В декабре 1917 года штаб Добровольческой армии переехал из Новочеркасска в Ростов. На таганрогском направлении белые отряды сдерживали красных. Одним из старших офицеров там был Кутепов. У командования не было денег, но оно церемонилось взять деньги из местного отделения Государственного банка. Материальная часть белых боевых отрядов тоже была в очень плачевном состоянии, не было обмундирования и плохо обстояло дело с вооружением, почти совсем не было пушек.

Кубанский атаман Филимонов[235] сообщил из Екатеринодара, что у него есть пушки, но что надо за ними кого-нибудь прислать.

В ту пору еще свободно ходили поезда на восток от Ростова. В этом направлении ни фронта, ни боев еще не было. Можно было проехать и на Владикавказ, и на Екатеринодар, и дальше на Новороссийск. Только станция Тихорецкая, с которой надо было сворачивать на Екатеринодар, являлась тревожным пунктом. Через нее эвакуировались войска с кавказского фронта, задерживая и обыскивая иногда поезда. На Тихорецкой распоряжалась 39-я дивизия, явно стоявшая на стороне красных.

Но из Ростова в Екатеринодар можно было добраться, минуя Тихорецкую, через станции Кущевка и Томашевская, откуда также шли линии на Крымскую и Новороссийск.

Командование Добровольческой армии решило воспользоваться этой линией через Кущевку и отправить за пушками к кубанскому атаману Филимонову группу артиллеристов, состоявшую из офицеров, юнкеров и вольноопределяющихся.

Я присутствовал на ростовском вокзале при отправке этой группы. Ее возглавлял моложавый штабс-капитан, кажется 28-й артиллерийской бригады. Всего в ней было около сорока человек. Все, конечно, были вооружены не только револьверами, но и винтовками. В вагон втащили один или два пулемета. Однако начальник отряда получил указание пустить в ход оружие только в крайнем случае и по возможности его не обнаруживать.

На ростовском вокзале все видели, что один из вагонов занимается вооруженными людьми. Родные и знакомые пришли их провожать. Расставание было веселое. Русские люди тогда еще до конца не отдавали себе отчет в том, что на территории России может находиться тыл противника, состоящий из русских же людей.

Поезд тронулся. Провожавшие, спокойно беседуя между собой, разошлись по своим случайным комнатушкам.

А через несколько дней было получено сведение, что всю эту группу артиллеристов на станции Томашевской кубанские казаки-фронтовики передали красным матросам. Как кубанские, так и большинство донских казаков тогда еще ясно не отдавали себе отчета, что такое красные.

Кубанские фронтовики, обнаружив в поезде вооруженных людей, предложили им сдать оружие, обещая пропуск куда угодно. Однако вместо обещанного пропуска они сдали уже безоружных артиллеристов матросам.

Начальник отряда поверил кубанцам и, помня инструкцию о применении оружия только в крайнем случае, решил его сдать, и артиллеристы сейчас же были захвачены матросами, но не расстреляны на месте, а отправлены в новороссийскую тюрьму.

В те времена я не знал, кто привез в Ростов это известие о пленении белых воинов матросами. Узнал я об этом только через пятьдесят лет. Одному из артиллеристов удалось скрыться во время пленения чинов отряда матросами и бежать в Ростов. Прошло много десятков лет. Он оказался в Калифорнии, стал уже почтенным отцом семейства, не переставая духовно оставаться белым офицером. Увидев мои воспоминания в газете, он разыскал меня, и теперь мы с ним в переписке.

Командование Добровольческой армии решило послать кого-нибудь в Новороссийск для выяснения того, нельзя ли как-нибудь высвободить этих людей. Выбор пал на меня. Может быть потому, что я был штатским – физический недостаток лишил меня возможности служить в войсках. Правда, я был в полушубке военного образца, но на нем не было следов сорванных погон.

Мне было поручено съездить в Новороссийск, выяснить там обстановку, возвратиться и доложить о положении. Я совершенно не помню, кто меня отправлял, думаю, что кто-нибудь заведующий разведкой.

Выехал я из Ростова по Владикавказской железной дороге вечером и через несколько часов должен был пересесть на станции Кущевка на новую линию, соединявшую главную магистраль дороги со станцией Крымской, находящейся недалеко от Новороссийска.

Переехав из Ростова через Дон, я сразу очутился на территории, не бывшей под контролем Добровольческой армии. Но кругом было все совершенно спокойно. Мы проезжали только тихие спящие станицы. Кущевка оказалась совершенно пустой. Зал для пассажиров был заперт, и я больше часу ходил по платформе, на которой не было ни одного человека. Моим случайным спутником оказался бывший член Первой Государственной Думы, Езерский[236] (принявший впоследствии в эмиграции священство). Он тоже ехал в Новороссийск к жене, жившей у своего дяди генерал-адъютанта (если не ошибаюсь Волкова). После многолюдного, шумного и охваченного военной лихорадкой Ростова странно было оказаться среди такой тишины в безбрежной зимней кубанской степи.

Спокойно дотащились мы до Новороссийска. В темноте я рассматривал Томашевскую, где были захвачены белые воины. Но кругом было так же спокойно и тихо, как и в Кущевке. В Новороссийск мы приехали поздно вечером, и мне удалось достать номер в гостинице в центре города.

Не успел я заснуть, как раздался настойчивый стук в дверь. Я вскочил с кровати и отпер дверь. В комнату ввалилось человек шесть матросов. Посыпались вопросы. Кто такой? Зачем приехал? Офицер? Показывай документы. Пришлось вытаскивать из кармана паспорт и свидетельство о непригодности для отбывания воинской повинности.

Снова вопрос о том, зачем приехал. Я объясняю, что доктор послал меня на побережье. С легкими же плохо.

– Ну ладно, а только смотри, чтобы ничего. А то… У нас разговор короток.

На следующий день я разыскал связь – большую местную культурную семью и переехал к ним.

Мне рассказали, что город находится во власти свирепой команды с миноносца, пришедшего из Севастополя. Матросы уже кое-кого убили, но массовых зверств в городе еще не было. Мои хозяева слышали, что в тюрьму доставлены какие-то офицеры, и даже получили сведения от тюремной администрации (еще не большевистской), что арестованных содержат сравнительно удовлетворительно, не бьют.

Пока, по-видимому, не решено, что с ними делать – ведь они не были захвачены в плен в бою.

Белое тюремное здание стоит на краю на пригорке. Я раза два прошел около него. Снаружи был расположен матросский караул – обычный революционный вид с пулеметными лентами через плечо. Конечно, делаю вид, что не обращаю внимания на тюрьму. Тем временем мои друзья выясняют в городе, можно ли что-либо сделать путем подкупа. Местные люди в этом сомневаются – у матросов денег сколько угодно. Но все же обещают мне выяснить эту возможность – только для этого требуется время.

В городе пока тихо. Только время от времени по главной улице проходит группа матросов с миноносца. Вид у них зверский, но дисциплинированный.

Пока мои друзья выясняют возможность подкупа, я решаюсь съездить в Екатеринодар и повидать там кубанского атамана Филимонова.

В нормальное время четыре с половиной часа езды. Но поезд тащится очень медленно, и мы едем шесть часов.

Вид кубанской столицы совсем иной, чем у Новочеркасска и Ростова. Не заметно никакого оживления, не чувствуется близости фронта, или во всяком случае борьбы.

Официально власть находится в руках атамана, но фактически под контролем местного совета, который, впрочем, тоже боялся себя проявлять. Ведь кругом все же казаки. На чью сторону они, в конце концов, станут?

Я побывал у атамана Филимонова. Он выразил сожаление, что за пушками была послана вооруженная команда, да еще демонстративно.

– Их следовало отправить в товарных вагонах, засыпанными зерном. Все бы обошлось благополучно, – наставительно сказал мне Филимонов.

Это, может быть, было и верно, но не совсем понятно, почему он сам просил прислать за пушками кого-нибудь.

Кубанский атаман объясняет мне, что теперь за этими пушками уже следят какие-то товарищи, и они не позволят отправить их из Екатеринодара.

– Что касается освобождения арестованных, – говорит он, – то я решительно ничем не могу вам помочь. Повидайте Покровского[237], – добавляет он.

– Кто такой Покровский? – спрашиваю я.

– Кап. Покровский, летчик, очень энергичный, толковый и решительный человек, – отвечает мне Филимонов.

– Покровский, Покровский? Летчик Покровский? – переспрашиваю я.

– Вы его знаете?

– Я знал авиатора поручика Покровского на Западном фронте, небольшого роста, с длинным носом, кажется со шрамом на лице, – отвечаю я.

– Думаю, что это он, – говорит мне атаман Филимонов. – Советую вам повидать его. Его отряд помещается в здании училища (поскольку помню, коммерческого училища).

Я разыскиваю это здание. У входа стоит, по-видимому, охрана, именно охрана, а не часовые. Стоят гурьбой молоденькие гимназисты и реалисты, и более старшие (хотя тоже молодые) черкесы.

К атаману отряда без доклада нельзя.

Называю свою фамилию и прошу доложить обо мне. Прошу также напомнить атаману, что встречался с ним под Варшавой.

Через несколько минут посыльный возвращается.

– Пожалуйте.

Идем по длинным коридорам училища. Около одной из дверей стоит часовой. На двери надпись: «Атаман отряда». Меня вводят.

Покровский как-то раздался вширь, пожалуй, постарел. Ведь мы не виделись больше двух лет.

– Как же, как же, очень хорошо помню, – говорит мне кап. Покровский. – Вы были с каким-то санитарным отрядом. Мы у вас много раз пили чай. Очень рад, что вы здесь. Общественность оказывает нам моральную поддержку.

– Ну, какая же я общественность, – улыбаясь, отвечаю я Покровскому.

– Ну, если хотите, просто штатский, нам ведь все нужны. Только общими усилиями мы сможем с ними справиться, – торопливо говорит Покровский.

– Главное организация и дисциплина, – продолжает он. – Вот здесь, например, знаете, почему Филимонова еще не свергли товарищи?

– Почему?

– Да потому что я здесь с казачатами, гимназистами и небольшой группой черкесов. Но они хорошо знают, что, если понадобится, я начну стрелять.

Я объясняю Покровскому мою задачу.

– Об этом нужно подумать. Я сделаю все возможное для их освобождения, – говорит он.

Узнав, что мне негде ночевать, он оставляет меня в своей комнате, благо вторая кровать пуста.

Я провел у Покровского двое суток. Он бранил атамана Филимонова за отсутствие решительности.

– Подумайте только, атаман, а боится пальцем шевельнуть. Меня с моими мальчишками товарищи боятся куда больше, чем Филимонова, – вновь повторяет мне Покровский.

В течение этих двух дней Покровский подробно расспрашивал меня о положении в Новороссийске и под конец решил послать туда группу людей, вооруженных гранатами, взять приступом тюрьму и освободить заключенных. А затем они должны будут разбежаться.

– А если мы наткнемся на сопротивление со стороны матросов? – возражаю я.

– Я, может быть, лично возглавлю эту группу и мы сумеем сломать всякое сопротивление, – отвечает мне Покровский и его глаза загораются пронизывающими огоньками.

– А вы возвращайтесь в Ростов, доложите генералам, что я хочу предпринять, запаситесь фальшивыми удостоверениями для всех чинов отряда, ну, конечно, и деньгами. Затем поскорее возвращайтесь через Кущевку в Новороссийск и ждите меня там. Приблизительно через неделю мы будем там, а потом уходить будем уже вместе, – дает он мне отчетливую инструкцию.

Думаю, что я отсутствовал из Ростова дней 10. Но там атмосфера успела сильно перемениться. Определенно чувствовалось, что бои приближаются к городу. В особняке Парамонова, где расположился штаб, кипела бурная деятельность. Это было заметно уже на улице перед особняком. Какой-то бородатый подполковник в золотых очках энергично распоряжался несколькими броневиками. Тут же с озабоченным и важным видом чем-то были заняты две молодые женщины в военной форме. На одной из них были погоны подпоручика – невиданное явление в те времена. Другая, высокая и красивая, кажется, была без погон. Мне сказали, что это княжна Черкасская. Позже я узнал, что она довольно скоро была убита в бою.

Меня стали водить по генералам. У каждого была своя комната и каждый сидел за столом. В первую очередь я попал к Алексееву. Я видел его в начале ноября в Новочеркасске в вагоне на запасных путях. Докладывал ему тогда о положении в Петрограде, откуда я был прислан. В нем тогда еще не чувствовалось уверенности начальника. Теперь же я ее почувствовал. Ген. Алексеев внимательно выслушал меня, посмотрел на меня, как мне помнится, через свои золотые очки и сказал:

– Уж если нас вынудили пойти на это, надо идти до конца. Только бы жертв было меньше. А ведь какие все прекрасные юноши. Такое горение. Я распоряжусь, чтобы вам выдали деньги и удостоверения. Зашейте их хоть в свой полушубок. А теперь пройдите к ген. Корнилову.

Я шел к легендарному для меня Корнилову с большим волнением. Он также сидел за письменным столом в маленькой комнатке, превращенной в кабинет командующего. При входе в эту комнату не было никакой охраны. Вообще говоря, в особняк Парамонова впускали без особых формальностей и пропусков, да и кому было заниматься этими пропусками. Проводили по знакомству или после быстрого опроса, – какой части, где она находилась в последний момент, кто был ее последним командиром.

Генерал Корнилов сухо поздоровался со мной и посадил меня около своего стола. Между ним и мною был открытый ящик стола, в котором лежал браунинг средней величины. В течение моего доклада генерал Корнилов не отрывал своего острого взгляда от меня. Его в первую очередь интересовало положение в Новороссийске и Екатеринодаре. Он также подробно расспрашивал меня о Покровском. Судьба артиллеристов как бы уходила у него на задний план.

– Конечно, молодец Покровский, он ведь спасает положение Филимонова. Если бы каждый так умел проявлять свою инициативу, – сказал мне ген. Корнилов.

Он говорил отрывистыми фразами. В нем чувствовалось напряжение. Его полуазиатские черты придавали его лицу еще большую решимость и какую-то строгость. В них не было мягкости Алексеева. В первый момент я даже подумал, что он чем-то был недоволен. Но просидев у него около четверти часа (а может быть, и больше), я понял, что он был заинтересован моим докладом. И крепко пожал мне руку при нашем расставании. Он ничего не сказал мне о возможных жертвах, только уже в конце разговора пожелал удачи в деле исполнения затеянного плана и как бы бросил в сторону: «Берегите друг друга».

Уходя от него, я не чувствовал никакого обаяния его личности, но его имя было овеяно для нас славой, и я, конечно, находился под впечатлением этой славы почти легендарного для меня генерала.

– Завтра явитесь к ген. Романовскому, и он передаст вам все необходимое, – были последние слова Корнилова, обращенные ко мне.

Прием был окончен, он привстал и снова пожал мне руку.

Теперь, спустя почти пятьдесят лет, я не помню всех подробностей нашего разговора. Но у меня на всю жизнь осталось впечатление, что генерал Корнилов был как молния, и мне казалось, что иногда из его глаз летят искры. Во время разговора иногда он перебивал сам себя и своим упорным взглядом все время смотрел на меня.

Это был, конечно, военный вождь. Генерал на белом коне. Но когда мы беседовали, только браунинг, видневшийся в открытом ящике письменного стола, напоминал мне об исключительной обстановке, в которой мы находились.

На следующий день, а может быть через два дня, меня принял нач. шт. ген. Романовский, также занимавший отдельную комнату во втором этаже просторного особняка Парамонова.

Он был приветлив и благодушен и, желая, по-видимому, чем-нибудь порадовать меня, сказал мне, что весь штаб знает о плане Покровского, и тоже пожелал мне удачи. Ген. Романовский протянул мне пачку удостоверений и вместо денег пачку купюр «Займа Свободы», которые ходили наравне с кредитными билетами[238].

Я колебался все это брать от генерала и сказал, что если всему штабу известно о плане нападения на тюрьму, то я в Новороссийск не могу возвращаться. Ведь для успеха этого плана, прежде всего, необходима была полная тайна.

Романовский был удивлен моим ответом, а может быть тем, что сам не подумал, что разглашать этот план никак не следовало.

Но его нельзя винить в этой оплошности. Трудно было генералам, да и вообще всем офицерам, превратиться из начальников в конспираторов. Он признался в своей ошибке и обещал собрать своих сотрудников и приказать им молчать.

Я отправился в Новороссийск, но мысль о том, что многие могут знать о нашем плане, не покидала меня. Поселился я в той же семье, ничего, конечно, не говоря о том, что я жду прибытия из Екатеринодара вооруженных людей. Деньги я держал в большом кармане полушубка, а удостоверения были зашиты под подкладку.

Само собой разумеется, что ожидание меня волновало. Но почтовое сообщение с Екатеринодаром было прервано. Покровский и его люди все не являлись, и я не мог понять, в чем дело. Только приблизительно дней через десять дошли до Новороссийска слухи, что красные заняли Екатеринодар, а Филимонов и Покровский с небольшим отрядом отошли куда-то в степь[239].

Стало ясно, что план Покровского не может быть осуществлен.

Арестованные продолжали сидеть в тюрьме. Как я выяснил, почти через пятьдесят лет уже в Америке, местная молодежь наладила доставку им продовольствия. А одна барышня, кажется, позже даже вышла замуж за одного из арестованных офицеров. Моя корреспондентка очень волновалась, списываясь со мной, и все старалась получить от меня подробности о судьбе тех или иных лиц. О судьбе людей для нас обоих уже почти в доисторические времена.

Пока я обдумывал, что мне следует предпринять, железнодорожное движение из Новороссийска прекратилось. В городе передавали, что где-то на линии идут бои. Но слухи эти были довольно неопределенными.

В одно зимнее утро в городе все переменилось. Довольно пустой Новороссийск вдруг оказался переполненным солдатской толпой. За месяцы революции мы уже привыкли к таким толпам революционной солдатчины. Но эта солдатская толпа, залившая Новороссийск, отличалась от обычной солдатской толпы времен революции. Почти каждый солдат тащил на себе какое-то добро. Один сгибался под тяжестью огромного зеркала в золотой раме, другой тащил кресло, третий разукрашенный сундук, четвертый тянул медные кастрюли. Оказывается, в Новороссийск с Кавказского фронта морем пришла дивизия, кажется 94-я[240], но поручиться теперь не могу. Перед своей погрузкой она разгромила турецкий город и увозила с собой награбленную добычу.

Я случайно попал на Новороссийский базар и увидел доблестное революционное воинство, продававшее по дешевке обстановку турецкого портового города. И не только обстановку…

Меня остановил немолодой уже солдат (как мне тогда казалось), державший за руку красивую молодую женщину – явно турчанку, – и предложил мне у него ее купить. Я по молодости лет сконфузился и даже не остановился. А ведь я мог ее спасти.

И вдруг вся эта серая масса ощетинилась против неожиданного врага, который будто бы мешал ей спокойно разъехаться по домам. Большевистские комиссары заявили солдатам, что офицеры и кадеты преграждают им путь на Екатеринодар. Кто же хочет поскорее попасть домой, берись сразу за винтовку. Кому же из этой распущенной солдатни хотелось браться за винтовку? Прежде всего, комиссары натравили их на своих же офицеров. В одну ночь многие офицеры были схвачены и некоторые расстреляны. Однако на улицах еще можно было заметить людей офицерского вида, но уже без погон. В городе еще были открыты рестораны и матросский отряд занялся разоружением офицеров.

Входит десяток матросов в ресторан, где сидят человек двадцать пять офицеров.

– Сдавай оружие.

Офицеры этой дивизии покорно, без возражений, сдают матросам свои револьверы.

Матросы подходят к столику, где сидит один подполковник без правой руки. Его грудь разукрашена русскими и иностранными орденами.

– Товарищ, ваш револьвер.

Подполковник медленно достает револьвер, кладет палец на курок и говорит:

– Возьми.

Револьвер лежит на столе, его дуло направлено на живот ближайшего матроса.

«Краса революции» застывает, видно, что они этого не ожидали. Потом один из матросов говорит:

– А ну его, калеку, идем дальше, братва.

Во всем зале только однорукий офицер остался с револьвером. Это был местный уроженец, подполковник Мельников.

По городу пошли расстрелы. Настало очень тревожное время. Я засунул мои билеты «Займа Свободы» между подошвой и носком. Пришлось все время менять квартиры, не разуваясь несколько дней. А когда, наконец, эта дивизия ушла в екатеринодарском направлении и атмосфера в городе несколько успокоилась, я, наконец, снял сапоги, но «Займа Свободы» в них не нашел. Осталась только узенькая каемочка, напоминавшая, что в сапогах были ценные бумаги и что я их во время моего хождения по городу превратил в труху.

Прошло еще несколько дней. Спокойствие в городе продолжалось, но никаких вестей из других мест не поступало. Новороссийск был совершенно отрезан от всего мира. Наконец начали ходить слухи, что Добровольческая армия покинула Ростов и куда-то ушла.

Пленники продолжали сидеть в тюрьме, но я больше ничего не мог сделать и решил пробираться кружным путем, через Туапсе и станцию Кавказскую, в Ростов. Довольно быстро я очутился на ст. Кавказской, у которой был типичный вид красного тыла. Газетный киоск был переполнен большевистской литературой. Я стал его рассматривать и вдруг, почти инстинктивно, отскочил от полок с брошюрами, где на видном месте стояла и моя брошюра – «Без аннексий и контрибуций», изданная еще в мае в Петрограде Кадетской партией. В этой брошюре я доказывал всю бессмысленность распространяемого тогда левыми партиями лозунга «без аннексий и контрибуций». Видимо, малограмотный заведующий советской печатью был сбит с толку моим названием.

До Ростова я доехал спокойно. В вагоне передавали, что кое-где на станциях из вагона вытаскивают людей офицерского вида и тут же за водокачкой их расстреливают. Из нашего вагона никого не вытащили. Не знаю, что происходило в других вагонах.

Добровольческая армия ушла из Ростова в неизвестном направлении. Квартира, в которой я оставил свои вещи, была разгромлена. Неразумно было пускаться одному в степь, да еще неизвестно куда.

Я направился в Москву.

Какая же судьба постигла новороссийских пленников? Об этом я узнал позже. Их судьба была поистине фантастична.

Когда весной 1918 года германская армия заняла Севастополь и потребовала передачи ей всех находившихся там русских судов[241], то матросы вдруг временно очнулись от революционного угара. Большинство судов успело уйти в Новороссийск. Некоторые из них были затоплены на внешнем рейде этого города[242]. Матросские команды появились в городе, где уже действовала советская власть.

– Что у вас тут делается? Кто сидит в тюрьме? – спрашивали матросские заправилы.

Им сообщили о белых пленниках.

– Теперь нет ни белых, ни красных. У нас один враг – это немцы, – последовал ответ.

Заключенных было приказано немедленно отпустить. Офицеры и юнкера поторопились смыться из Новороссийска.

Когда более года спустя я попал в район расположения Вооруженных сил Юга России, то до меня дошли слухи, что некоторые из этих пленников уже служили в белых войсках.