Первый раз я приехал в Новочеркасск вскоре после октябрьского переворота. Думаю, что это было между 3 и 10 ноябрем (ст. ст.).
Руководящие круги кадетской партии поручили мне выяснить, что делается на Дону, а также по возможности повидать видных генералов, находившихся в столице Донской области.
Было у меня и поручение от моего отчима, петроградского корреспондента большой лондонской газеты. Во время войны он часто бывал на фронте, высоко ценил русскую армию, сжился с ней и полюбил ее. По его мнению, в тот момент только генералы могли спасти Россию, и он хотел понять, могут ли они собрать силы на территории казачьих областей.
Поезда еще ходили почти нормально. Никакого советского контроля на железных дорогах еще не было. Но вагоны были переполнены солдатами, самовольно покидавшими фронт. Ехать было очень неудобно.
Новочеркасск встретил меня очень хмуро. Стояла унылая осенняя погода, из степи дул пронзительный ветер.
У станции был почти тот же вид, как у всех ж.д. станций того времени. Все было заполнено людьми в военной форме, правда, почти исключительно казачьей. На путях стояли эшелоны с людьми и лошадьми – это казаки-фронтовики возвращались домой. Воевать против красных тогда они не хотели – довольно, дескать, повоевали. Однако к сидевшему наверху в городе в Атаманском дворце ген. Каледину они относились с известной долей почтительности.
О чистоте на вокзале, по-видимому, никто не заботился, всюду была грязь. Город Новочеркасск стоит на холме над станцией. Там, наверху, было все по-иному. От огромного собора тянется широкий чистый проспект. У здания юнкерского училища стоят молодцеватые парные часовые. Пройдет казачий патруль. Проедет на своем высоком седле казак. Юнкер бодро станет во фронт отставному генералу. То же самое сделает и простой казак. Сразу чувствуется, что здесь нет непонятно откуда налетевшего врага. Тут все проникнуто духом России, знакомым, привычным, своим. И этот дух, как магнит, притягивает к себе со всех концов великого государства пораженных и внутренне потрясенных людей, прежде всего офицеров и военную учащуюся молодежь. Посмотришь кругом и остро осознаешь, что сюда, в город над степями, уходящими за горизонт, собрались беглецы от разразившейся небывалой катастрофы, сюда стекаются остатки распавшейся армии. Здесь формы всех частей и полков, пехотинцы, кавалеристы, артиллеристы, даже моряки. Солдат почти не видно, они почти поголовно захвачены врагом. Не военным врагом, а тем страшным врагом, точно из преисподней, выросшим внутри России, врагом, который поднял русских людей друг против друга.
На широких улицах видно довольно много подтянутых гвардейских офицеров. Но больше всего офицеров армейских с номерами на погонах. Точно вызваны из самых различных частей представители дивизий, бригад, полков, отрядов. Все это собралось вместе. Пока еще у них скорее вид толпы. Но здесь все свои, только свои.
Это осколок России, настоящей России.
Однако пока еще не чувствуется никакого центра. Каледин занят своими казачьими делами. Ему нелегко. Видных не казачьих генералов пока еще, по-видимому, нет в Новочеркасске.
Меня принимает в Атаманском дворце помощник ген. Каледина по гражданской части, Митрофан Петрович Богаевский[223].
В большом кабинете с массивной старинной мебелью этот штатский казак чувствует себя почти неловко. Вероятно, никогда раньше в этом кресле не сиживал штатский, да еще учитель. Со стен на него с удивлением смотрят портреты генералов, разукрашенных орденами.
Но в этом маленьком человеке с подстриженными черными усами и немного монгольским лицом огромный запас энергии. Он весь горит сознанием необходимости отстоять Дон от красных. Его речь льется свободно и плавно. Он хорошо знает, что своими словами он хорошо умеет действовать на толпу, на массы. Его уже зовут донской златоуст. Но он слишком поверил в силу своих слов и через несколько месяцев на своей родине, схваченный казаками-изменниками, погиб от их руки.
Он говорит мне, что Дон примет всех желающих бороться с большевиками.
– С Дону выдачи нет, повторяю это вам, как историк, а теперь, как политический деятель. Передайте это всем в Петрограде, – говорит он мне.
Митрофан Богаевский сообщает мне, что на Дон еще не приехали видные военные и штатские деятели, однако они ожидаются. Многие пробираются на Дон походным порядком.
Потом, несколько понизив голос, точно нас кто-то может услышать в этом просторном кабинете, он говорит мне, что бывший Верховный Главнокомандующий Русской армии, генерал Михаил Васильевич Алексеев[224] уже здесь.
– Я уверен, что он вас примет, пойдите к нему.
– Но где же он находится? – естественно, задаю я вопрос.
– Я вам скажу, но это еще большая тайна. Спуститесь к станции и попросите от моего имени коменданта станции указать вам на запасных путях вагон, в котором находится ген. Алексеев. Повторяю, я уверен, что он примет гонца из Петрограда. Только об этом никому не рассказывайте, – говорит мне Богаевский.
Почти в конце одного из запасных путей я нахожу классный вагон позади товарных вагонов.
М. П. Богаевский (брат видного генерала Африкана Богаевского, игравшего руководящую роль в Белом движении) все-таки, по-видимому, предупредил адъютанта генерала о моем возможном приходе, так как я был встречен ротмистром перед вагоном еще на запасных путях.
В самом салоне-вагоне генерала Алексеева я не заметил никакой охраны.
Генерал доехал до Дона в штатском, но здесь он уже в форме. Знакомое по фотографиям лицо. Внимательные глаза за очками в золотой оправе и седые, подстриженные усы. Китель с белым Георгиевским крестиком на груди и поношенные рейтузы, заправленные в высокие сапоги.
Что он тут делает? Что задумывает этот начальник разгромленной изнутри армии? Не только в России, но и в союзных странах возлагаются на него большие надежды. А он в тупике запасного железнодорожного пути отрезан от всего мира. Нет тех нитей, которые видишь и чувствуешь даже в самом маленьком штабе, только адъютант с боевыми орденами на груди, да истопник.
У генерала медленные, неторопливые движения. После рукопожатия он предлагает мне занять место за столом против него и просит сообщить о том, что делается в Петрограде, какая там обстановка. Я волнуюсь, вспоминая, что против меня сидит бывший Верховный, и стараюсь как можно точнее описать политическое положение на севере. Генерал впился в меня глазами, стараясь не пропустить ни одного слова моего неподготовленного доклада. Я вижу, что ему приятно, когда я говорю, что там на севере от него ждут действий.
– Где выход из создавшегося положения, Ваше Высокопревосходительство? Существует ли он? – спрашиваю я.
– Конечно, выход есть. Там на севере необходимо собрать как можно скорее государственно мыслящих членов совета республики, – отвечает генерал, внимательно смотря мне в глаза. Его лицо спокойно, но я чувствую, что охватившее меня волнение отражается на моем лице.
– Но как это сделать? Ведь у нас там нет силы. Где собраться? От вас ждут открытого призыва. К вам не сговариваясь едут со всех сторон. Объедините их. Создайте силу, – говорю я горячо и подыскивая наиболее убедительные слова.
Ген. Алексеев смотрит на меня через очки, спокойное, бодрое лицо, спокойный ровный голос.
– Силу необходимо создать здесь, – казаки еще держатся и сюда стекаются наиболее активные и доблестные офицеры. Ко мне обращаются, меня просят. Меня убеждают. Я готов, только пойдут ли за мной? Очень трудно с деньгами, со снаряжением. Все же, я уже принял решение, а там, что Бог даст, – отвечает мне генерал.
Он еще раз расспрашивает, вернее, допрашивает меня о положении в Москве и в Петрограде. Его особенно интересует, что предполагают предпринять несоциалистические группировки. Передо мной очень внимательный и умный собеседник, который так хорошо и ясно разбирается во всем и понимает все. Но я в нем не чувствую вождя, умеющего зажигать и вести людей.
Не без тревоги ухожу я из этого загнанного в тупик вагона.
– Удастся ли задуманное дело? Хватит ли у престарелого генерала (тогда ему было 56 или 57 лет[225], но он мне казался престарелым) той внутренней энергии и решимости, без которых такого дела нельзя начинать?
– Как и чем оказать ему поддержку?
Скорее назад на север, рассказать там о бежавших в Новочеркасск офицерах и юнкерах, которые готовы бороться с большевиками, а также об оторванном ото всех бывшем Верховном.
Но круг смыкается. Уже захватываются подступы к казачьему центру. У здания вокзала митингуют какие-то казаки. Они уже почти во власти врага.
Из степи дует холодный осенний ветер. Он несет печальные вести со всех концов русской земли. Он рассказывает о приближении времен апокалиптических, предупреждает о приступе, который готовится против этого белого острова. Низко гнутся под напором ветра деревья в Новочеркасске.
В этот раз я не видел, даже на улицах, ген. Корнилова[226], думаю, что он еще не добрался до Дона. Он прибыл на Дон только в начале декабря.
Следующий раз мне удалось попасть в Новочеркасск недель через шесть только в конце декабря или самом начале января. Все изменилось в нем. Поручик ведет по улице воинскую часть. В рядах капитаны и даже полковники. Старшинство считается с момента прибытия в эту необыкновенную армию.
У какого-то магазина в центре города на часах стоит гвардейский полковник. Велико мое удивление, когда этот полковник-часовой берет на караул подходящему к помещению рабочему в куртке, высоких сапогах и кепке. Но это только камуфляж, входит генерал-лейтенант Марков[227], который в таком виде бежал из Быховской тюрьмы.
В помещении, служащим военным складом, раздается команда: «Господа офицеры», – и все встают перед «рабочим в кепке».
В Маркове чувствуется быстрота и решительность. Какая-то наклоненность вперед. Но подчиненные не подозревают, что настроение у него мрачное. Ему не хотелось начинать гражданскую войну. Я это от него сам слышал за чайным столом в присутствии ген. Деникина[228] (еще в штатском) и П. Б. Струве. В Деникине не чувствовался военный, а скорее профессор или горожанин, собравшийся в деревню. Зато начальник и командир виден под полушубком Корнилова. Как меняет русское лицо примесь восточной крови. В нем был заряд энергии.
Медленно проходит Корнилов по тротуару, и кажется, что он грозно посматривает по сторонам. За ним следует несколько офицеров в форме. Перед ним все расступаются и вытягиваются во фронт.
Ген. Алексеев создал Добровольческую армию, ею командует ген. Корнилов.
В Новочеркасск продолжают прибывать генералы и видные политические деятели. Тут П. Н. Милюков, Н. Н. Львов, Петр Струве, кн. Г. Н. Трубецкой[229], председатель Государственной Думы М. В. Родзянко[230]. Хотя Родзянко может быть прибыл уже в Ростов, не заезжая в Новочеркасск. Побывал в Новочеркасске даже военный министр Временного правительства Б. В. Савинков[231].
Под напором красных, численностью превосходящих белых во много раз, Добровольческой армии с донскими отрядами (не помню, была ли к этому времени уже сформирована Донская армия) пришлось отойти в Ростов, а оттуда в начале февраля старого стиля, уйти в неизвестность в степь[232].
Генерала Алексеева я видел в последний раз в Ростове незадолго до ухода армии в степь. Штаб помещался в претенциозном особняке Парамонова[233]. Во втором этаже отдельные комнаты были отведены всем главным генералам.
Я приехал в штаб из расположения красных, куда я был послан для выяснения, как спасти группу офицеров, захваченных красными и находившихся в новороссийской тюрьме. Я делал доклад каждому из генералов в отдельности – Алексееву, Корнилову, Романовскому[234].
Генерал Алексеев совершенно преобразился. Это уже не был неуверенный в себе генерал, отрезанный от своих частей, а начальник, отдававший точные приказания. После моего доклада об обстановке в Новороссийске, куда я должен был возвратиться, ген. Алексеев распорядился снабдить меня деньгами, а также фальшивыми удостоверениями для заключенных офицеров, юнкеров и вольноопределяющихся.
Как и в первый раз, ген. Алексеев очень внимательно слушал меня и задавал разные вопросы относительно возможности освобождения заключенных.
В конце он сказал мне:
– Так много жертв, так много жертв. Постарайтесь, чтобы ваши попытки обошлись без жертв.
Жертв не было, и все заключенные, в конце концов, были чудесным образом освобождены без моего участия.
Но эту эпопею я описал в другом месте.