конечно, слышал все.

– Получу распоряжение, попробую найти для вас вагоны, хотя это сейчас и нелегко. А пока распоряжения нет, ничего, товарищи, не могу сделать, – развел руками начальник станции, не скрывая своего сарказма при произношении слова «товарищ».

В царских комнатах, или вернее в одном высоком, сохранившем свою торжественность, зале можно было осмотреться.

На высоком мрачном камине стояли массивные канделябры, покрытые пылью. В камине, несмотря на апрель, горели дрова, и пламя придавало некоторую уютность немного затхлой комнате. Около камина, одно против другого, стояли два глубоких темных кожаных кресла. В одно сразу опустился Раковский, в другое Сталин. По всей комнате было расставлено много стульев и кресел.

Раковский своим жестким и бегающим взглядом стал рассматривать собравшихся и, несомненно, выражал готовность заговорить с каждым, кто подойдет к нему.

Наоборот, Сталин устремил свой взгляд на стену и точно отсутствовал. Казалось, что его совершенно не касается все происходящее кругом. Это было настолько явно, что обращало внимание. Иногда он отвечал односложными словами на вопросы Раковского. С первых же слов я расслышал резкий кавказский акцент.

Мануильский, для которого не оказалось третьего генеральского кресла, живчиком ходил по комнате, знакомясь со всеми, находившимися в ней.

Странная публика собралась в этот вечер в царских комнатах Курского вокзала в Москве.

Кроме трех делегатов-коммунистов и коммунистов латышей с расстегнутыми воротниками на гимнастерках – такая у них тогда была мода – по залу шныряли еще несколько молодых людей неопределенного происхождения, а некоторые даже неопределенной национальности, явно принадлежавшие к советской власти.

Кроме них на кожаных креслах и стульях молчаливо расселись человек двадцать несколько растерянных уже немолодых людей. По их лицам, по манере держать себя и даже по поношенным костюмам можно было безошибочно сказать, что это были старые чиновники. Забастовка чиновников, объявленная в виде протеста против насильственного захвата власти большевиками полгода перед тем, сходила на нет.

Часть чиновников уехала и все еще продолжала уезжать из обеих столиц. Они тянулись на периферии Империи – в Сибирь, на Кавказ, в Крым, на Украину. Но те, кто оставался на месте, постепенно начинали возвращаться в свои министерства, переименованные большевиками в народные комиссариаты. Оставшиеся и остававшиеся чиновники презирали советскую власть не менее, чем их коллеги, стремившиеся уехать как можно подальше от центра революционных происшествий. Оставались они обычно по совершенно личным причинам. У одних не все члены семьи могли уехать, и они не хотели разъединяться. Другим было жалко бросать свои квартиры, свою мебель, удобные кресла, полки с книгами. Позже они все равно потеряли эти кресла и в большинстве случаев погубили себя. Третьим было совершенно некуда ехать. Денег было мало, так как банки были национализированы еще в декабре, и частные счета находились под запретом. Кроме того, надо было иметь большое мужество, чтобы передвигаться по железным дорогам, заполненным бегущими домой солдатами, которые знали только одно право, право сильного кулака.

Но главное, что удерживало на месте огромное большинство чиновников и вообще культурных русских людей, это была твердая уверенность, что вся коммунистическая советская заваруха скоро кончится, советская власть как-то исчезнет и жизнь войдет в свои нормальные рамки. Этой уверенностью были охвачены не только люди, просто отрицательно относившиеся к большевикам, но и политики, целиком ушедшие в борьбу с ними или, во всяком случае, в разговоры об организации этой борьбы.

Перед моим отъездом Струве предупреждал меня, что самое опасное для меня в моей авантюре это быть растерзанным толпой вместе с большевиками в момент свержения их власти, что, по мнению Струве, могло всегда произойти. Опасности со стороны чеки он придавал гораздо меньшее значение.

В те времена я не встречал людей, у которых не было бы этой уверенности. Никогда и ни от кого я не слыхал мнения, что советский строй может остаться на несколько десятилетий. Сами большевики были уверены, что их выгонят. Мануильский мне неоднократно повторял, что они и не рассчитывают удержаться у власти беспредельно, но что для укрепления марксистской идеи даже временный захват власти пролетариатом имеет большое значение.

– Но знаете, товарищ, перед тем как буржуазия нас выгонит, мы здорово хлопнем дверью, – говаривал он с характерным для него пожиманием плеч.

Пожалуй, о самом длинном сроке возможного существования советской власти я как-то услышал от Бухарина, и его мнение было так необычно, что я запомнил его замечание. Обсуждая какой-то вопрос, Бухарин заметил:

– Ну, это мы проведем в жизнь в тридцатом или тридцать третьем году.

Для него предельным сроком оказался 1938 год, когда он был расстрелян по приказанию Сталина.

Так или иначе, многие чиновники разных положений, включая и директоров департаментов, возвратились к себе на службу, которая превратилась в службу советскую.

В составе пятнадцати или двадцати экспертов, прикомандированных к делегации для заключения мира с Украиной, были два тайных советника, три действительных статских советника, много статских советников, генерал-майор Ген[ерального] шт[аба] С. И. Одинцов[315], два капитана второго ранга и я – эксперт по торговым делам, молодой человек, не имевший никакого чина. Позже к этой странной компании экспертов присоединился ген[ерал]-л[ейтенан]т Ген[ерального] шт[аба] П. П. Сытин[316].

Еще в Москве в ожидании поезда я заметил хорошо и умело одетого господина средних лет, курившего дорогую сигару. В руках у него была книга немецкого профессора, доказывавшего, что украинцы не славяне. В отличие от других экспертов, он держал себя крайне уверенно. Это был генерал Генерального штаба Сергей Иванович Одинцов. Он принял меня за большевика (значит, роль исполнялась хорошо).

«Вы, должно быть, знаете эту книгу, – начал Одинцов разговор со мной. – Многие из ваших ее читали и вот мне порекомендовали прочесть. Может быть, их немец убедил, а меня не убеждает».

Я сказал, что книги не читал и вряд ли с ней соглашусь. Одинцов пристально посмотрел на меня, видимо, взвешивая, кто я такой. Узнав, что я не партийный, он стал говорить о том, что немцы выдумывают различные теории для оправдания раздела России.

Интересно отметить, что, как я потом определенно выяснил, ни у кого из этих экспертов при выезде из Москвы не было тех же задач, что и у меня. Они просто честно служили новым хозяевам.

Некоторые эксперты были раньше знакомы между собой и разговаривали вполголоса. Другие одиноко и как-то понуро сидели на стульях и иногда искоса посматривали на глубокие кресла около освещенного камина.

Я начал с ними знакомиться. Они видели, что я все время подходил к Раковскому и беседовал с ним. На сидевшего рядом с ним Сталина я еще не обращал внимания.

В делегации находились еще две очень типичные для нового режима личности. Оба они именовались юрисконсультами. А. А. Немировский был послан Комиссариатом иностранных дел, а Ждан-Пушкин был приглашен своим старым знакомым Мануильским, кажется, только в Курске. Это были два Хлестакова[317], неудачники, почувствовавшие, что можно выгодно примазаться к советской власти. Вначале, когда друг друга еще не знали, Немировский рассказывал о своих заслугах в комиссариате и о том, как ему доверяет Чичерин, а потом, когда увидел, что окружен генералами (Одинцов и П. П. Сытин) и тайными и действительными статскими советниками, стал рассказывать, как он только что возвратился из-за границы, где в Бельгии и во Франции организовал общественное мнение против советской власти.

Ждан-Пушкин выдавал себя за эмигранта. Он действительно лет за десять до революции эмигрировал, но куряне меня уверяли, что бежать из России ему пришлось вследствие растраты в Императорском человеколюбивом обществе. Это был тоже проходимец. Но все же к чести его надо сказать, что он единственный из десяти или пятнадцати экспертов (все прежние крупные чиновники) в Киев явился к российским контрреволюционерам и предлагал свои услуги в качестве осведомителя о большевиках. Однако вернувшись в Москву, он тоже навсегда связался с большевиками и даже вступил в партию.

Остальные эксперты были почтенными пожилыми чиновниками. Держали они себя очень тихо и только когда их спрашивали, давали заключения. Среди них были виднейшие специалисты по финансам и железнодорожному хозяйству. Они точно не отдавали себе отчет в том, что делали и кому служили.

В тот вечер на Курском вокзале в Москве все эти старые крупные чиновники причислили меня к представителям новой власти.

– Что это у вас такой беспорядок. Вагонов для собственной делегации не могли приготовить. Еще заставите нас здесь всю ночью сидеть, – заметил мне человек лет пятидесяти с круглым бритым лицом и большой сигарой во рту.

Он чем-то напоминал немца в вагоне первого класса в скорых поездах Германии. Но генерал Одинцов был совершенно русским человеком.

По твердо усвоенному мною правилу в стане врагов говорить то, что надо, а не то, что хочется, я сразу ответил:

– Подождите, все в свое время. Настанет и у нас порядок.

Одинцов внимательно посмотрел на меня и спросил:

– А вы товарищ, партийный, старый революционер? Из Женевы приехали? Чему вы там учились? – в его голосе слышалась явная насмешка.

– А вы где учились? – ответил я вопросом на вопрос.

– В Императорской академии Генерального штаба, где и должен был читать лекции, да вот теперь служу новой власти. Необходимо ей служить. Я один из первых откликнулся на призыв Троцкого принять участие в создании Красной армии.

Последние слова меня спасли. Я ничем не выдал себя. Одинцов в тот вечер, как и довольно долго потом, не сомневался в моей полной лояльности советской власти.

Странный человек был этот генерал Одинцов. Он был очень образованный и, во всяком случае, начитанный военный. Держал он себя очень независимо. Уже через несколько дней в разговоре со всеми, кроме партийных коммунистов, он презрительно ругал советскую власть. А делегатам неоднократно читал целые нотации, как надо себя вести и что надо делать. И так как эти замечания обычно были дельными, то Раковский их всегда выслушивал.

Но Одинцов одинаково ругал и генералов-вождей Белого движения. В нем почему-то было особое раздражение к Алексееву. Не получил ли он когда-нибудь от Алексеева какого-нибудь замечания? Он всегда высказывал очень консервативные взгляды (конечно, не в разговорах с коммунистами) и считал, что Россия сделала большую ошибку, став на сторону союзников.

– Союз Германии, России и Японии мог бы победить весь мир, – говаривал он позже в Киеве, когда у экспертов под влиянием общей киевской обстановки совсем развязались языки.

Из Киева он написал письмо ген. Потапову[318], который стоял во главе красного Генерального штаба. Он мне заявил, что не доверяет советской власти и просил меня передать Потапову письмо в собственные руки. Письмо я передал, но предварительно вместе с моими друзьями вскрыл его. Одинцов убеждал Потапова порвать с большевиками. Он, видимо, вел какие-то переговоры в Киеве, но, вероятно, что-то не удалось, что-то ему не понравилось и, в конце концов, он еще прочнее связался с большевиками.

А через два года, прикрываясь именем Троцкого, он отогнал белые войска генерала Юденича от Петрограда. В тактическом отношении он сделал это умело, как полагалось офицеру Генерального штаба Императорской армии.

Если бы не Одинцов, ген. Юденичу, может быть, удалось бы взять Петроград, и тогда, конечно, вся история России потекла бы другим образом.

Расхаживая по комнате и рассматривая всех собравшихся – ибо рассматривание и наблюдение было моей главной целью, а тут еще надо было постараться сразу оказаться в центре всего происходившего – я заметил в отдаленном углу двух молодых женщин и одного мужчину с повязками Красного Креста на рукавах. Как и эксперты, они уныло сидели, ожидая дальнейших указаний.

– Кто вы такие и что вы тут делаете? – спросил я, останавливаясь около них.

– Я – доктор, а это две сестры милосердия. Мы назначены сопровождать делегацию для оказания помощи при несчастных случаях, – ответил мне мужчина, явно враждебно смотря на меня. Для него я был представителем новой власти.

– Какая несуразность. При мирной делегации целый медицинский отряд, – покачал я головой.

Я сообщил о них Раковскому, посоветовав сейчас же их отпустить.

– Да, да, спроситьте, пожалуйсться, сколько им оплатить, – сразу ответил мне Раковский на своем птичьем русском языке.

Когда он получил власть над Киевом, он оказался хищной птицей.

Я спросил доктора и сестер, сколько им следует заплатить за потерянные часы. Сестры запросили буквально в десять раз больше доктора.

Мне не было жалко советских денег, но деньги были не у меня, а у Раковского, и я пошел к нему.

– Сколько они просят? – спросил он меня.

Мне пришлось объяснить, что сестры хотят в десять раз больше, чем врач. Не успел Раковский мне ответить, как Сталин, точно очнувшись от своего полудремотного состояния, изрек с резким кавказским акцентом:

– Арестуйте их немедленно, будет хороший урок для других.

Произнеся эту фразу, он опять точно погрузился в дремотное созерцание, откинув голову на спинку кресла.

Я вопросительно взглянул на Раковского, которого, казалось, поразили слова Сталина. Я не имел понятия об их отношениях, о положении Сталина среди коммунистических лидеров.

Раковский как-то растерянно оглянулся и потом негромко сказал мне, как бы желая, чтобы Сталин не услышал его слов:

– Ликвидируйте как-нибудь этот конфликт.

Я быстро прошел через комнату и настойчиво сказал сестрам:

– Уходите немедленно отсюда.

– А как же компенсация за потерянное время, – попробовала возражать одна из них.

Я еще настойчивее повторил мои слова и добавил:

– Уходите немедленно, иначе для вас будут большие неприятности.

Они поняли, враждебно посмотрели на меня и сейчас же вышли. Доктор исчез вместе с ними.

Замечание Сталина о необходимости арестовать сестер милосердия заинтересовало меня. С этого момента я стал внимательно присматриваться к этому маленькому грузину с рябым лицом, который любил делать вид, что он дремлет. Но он всегда только притворялся дремлющим и не обращающим внимание на окружающее. На самом же деле он всегда зорко наблюдал за всем, что происходит вокруг него и если находил нужным, то реагировал быстро, решительно и со своей точки зрения метко. Может быть, главной силой Сталина является его умение нанести удар за полминуты до того, как его ударят. В разбойничьем лагере это чрезвычайно важное свойство для вожака. Может быть, самое необходимое свойство.

Только после полуночи нам, наконец, дали два вагона и мы тронулись в путь.