Перспективы моего назначения в делегацию для переговоров о мире с Украиной очень понравились моим друзьям. Во-первых, удастся быть осведомленными о ходе этих переговоров, во-вторых, может быть, удастся установить связь с политическими единомышленниками на юге России, отрезанном от севера. Нас несколько смущало, что Раковский может вспомнить меня. Но я решил рискнуть.

В самом начале столетия молодой марксист, болгарин Кристи Раковский, приехал в Петербург со своей русской женой. Он, кажется, познакомился с ней в Париже, где они оба изучали медицину. Раковский сразу завязал отношения в русских социалистических и либеральных кругах. Его жена пользовалась большим успехом, за ней ухаживали. Жили они в Петербурге переводами, кажется, для «Мира Божьего». Раковские встречались с Туган-Барановскими, со Струве, с Милюковыми. Бывали они и у моей матери. Потом его жена заболела и умерла. Моя мать часто навещала ее во время болезни и присутствовала при ее смерти. Раковский был в отчаянии и все время повторял, что никогда не забудет, что моя мать сделала для его жены, которую он, видимо, очень любил. Летом после смерти жены он прожил довольно долго около нас и постоянно у нас бывал. Как-то он пришел и просил объяснить, что значит по-русски слово «соломончик». Мы высказали предположение, что оно связано с именем Соломон.

«Нет, вероятно, что-то другое. Мои хозяева, когда видят духовную особу, всегда повторяют, соломончик, соломончик», – пояснил Раковский.

Оказалось, что псаломщик в его восприятии русского языка превратился в соломончика.

Потом у нас его так и прозвали Соломончиком.

Затем он уехал из Петербурга. О нем стали забывать. Большинство его знакомых интересовалось не столько им, сколько его хорошенькой русской женой. Ходили слухи, что он играет руководящую роль в болгарском социалистическом движении.

По происхождению Христиан Георгиевич Раковский был из болгарской крестьянской семьи в Добруджи. Добруджа была в Румынии, и во время войны румынское правительство посадило его в тюрьму за антивоенную пропаганду, если не за более худые дела. После февральского переворота русские революционные солдаты освободили его из тюрьмы, и он приехал в Петроград. Было это в мае 1917 г. Сейчас же после своего приезда он позвонил моей матери и выразил желание ее повидать. О нем уже писали в газетах, возможно, что он уже выступал, во всяком случае, моя мать знала его взгляды на войну и выразила сомнение по поводу желательности встречи. Он настоял, заявив о своих старых дружественных чувствах.

Я присутствовал при его посещении моей матери. Его визит продолжался всего несколько минут. Он не изменился. Все та же черная бородка и бегающий взгляд. Раковский сразу и с присущим ему тупым упрямством заговорил о том, что войну надо кончить немедленно и без согласия союзников вступить в сношения с Центральными державами. Моя мать его очень резко оборвала и попросила больше у нее не бывать. Тогда ходили слухи, что Раковский был в каких-то сношениях с немцами и к нему, как к иностранцу, в Петрограде все относились чрезвычайно подозрительно. Позже летом Раковский участвовал в революционных комитетах на румынском фронте, которые нанесли большой вред русской армии.

Встреча с Раковским меня беспокоила. Он не мог не знать моей фамилии.

Не помню, где состоялась первая встреча с ним – в комиссариате торговли и промышленности или в номере у Бронского в гостинице «Метрополь». Как только Бронский назвал мою фамилию, Раковский меня сразу узнал. Он спросил, в Москве ли моя мать. Я ответил, что в Москве ее нету, и что я ее давно не видел.

– Вы разделяете взгляды вашей матери? – спросил меня Раковский, но как-то не особенно настойчиво.

– Нет, не разделяю. Я гораздо левее ее, – соврал я спокойно. – Видите, я сотрудник тов. Бронского.

– Ну, вот и хорошо. Это очень разумно. Надо всегда чувствовать и понимать реальную обстановку, – назидательно сказал Раковский. – Теперь будем вместе работать. Надо как можно скорее подготовиться к мирной конференции с Украиной и приступить к переговорам. Уже получено известие, что украинское правительство согласно на переговоры о заключении мира. Тов. Ленин придает им исключительное значение[301].

Раковский мне, конечно, не сказал, что Ленин не мог войти в сношения с украинским правительством без согласия немцев и даже без прямого желания немцев, чтобы эти переговоры начались.

Брестский договор, заключенный советской властью с Германией и Австрией против воли союзников, совершенно обкорнал Россию[302]. По этому договору у нее была отрезана большая полоса вдоль западной границы. На юге же и на юго-западе положение оставалось неопределенным. Немцы просто провозгласили существование Украины и заявили советской делегации, что она не может вести переговоров о землях, не входящих в Россию. Это было большой неожиданностью для большевиков. Немцы заставили советскую делегацию принять факт существования украинского правительства, хотя на самом деле на территории Украины в тот момент не было никакой украинской государственной власти[303]. Все же немцы включили в Брестский договор пункт, по которому советское правительство обязывалось заключить с Украиной мирный договор[304].

Для этого после подписания Брестского мира 3 марта немцам необходимо было создать на Украине хотя бы видимость правительства.

Украина, таким странным образом провозглашенная немцами во время брестских переговоров, не имела окончательно определенных границ. Никто не мог понять, где они должны проходить.

Всю зиму на территории Малороссии, к тому времени уже сменившей свое название на Украину, действовали разные отряды. Одни действительно подчинялись Москве. Другие только номинально находились в подчинении советскому правительству, а фактически делали, что хотели. Третьи просто разбойничали. Четвертые называли себя украинцами. Частью этого были вооруженные отряды, связанные с разными украинскими политическими организациями, а частью просто банды, которые резали всех – буржуев, москалей-кацапов, офицеров и особенно жестоко местечковых евреев.

Один из таких отрядов, находившийся под командой какого-то Муравьева и считавший себя в подчинении советскому правительству, в середине января 1918 года взял Киев[305]. Этим глаголом, во всяком случае, принято определять его действия. На самом же деле ему не от кого было брать Киев. Муравьев просто в Киев вошел со своими бандами.

Судя по тому, что он там устроил, он исполнял поручение советского правительства, слишком уж было систематическим[306] его поведение в Киеве. Простые бандиты действуют иначе, и они менее страшны. В течение нескольких дней Муравьев убил около двух тысяч офицеров русской армии, находившихся в городе. Эту цифру упорно повторяли. Возможно, что она исходила от какой-нибудь городской санитарной организации, ведь трупы расстрелянных кем-то были подобраны.

Сообщение между Москвой и Киевом в то время были прервано, но уже через несколько недель до Москвы как-то дошли слухи об этом массовом убийстве офицеров. Многие москвичи потеряли в Киеве близких. В ужасе притихли целые семьи.

Германская армия, остановившись на севере и на центральном участке бывшего фронта, до поздней весны не прекращала своего продвижения на юге и юго-востоке. Крым был окончательно занят только в апреле. В Ростов-на-Дону – крайний восточный пункт продвижения германской армии – немцы вошли под Пасху, т. е. в начале мая. Через Дон они не переходили.

Несмотря на оккупацию Украины германской армией, по ней все время бродили какие-то батьки и атаманы, которые иногда вступали в бои даже с немцами.

Правда, делали это они сравнительно редко и только, если они могли напасть на маленький немецкий отряд. Немцам приходилось усмирять крестьянские восстания – крестьяне не хотели отдавать им свой хлеб. В общем же немцы держали занятые ими на юге России территории в относительном порядке и делали там что хотели.

Страшные советские банды, во главе которых стоял Муравьев, ушли из Киева, конечно, не под давлением различных украинских банд, некоторые из которых по своим зверствам были не менее страшными. Украинские банды, так же как и большевистские, резали офицеров, но кроме того они устраивали еврейские погромы[307], тогда как большевистские банды грабили и убивали только зажиточных евреев, а еврейство как национальное меньшинство не трогали.

Муравьев ушел из Киева, потому что или германская армия была где-то близко, или германское командование приказало кремлевским хозяевам Муравьева, чтобы их подчиненный очистил Киев.

Я точно не помню даты, во всяком случае, скоро после оставления Муравьевым Киева там было образовано украинское правительство во главе с левым украинским деятелем Голубовичем[308]. Правительство это было образовано при непосредственном участии германского командования.

Само собой разумеется, что без согласия немцев Голубович ничего не мог предпринять. Больше того, немцы позволяли ему делать только то, что они считали для себя выгодным. Они считали для себя полезным создать некоторую видимость независимости этого правительства и даже позволили ему сформировать или приступить к формированию военных частей.

На востоке, а главное на северо-востоке районов, объявленных немцами Украиной, эти части находились в военном соприкосновении с большевистскими частями. Надо сказать, что в те времена как большевистские, так и украинские части были очень мало похожи на регулярные армейские отряды. С обеих сторон это была партизанщина, причем главным источником военного снабжения служили огромные военные склады русской армии, которые находились повсюду. Даже в самом маленьком городке всегда можно было найти что-нибудь относящееся к войне, если не пушки и пулеметы, то хотя бы хорошие сапоги и полушубки, заготовленные промышленно-военными или общественно-военными организациями. Для партизанской войны банды всех политических оттенков, всех цветов и всех языковых отличий были одинаково хорошо снабжены. Политические отличия были, они определяли и окраску, одни были красные, другие украинские желто-голубые. Что же касается языковых отличий, то вряд ли они тогда существовали. Все говорили так, как их научили матери дома, а главное – их товарищи и командиры в русской императорской армии. И все считали, что говорят на одном и том же языке.

Все время происходили стычки, и линия, разграничивавшая вновь образованную Украину и советское государство, все время передвигалась. Эту двигающуюся линию держали украинские, или, как тогда их называли большевики, гайдаманские, отряды. А на некотором расстоянии сзади за ними находились германские войска. Германское командование не позволяло отходить украинцам западнее и юго-западнее известной линии. Как только большевистско-украинский фронт откатывался до этой линии, перед советскими отрядами вырастали немецкие солдаты, и большевики тотчас же останавливались. Их продвижение вперед прекращалось.

Советское правительство и коммунистическая партия решительно ничего не теряли от этой маленькой войны между двумя новыми государственными образованиями – Украиной и Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой. Коммунистические лидеры очень хорошо знали, что украинские шовинисты, из которых состояло правительство Голубовича, ничем не могут им угрожать. Украинцы хотели только одного – отделения Украины от России. Поэтому даже в случае «головокружительных» успехов гайдамаков они никогда не полезли бы в уезды, считаемые ими великорусскими[309]. Территориальные цели украинцев толка Голубовича были настолько ограничены, что они не были опасны для большевиков, даже если бы ряды их «защитников» совершенно растаяли (что на разных участках фронта неоднократно случалось).

С другой стороны, цели большевиков никогда не бывают ограниченными. Они всегда могли рассчитывать, что эта борьба с гайдамаками им принесет ту или иную пользу – захватят склад, отберут продовольственные запасы, а главное, будут вносить деморализацию и разложение в прифронтовых районах и стараться распространить свою пропаганду в глубь Украины.

Эта партизанщина вдоль еще неясной линии между Украиной и РСФСР, пока на Украине сидели левые украинские шовинисты, всегда могла повернуться на пользу большевикам и никогда им во вред.

В заключении мира между Украиной и советской властью были заинтересованы не Ленин с товарищами, а немцы. Недаром они обязали большевиков заключить этот мир. Идея разделения России не давала покоя известным влиятельным германским и австрийским кругам, и они хотели как можно скорее на бумаге зафиксировать фактическое положение вещей[310].

Задачей конференции, подготовляемой советским правительством по указанию немцев, было разделить и разграничить неразделимое и неразграничиваемое. Установление мира между двумя искусственными, а может быть, попросту противоестественными государственными образованиями, являлось, так сказать, только подсобным обстоятельством для этого разделения территории, которая в течение двух с лишним веков жила единой во всех отношениях жизнью.

Немцы и австрийцы стремились рассечь это единство с тем, чтобы течение вех жизненных потоков и путей – духовных, просветительных, производственных, товарных, транспортных, финансовых – было бы совершенно изменено. Они считали для себя выгодным, чтобы в будущем товарный обмен между двумя частями единого слитого целого происходил как между двумя соседними государствами. Надо было разделить на две части все народное достояние, все имущество – подвижной состав железных дорог, речной и морской флот, государственные склады различных товаров, накопленных за три с половиной года войны. Возникали сложные финансовые вопросы, как и вопросы денежного обращения. Надо было делать оценку земель, а также минеральных богатств, для того, чтобы можно было справедливо обменивать один уезд на другой. Вообще вопросов было очень много, и справедливое рассечение живого и единого тела, называемого Россией, на две части потребовало бы длительных усилий больших специалистов государственного управления, хозяйства и вообще всей жизни страны[311].

Русские люди, как в Москве, так и в Киеве, были в ужасе от мысли об этом рассечении тела России. Но советское правительство поручило это дело румынскому болгарину Раковскому, для которого были одинаково чужды и Малороссия-Украина и Великороссия-Московия. От Раковского требовалось только одно – энергичной защиты вновь возникшего коммунистического государства и отхвата в его пользу всего того, что можно было отхватить.

Уже впоследствии Раковский говорил мне, что Ленин поручил ему торговаться по каждому вопросу до конца и в этой торговле пользоваться даже самыми ничтожными мелочами – уступать их только как компенсацию за какие-нибудь уступки другой стороны.

По-видимому, уже тогда Ленин наметил способы действия советских представителей в разговорах с другими государствами.

Эта тактика, установленная Лениным, в развитом и расширенном виде сохранилась и теперь и даже передается советским сателлитам.

При первом же моем свидании с Раковским, которое состоялось в присутствии Бронского, он сказал, что приглашает меня участвовать на конференции в качестве эксперта по торговым делам. При этом Раковский стал жаловаться, что он в Москве никого не знает, а Совнарком не дал ему готового аппарата и предложил самому сформировать весь штат делегации.

До отъезда я ему никаких вопросов не задавал и даже не отдавал себе отчета, что такое делегация и из кого она должна состоять. Для меня было ясно одно – Ленин поручил Раковскому заключить мир с Украиной.

Предложение Раковского, сделанное мне, быть экспертом по торговым делам казалось настолько несуразным, что я чуть не улыбнулся. Ни в каких торговых делах я ничего не понимал. Все же я с серьезным видом осведомился о границах моих обязанностей. Оказалось, что в первую очередь я должен заняться составлением проекта торгового договора между Украиной и РСФСР. Кроме того, на меня возлагается выяснение всех вопросов, связанных с ликвидацией торговых и промышленных отношений между двумя территориями.

Как искренне смеялись в тот вечер ученые экономисты, сидевшие за чайным столом у Петра Струве, когда я передавал им мой разговор с Раковским. Сам Струве слушал с лукавой улыбкой и когда я кончил, сказал:

– Это здорово выходит, что вы попадаете в делегацию, только удирайте сразу, когда где-нибудь толпа начнет громить большевистскую советскую делегацию. Ведь ее стоит уничтожить. – Он вдруг вскочил и забегал по комнате, обращаясь то к одному, то к другому: – Это черт знает что такое. Эти мерзавцы смеют рассуждать о дележе России. Это же надо прекратить как можно скорее. Им необходимо свернуть шею. Вы понимаете, просто свернуть шею, – он сделал какой-то неумелый жест. – Тут политика ни при чем. Это вопрос бомб, пулеметов или пушек. Этого необходимо добиться, и как можно скорее. Иначе действительно Ленин, Троцкий и Раковский будут вершить судьбы России. Обязанность каждого русского человека способствовать изгнанию воров из Москвы. И поверьте мне, они скоро будут изгнаны.

Все одобрительно молчали, ожидая, когда Струве сядет. Потом начался разговор об экономическом единстве России.

Струве и его ученые друзья постарались натаскать меня, сколько могли. После этого разговора я оставался в Москве, вероятно, не меньше недели, и ежедневно они меня просвещали и пичкали всякими сведениям, чтобы я не ударил лицом в грязь перед Раковским и его компанией.

Они мне очень помогли.

Я выдержал экзамен советского эксперта по торговым делам, потому что он оказался очень легким. Меня никто не проверял. Некому было и проверять. Те, кому я должен был помогать своей экспертизой, были так невежественны во всех русских экономических вопросах, что всегда принимали за чистую монету все, что я им говорил. А говорил я то, что мне приходило в голову.

Раковский был уверен, что он исполнит все директивы Ленина. Вероятно, и Ленин был в нем уверен. Но, с другой стороны, Раковский чувствовал свою неподготовленность для обсуждения фактического положения вещей. Это его беспокоило, и он несколько раз созывал совещания для обсуждения вопросов, связанных с предстоящей конференцией. Они происходили в одном из залов гостиницы «Метрополь». Обычно председательствовал сам Раковский. На этих совещаниях бывали коммунистические лидеры второго калибра – Рыков[312], Томский, Бухарин, конечно, Бронский и Ашуб, кто-то из Наркоминдела.

Но ни Ленина, ни Троцкого, ни Чичерина на них ни разу не было. Бывали также какие-то специалисты по разным вопросам. Часть из них я больше никогда не видел, другие были включены в состав делегации. Разговоры на этих заседаниях носили очень общий и неопределенный характер. Никто не знал и не понимал, с какого конца следует приступать к разделу России.

Заседания по организации делегации происходили в одном из залов «Метрополя». Помимо Раковского, Мануильского[313] (второй делегат) и еще двух-трех коммунистов на них присутствовали главным образом бывшие чиновники и военные, представлявшие разные ведомства. Находился там также и представитель Торгово-промышленного союза или какой-то другой центральной буржуазной организации Лурье[314], являвшийся всегда с секретарем и большим количеством бумаг и книг. Разговоры шли об экономическом разграничении Великороссии и Украины – Раковский делил Россию. Пожалуй, больше всех говорил Лурье. Он все время приводил различные статистические сведения относительно губерний, подлежащих разделу между двумя «государствами». Раковский внимательно слушал и неоднократно заявлял, что считает Лурье членом делегации, представляющим буржуазные организации. Но Лурье не поехал с нами, так как Ленин не захотел, чтобы в делегации были представители непролетарских организаций.

Остальные члены этих совещаний больше помалкивали. Раза два только выступали представители Комиссариата путей сообщения и военного. Шел разговор о том, какую часть Черноморского флота требовать от украинцев.

Это отсутствие практической конкретности, видимо, сердило Раковского. Со свойственным ему упорством он старался направлять разговоры в какое-то русло. Но из этого ничего не выходило. Трудно сказать, почему не выходило. Может быть потому, что так называемые эксперты из старых царских чиновников не хотели говорить о том, что они знали, а предпочитали слушать новых хозяев. А эти новые хозяева могли только болтать. Я думаю, что сам я осторожно помалкивал. Но с Раковским я постоянно беседовал, и уже через несколько дней он попросил меня взять с собой моих машинисток. Я это устроил. Как же было не устроить, для моей задачи было исключительно важно, чтобы мои машинистки обслуживали всю делегацию.

Но я продолжал оставаться в неведении относительно состава делегации.

Отъезд несколько раз откладывался. Раковский постоянно повторял, что от правительства Голубовича еще не получено сообщения, когда его делегация прибудет в Курск, где должны происходить переговоры.

Сношения с украинцами, конечно, происходили при помощи немцев, а у них были свои соображения оттягивать отъезд советской делегации в Курск.

Я это понял только постфактум.