Выждав несколько дней, я явился в Комиссариат торговли и промышленности, помещавшийся недалеко от Кремля в здании какого-то страхового общества, закрытого советской властью[288].

Все здание еще выглядело довольно пустым. На лестницах стояла конторская мебель, и было неясно, выносят или вносят ее.

По почтительности очень молодых и небрежно одетых комиссариатских курьеров, с которой произносилось имя «тов. Ашуба», я сразу понял, что он занимает большое положение. Меня провели в приемную, в которой стояло только два или три венских стула. Несколько стеклянных дверей, видимо, вели в отдельные бюро. Первое, что мне бросилось в глаза на одной из дверей, была большая вывеска по-английски: «Время – деньги», написанная следующим образом: «Times is Money»[289].

Через несколько минут коренастый матрос добродушного вида и без оружия (тогда мы привыкли видеть матросов всегда вооруженными) пропустил меня в большую комнату, где у совершенно пустого стола на венском стуле сидел Ашуб. Около него стоял еще один стул, на который я и сел.

Внешность Альфреда Ивановича Ашуба-Ильзена бросалась в глаза. Это был небольшой, коренастый человек, за тридцать лет, с длинной ярко-рыжей бородой и почти голым черепом. Откуда он взялся, и кто он был, для меня навсегда оставалось непонятным. В Земском союзе, в районе Вилейки, он исполнял какие-то хозяйственные поручения. У него всегда был очень энергичный вид, независимо от того, чем он был занят, организацией ли чайной для солдат, или подготовкой доклада в Совнарком. Я его мало знал по Земскому союзу, но, встретив его, вспомнил какие-то его рассуждения о марксизме. По-русски он говорил совершенно чисто, как только говорит человек, выросший в России. Он был, во всяком случае, начитанным человеком, знал историю русского революционного движения и русскую литературу. Об его происхождении ходили противоречивые слухи. Говорили, что он латыш из Риги, но говорили также, что он сын генерала, что очень сомнительно. Прямого вопроса о его происхождении я ему никогда не ставил, а на наводящие вопросы он не отвечал, точно их не понимал, хотя понимал он все очень быстро. Создавалось впечатление, что он что-то скрывал. Что и от кого? Сколько-то лет он провел в Швейцарии, но, судя по тому, что я его встретил на фронте в 1916 году, он, вероятно, вернулся до войны, хотя и это-то утверждать нельзя. Я никогда не слыхал, чтобы он говорил на каком-нибудь иностранном языке, хотя кругом многие представители новой власти говорили между собой не по-русски. В партии тогда он еще не состоял, но, как я слыхал, позже вошел в нее. Служил ли он кому-нибудь кроме большевиков? Кому? Очень трудно ответить на этот вопрос. Во всяком случае, я уверен, что ни русским белым, ни союзникам он не служил.

Альфред Иванович Ашуб (может быть Ашуп) Ильзен являлся очень типичной фигурой для того времени. В первое время большевизма откуда-то появилось много лиц непонятного происхождения, национальности и общественного положения.

Многие из них вначале не состояли в партии, но они поняли, что при новом режиме, если только сразу связать себя с советской властью, можно попасть на верхи новой общественной лестницы. Я не говорю сейчас о той русской среде, в которой советская власть нашла поддержку – о торговых служащих, народных учителях, фельдшерах – да, именно много фельдшеров стало верными слугами большевиков – мелких железнодорожных служащих, третьем земском элементе вообще, о полу-интеллигенции. Я говорю о совершенно непонятных фигурах, каким был Ашуб. Ему было под сорок лет, энергичный, начитанный. Он называл себя с.д. меньшевиком и утверждал, что долгое время был в эмиграции, но никогда не говорил, что заставило его эмигрировать. На еврея он не был похож, передавали, что он латыш и чуть ли не сын генерала. Никогда ни одного слова о благе России от него я не слыхал, как не слыхал, впрочем, и коммунистических разглагольствований. Во время войны он служил в Земском союзе на Западном фронте, занимал там какой-то административный пост и был на хорошем счету у начальства. Надо сказать, что вообще Земский и Городской союзы поставили очень много служащих большевикам, начиная от народных комиссаров и до самых мелких чиновников. После Февральской революции Ашуб поступил в Министерство Труда, где занимал должность библиотекаря. Он уверял меня, что принимал деятельное участие в забастовке чиновников, но потом увидел, что ничего не выходит и отошел от этого движения. Встретившись, якобы случайно со своим старым приятелем Бронским, он пошел к нему на службу. Но по своей психологии и культуре был иностранцем, для которого Россия, взбаламученная большевиками, оказалась наиболее подходящим местом для собственного устройства.

Я остановился так подробно на Ашубе, потому что он был очень типичен для всех советских высших служащих того времени.

Среди них, конечно, были и русские, и жители центральной России, биографию которых нетрудно было установить. Но очень много было людей (возможно, даже, что они преобладали), для которых русский язык не был родным – поляки, латыши, эстонцы, кавказцы, польские евреи или просто иностранцы. Все это были люди, никогда раньше не видевшие Москвы, и происхождение, связи и намерения которых было очень трудно определить и понять.

Многие из них заявляли, что они приехали из-за границы, где были политическими эмигрантами. Но проверить это было невозможно, и еще труднее было установить, чем они вообще занимались раньше. При разговорах на эту тему они или явно врали или же старались перевести разговор на другой предмет.

Высокий детина в полувоенной форме, на двери которого было написано «Times is Money», утверждал, например, что он занимал крупное положение на хлопковой бирже в Ливерпуле и долго жил в Америке. Спрашивается, почему же тогда «Times is Money»?

И эти неизвестные люди, русские и нерусские, в те времена были самыми энергичными, пронырливыми, настойчивыми и нахальными в советском аппарате. Каждому из них было необходимо закрепить свое положение, зарекомендовать себя в глазах новых хозяев. Или же наоборот: урвать где-нибудь кусок побольше и скрыться навсегда. Во всяком случае, они все старались, а многие из них были постоянно настороже.

– Очень рад, что вы отозвались на мое предложение и пришли к нам служить. Так глупо отказываться служить новой власти. Она есть факт, а от факта никуда не уйдешь, – сказал мне Ашуб, как всегда, немного резким тоном.

Я пришел к нему не для споров и потому согласился с ним и осведомился, чем я могу быть полезен и что он сам делает в комиссариате.

– Тов. Бронский[290] исполняет обязанности народного комиссара торговли и промышленности, но он, конечно, скоро будет назначен комиссаром. Он личный друг Ленина, который его очень ценит как теоретика марксизма. А оценка Ильича это самое главное. Сейчас от нее зависит положение каждого человека, – пояснил мне Ашуб и продолжил:

– С Бронским у меня старые приятельские отношения. Мы были знакомы еще в Швейцарии. Я состою при нем. Официально я еще не занимаю никакого поста, но очень возможно, что буду назначен помощником комиссара торговли и промышленности. Сейчас он поручил мне организовать отдел внешней торговли (Народный комиссариат внешней торговли – Внешторг – был образован гораздо позже[291]). Вы знаете, что вся внешняя торговля национализирована[292]. Но это только принцип. Необходимо создать рабочий аппарат. И это надо сделать как можно скорее, иначе внешняя торговля может ускользнуть из наших рук. Совет народного хозяйства (Совнархоз)[293], во главе которого стоит Рыков, пытается захватить внешнюю торговлю. Этого нельзя допустить. У них там пока расплывчатые планы, а у нас проект почти готов. Бронский сможет быстро провести его через Совнарком[294]. Я вам предлагаю пост секретаря отдела внешней торговли нашего комиссариата. Очень важный пост, в ваших руках будет сосредоточена вся внешняя торговля России.

У меня сразу мелькнула мысль – «связь с заграницей», которой нам так недоставало. По счастью, мыслей до сих пор не научились читать. Я спросил, стараясь придать своему голосу безразличную интонацию:

– А кто будет заведующим этим отделом?

– Пока еще никто не назначен, но руковожу работой по его организации я. Как вы относитесь к моему предложению? Будем вместе работать.

Я предложение принял, и мне показалось, что мой быстрый ответ несколько удивил Ашуба.

Он внимательно посмотрел на меня своими голубыми глазами и добавил:

– Мы друг друга знаем мало. Я вас не спрашиваю о ваших политических убеждениях. Сам я марксист, но не принадлежу к партии. От тех, кто готов со мной работать, я требую только лояльность к новой власти и, конечно, работы.

Я посмотрел на него в упор и сказал, что все понимаю, благодарю за доверие и, конечно, лояльность с моей стороны будет проявлена.

Выдавало ли меня мое лицо или Ашуб просто считал, что необходимо быть более категоричным, но он опять добавил и очень коротко:

– Вам, конечно, известно, что на Лубянке есть всевидящее око неумолимого Феликса Дзержинского.

Я усмехнулся и сказал, что понимаю это очень хорошо.

За пять месяцев, что я был ближайшим сотрудником Ашуба, или вернее вертелся около него, потому что сотрудничество предполагает работу, а никакой работы не было, ни о Лубянке, ни о Дзержинском он никогда мне больше ничего не говорил.

Уже гораздо позже, летом, когда действительно кругом пахло контрреволюцией или, во всяком случае, интервенцией, я как-то сидел у Ашуба дома. Было несколько человек мужчин и женщин. Языки неожиданно развязались (не у меня, мой язык был всегда связан). Какая-то девица стала говорить о необходимости борьбы с советской властью. Тогда еще даже в Москве люди друг друга не боялись. Не думаю, чтобы у Ашуба явилась мысль, что кто-нибудь из присутствовавших мог донести. Но он сразу же оборвал девицу следующим замечанием:

– Я требую немедленно прекратить этот разговор. Из-за вашей безответственной болтовни и вы, и мы все можем лишиться голов. Вы знаете, что с этим не шутят.

Но и после этого при мне эта девица не исчезла из круга его знакомых. Что произошло с ней потом – не знаю.

– Хорошо, все сговорено, – сказал Ашуб, вставая, – я сейчас посмотрю, может ли вас принять тов. Бронский.

Кабинет исполняющего обязанности комиссара торговли и промышленности находился в соседней комнате, и через несколько минут я был ему представлен.

Такая же пустая комната с двумя стульями, как и у Ашуба. Ему пришлось сесть на комиссарский стол – кстати сказать, его любимая поза.

Передо мной был моложавый человек лет 35–40 не русского, а европейского облика. Небольшого роста, гладко выбритый, с тонким лицом и аккуратно одетый, что было редкостью среди комиссаров.

Он заговорил с сильным польским акцентом, делая ошибки в русских глагольных формах.

– Я всегда рад новым сотрудникам, особенно рекомендованным тов. Ашубом. Он мне сказал, что знает вас как человека работоспособного и экономически образованного, – сказал Бронский.

Ашуб все это выдумал, он ничего не знал обо мне.

– Нам необходимы такие сотрудники, и я не понимаю, почему культурные люди не хотят с нами работать, – продолжал Бронский.

– Вы не совсем правы, вот видите, я к вам пришел, – прервал я его, улыбаясь.

– Да, да, я очень это ценю. А вы марксист, товарищ? – неожиданно спросил Бронский, взглянув на меня.

По его взгляду я сразу понял, что он не видит людей.

– Да, я очень ценю Маркса[295], – соврал я, и меня самого удивил мой спокойный и уверенный тон.

– Ну, вот и прекрасно, будем вместе проводить в жизнь его великую теорию. Впрочем, я не точен. Марксизм совершенно не теория, а историческая необходимость. У меня очень мало сотрудников. Очень хорошо, что вы поступаете к нам.

Бронский-Варшавский принадлежал к тому типу безвестных людей, которые закружились около новой власти. Говорили, что он был сыном зажиточного фабриканта из западной Польши, но увлекся революцией и в юности уехал в Швейцарию. От него самого я только слышал, что он жил в Швейцарии, учился, кажется, в Цюрихском университете, где, якобы, получил докторскую степень за работу об экономическом положении польских крестьян в XVI веке. Может быть, и получил, а может быть, и не получал. Это неважно. Но, во всяком случае, он еще в Швейцарии хорошо был знаком с Лениным и считал его своим учителем. А Ленин, несомненно, ценил его как своего ученика. Но Ленин совершенно ошибся в нем, как в администраторе и практическом работнике. Администратор он был никакой и людей совершенно не понимал. Надо было только безответственно болтать о марксизме, чтобы заслужить его полное доверие. Эти свойства Бронского мне очень облегчили мою задачу.

На следующий же день у меня в комиссариате торговли и промышленности был свой кабинет рядом с кабинетом Ашуба и Бронского. В нем тоже стоял пустой стол и два светлых венских стула.

Жить я продолжать в семье Струве. В те месяцы в Москве это было еще возможно.

Правда, недели через две произошел такой случай.

Курьер-матрос, очень почтительно ко мне относившийся, докладывает мне, что меня хочет видеть брат. У меня брата нет. В чем дело?

– Проси, – коротко приказываю я матросу.

Ко мне входит сын Струве, Лева, который жил с родителями, т. е. в одной квартире со мной. По его лицу я вижу, что что-то произошло. Придвинув ко мне стул, он сказал шепотом:

– У нас только что был обыск. В твою комнату не вошли. Мама сказала, что там живет какой-то советский служащий. Они только приоткрыли к тебе дверь, заглянули и ушли.

– Папа был дома? – был мой первый вопрос.

– Нет, не было. Они, видимо, даже не знали, к кому пришли, и только заявили, что ищут спрятавшихся юнкеров. Заглядывали во все закоулки, а в столах не рылись и документов не спрашивали. Все было так глупо и неумело, – улыбнулся Лева.

Вечером за чайным столом Нина Александровна Струве, смеясь, рассказывала, как неуверенно обыскивающие ходили по квартире. Петр Струве продолжал жить дома. Он переехал позже. Поселился поблизости в мезонине старинного особняка и выходил только по вечерам. Мы же к нему ходили и днем. Я оставался жить в квартире, занимаемой его семьей, до конца моего пребывания в Москве.

Мне очень трудно сказать, что я делал в первые дни моей службы в комиссариате торговли. Вероятно, ничего относящегося к текущим делам. Во-первых, никаких текущих дел и не было. Ничего не было организовано. Где-то на верхах, в Кремле, шли обсуждения о разграничении сфер деятельности разных советских хозяйственных учреждений и, прежде всего, Комиссариата торговли и промышленности и Совета народного хозяйства (Совнархоза). Отзвуки этих совещаний стали доходить до меня с первых же дней, так как я с первых же дней ежедневно видел Бронского.

Но я только слушал и еще не решался расспрашивать. Служащим нечего было делать, пока наверху не будут установлены принципы организации.

Во-вторых, меня совершенно не интересовало заниматься пустым и вредным советским бумагомаранием, так как моя главная цель была упрочить отношения с Бронским. У меня появилась секретарша, которая и представляла мне какие-то бумаги, но что это были за бумаги, совершенно не помню, значит, они были лишены всякого интереса. Я, видимо, заинтриговал секретаршу машинистку – коренную москвичку. Она видела, что меня все время вызывает начальство, считала, что у меня высокие связи, разговаривала со мной о Марксе, но до конца не была уверена, что я принадлежу к большевистской клике.

Ашуб-Ильзен принимал уже участие в совещаниях на верхах, иногда в Кремле, иногда, по-видимому, в других местах. Он мне постоянно повторял, что Ленин (он говорил всегда – Ильич) очень доверяет Бронскому, и поэтому сфера деятельности Совнархоза будет урезана, а Комиссариат торговли и промышленности получит широкие полномочия по организации всей хозяйственной жизни страны.

– Вы знаете, товарищ (в комиссариате он меня всегда называл товарищем, даже если мы были вдвоем), все зависит от Ильича. Как Ильич решит, так и будет. Вчера вечером тов. Бронский с ним долго беседовал, а потом мне сказал, что все улаживается благоприятно для нашего комиссариата.

Это мнение о непоколебимом авторитете Ленина среди большевистских лидеров я постоянно слышал тогда и от других видных коммунистов и не коммунистов, занимавших высокое положение в организовывавшемся советском аппарате.

Бронский как-то стал мне рассказывать с восхищением о замечательных свойствах Ленина, о том, что он всегда ведет каждое заседание, что его слушаются беспрекословно и что, если бы не он, среди руководителей партии постоянно возникали бы разногласия.

– Пока есть Ильич, мы уверены, что все будет сделано, как следует.

Этот разговор велся не в комиссариате, а в номере Бронского, где можно было говорить очень много, так как Бронский считал, что я «свой».

– Другими словами, он диктатор, – сказал я.

– Что вы, товарищ, среди нас нет и не может быть диктаторов. Это противно марксизму. У нас диктатура пролетариата, но не отдельных личностей. Товарищу Ленину было бы неприятно, если бы он услышал это. Нет, он не может быть диктатором, он не может быть диктатором.

Я чувствовал, что Бронский подыскивает какие-то определения, чтобы характеризовать положение Ленина в партии.

– Конечно, он не диктатор управления, но, если вы хотите, он интеллектуальный диктатор, он всецело руководит нами. Против того, что он говорит, возражать невозможно, и если даже возникают разногласия, он всегда их сгладит.

Комиссариатские служащие, видя, что я постоянно захожу в кабинеты Бронского и Ашуба, относились ко мне как к высшему начальству.

Состав служащих тоже представлял сборную команду. Одни нанялись только из-за заработка. Они держали себя сдержанно и деловито. Другие подчеркивали свой революционный пыл. Многие с самого начала поступления в комиссариат старались делать карьеру или пользовались своим служебным положением, чтобы что-то устраивать для себя. Заведующий зданием, у которого на дверях значилось «Times is Money», усиленно крал канцелярские принадлежности и продавал их в городе. Довольно скоро он куда-то перевелся, чуть ли не в чеку.

Старых чиновников Министерства торговли и промышленности почти не было. Среди служащих уже было несколько коммунистов, и они хлопотали о создании комячейки. Но это все был такой серый народ, что они занимали самые низшие должности.

Довольно скоро после моего поступления в комиссариат, может быть через неделю или через две, Бронский просил меня прийти к нему в гостиницу «Метрополь» для обсуждения проекта монополии внешней торговли.

Вход, лестницы, коридоры «Метрополя» были совершенно испачканы представителями новой власти, в распоряжении высших служащих которой находилась эта гостиница.

Внизу в столовой для привилегированных старые лакеи в обшмыганных куртках подавали плохенький обед. Рядом с обеденным залом было большое помещение, в котором устраивали коммунистические собрания, тоже только для своих.

Никакой наружной охраны в «Метрополе» не было, и пускали туда без всяких пропусков, но, насколько помнится, в столовой спрашивали какие-то особые удостоверения, которые надо было получать где-то в гостинице.

Кто занимал бесчисленные номера большой гостиницы, я точно не знаю. Но знаю, что там размещалась часть советских сановников, по-видимому, звезды второй величины. Почему-то номера 305, 405 и 505, расположенные друг над другом, занимались видными советскими хозяйственниками или теоретиками-экономистами. Бронский жил в 405-м. А наверху 505-й занимал отвратительный урод Ларин с полупараличными руками[296]. При нем неотступно состояли две молодые цветущие сестры (не сестры милосердия, а просто сестры, и их амплуа было совершенно другое). Они развели над номером Бронского целое хозяйство и кормили с ложечки своего пашу, который только изрекал марксистские истины. В этом хозяйстве они, вероятно, очень усердствовали, потому что потолок в номере Бронского неоднократно протекал.

Это были двойные нарядные номера. Бронский сперва жил совершенно по-студенчески. На столе в бумажке лежала колбаса и сухой хлеб. Позже, летом, он очень ценил, когда ему приносили вишни. Еще позже появилась какая-то Ядвига, которая быстро привела его хозяйство в порядок.

Рядом с этими руководителями новой властью, людьми, которые мало интересовались подробностями жизни, в огромном «Метрополе» ютились людишки, прилипшие к этой власти только из-за материальных благ. В этой большой московской гостинице начинал создаваться новый служилый класс, на котором до сих пор держатся большевики. Привлекали дешевые комнаты, внизу была дешевая столовая, где кормили, хотя и плохо, но все-таки лучше, чем в городе. Перепадали иногда какие-то продукты, а то и конфискованные материя и обувь. Разговоры в этих комнатах велись самые обывательские – о том, как получить прибавку и где добыть подешевле провизию. Первыми исполнителями коммунистических программ были люди, против которых эти программы были направлены. По своему составу эти лица были довольно разнообразны. Но, во всяком случае, они были менее определенны, чем комиссары в соседних номерах. Мелкие чиновники, торговые служащие, евреи, приехавшие из черты оседлости. Надо сказать, что эти пиявки в большинстве случаев были противнее демонов-коммунистов. Им до России тоже не было дела, но у комиссаров, по крайней мере, была какая-то дьявольская идея, а у этой шушеры только собственная утроба.

Коммунисты расселялись по городу по частным квартирам довольно медленно. Подобно чинам вторгнувшейся армии, они предпочитали держаться вместе и не распыляться. Многие частные особняки уже были заняты под советские учреждения, но квартиры для частного житья захватывали очень медленно. Но когда уже захватывались, то прочно, и захватчики сразу же налагали свою руку на имущество владельцев, превращая его в свою собственность. Так, например, Ашуб, стремившийся иногда в разговорах со мной либеральничать и даже критиковать большевиков (конечно, только в качестве оппозиции его величества) занял какую-то богатую квартиру и без всяких колебаний через некоторое время вывез из нее мебель в другую квартиру. На частные квартиры советская мелкота бросилась позже, а те, что стояли повыше, продолжали оставаться в больших гостиницах, чувствуя себя подобно завоевателям на бивуаках.

На первом совещании кроме Ашуба и Бронского были еще какие-то видные коммунисты. Возможно, что Ларин и Карл Радек[297].

Обсуждался проект монополии внешней торговли, составленный не то Ашубом, не то Бронским. Он должен был быть представлен на утверждение Совнаркома. Проект был очень короток. Внешняя торговля объявлялась государственной монополией и велась комиссариатом торговли и промышленности[298].

Когда кто-то поднял вопрос, как быть с торговыми договорами, заключенными Россией с иностранными государствами, то все присутствовавшие только пожали плечами. Само собой, они аннулируются. Это так просто.

– Как приятно присутствовать при обсуждении такого революционного проекта, – шепнул мне Ашуб.

Два учреждения хотели захватить тогда в свое ведение внешнюю торговлю – ВСНХ и Комиссариат торговли. Бронский первый успел забежать к Ленину, и ему было поручено составить проект декрета о монополии внешней торговли. Первое заседание по этому вопросу происходило в номере Бронского в гостинице «Метрополь». Присутствовали на нем кроме Бронского, Ашуб, я и еще человека четыре из комиссариата, в торговле также ничего не понимавших, как и сам комиссар.

Это совещание Бронский открыл торжественною речью на тему о том, что собравшимся предстоит нанести сокрушительный удар буржуазии и осуществить одну из главных задач коммунизма – внешняя торговля должна быть передана в руки пролетарской власти.

Трудно сказать, кому это говорил Бронский. Из присутствовавших партийным был только он один…

Мы, конечно, быстро составили проект, ломавший весь существующий порядок вещей. Он был краток. Внешняя торговля объявлялась государственной монополией, и ее управление сосредоточивалось в Отделе внешней торговли Комиссариата Торговли. При этом в отделе образовался Совет Внешней Торговли, куда должны были войти представители советских ведомств, а также «буржуазных торговых организаций». Этот проект был утвержден СНК.

Разговоры шли отчасти по-русски, отчасти по-польски. Бронский с Радеком всегда говорили по-польски. Бронский был с Радеком в самых приятельских отношениях.

По существу, в тот момент эти разговоры о советской организации внешней торговли еще не имели никакого практического значения, потому что все границы фактически были закрыты и никакой внешней торговли не существовало.

На этом совещании я впервые услыхал имя Красина как специалиста по делам внешней торговли. Но в Москве я его ни разу не видал. Он, кажется, до середины лета был в Швеции. Встретил я его только позже в Берлине.

Карл Радек, очень походивший лицом на обезьяну, уже совершенно не имел никакого отношения к России. Он был австрийским подданным и журналистом мелких австрийских социалистических газет. Для советской власти этого оказалось достаточно, чтобы сделать его чуть ли не заведующим отделом центральной Европы Наркоминдела.

Я бывал у него в номере и беседовал с ним. Эта была типичная хаотическая комната журналиста. Стол завален газетами – главным образом немецкими. Газеты на полу, газеты на всех стульях. Только большой револьвер, валявшийся где-нибудь среди газет, напоминал, что эту комнату занимает высокий советский сановник.

Радек был человек быстрый, сообразительный, напористый, но в нем всегда чувствовалось совершенное ничтожество. Это мое мнение разделялось далеко не всеми. О нем говорили серьезно не только коммунисты, но и такие люди, как английский журналист и писатель Артур Рэнсом, который с самого начала революции восхвалял советскую власть и был очень дружен с Радеком. Мне повезло, что я его не встретил у Радека. Эта встреча для меня могла бы иметь очень неприятные последствия.

В людях Радек совершенно не разбирался и меня с первого раза принял всерьез и выражал сожаление, что у его приятеля такие хорошие сотрудники, тогда как у него никого нет, на кого можно было бы положиться.

Он сманивал меня перейти к нему в Наркоминдел, но моя молниеносная советская карьера развернулась иначе.

После этого совещания о монополии внешней торговли я стал бывать по вечерам у Бронского в номере. Он любил поговорить о разных предметах, строил планы развития деятельности комиссариата, а главное, восхищался тем, что, наконец, удастся провести в жизнь великие принципы марксизма.

Я, конечно, все это выслушивал с видом одобрения, вставляя иногда свои замечания.

– Вот вы посмотрите, как мы создадим организованное хозяйство. Под гениальным руководством Ильича все возможно, – говорил он.

Но все эти беседы ограничивались только общими разговорами. Бронский был не способен на практическую деятельность. Мне в этом отношении повезло. Он не видел, что у меня нет никакого опыта в торговых делах, да еще в государственном масштабе.

Из всех этих разговоров с Бронским я ухватил только общую обстановку на советских верхах. Ничего конкретно интересного от своего пребывания в ближайшем окружении Бронского я не мог получить.

Но все изменилось, когда он мне как-то у себя в номере сказал:

– Товарищ, формируется делегация для заключения мирного договора с Украиной. Ильич поставил председателем этой делегации тов. Раковского[299]. Раковский просит меня предоставить в его распоряжение эксперта по торговым делам. Я указал на вас. Я надеюсь, вы не откажитесь поехать в Курск, где будут происходить переговоры. Надо сговориться с Раковским, когда вам встретиться.

Бронский был очень ненаблюдательный человек, так как не заметил мое смущение.

– Раковский! – ведь он меня может узнать, выяснить, кто я, что же тогда будет? – пронеслось в моей голове.

Но я, конечно, согласился и даже поблагодарил Бронского за то, что он меня выдвигает на такую ответственную работу.

Мне начинало становиться скучно в комиссариате, и мое пребывание там делалось совершенно бессмысленным. Я обдумывал, не перейти ли в какое-нибудь другое ведомство и как раз в это время раздумья случайно в «Метрополе» встретился с Раковским, который мне предложил отправиться с ним вместе в Курск для переговоров с украинцами о заключении мира[300].