Георгий Исакиевич Новицкий был политическим и общественным деятелем, устроителем и организатором многих дел, обществ, объединений. Это был человек с бурной энергией, умевший добиваться поставленных им задач. В Петербурге – Петрограде мы с ним не были знакомы. Он был года на три старше меня и учился в Институте гражданских инженеров, где у меня не было друзей.

Поскольку я помню, он уже студентом входил в петербургский городской комитет кадетской партии, и я неоднократно слышал его имя от моей матери, как об очень энергичном молодом человеке. На партийных собраниях я не мог встречать Жоржа Новицкого, так как вошел в кадетскую партию только после февральской революции, когда необходимо было что-то делать против яростного натиска так называемой «революционной демократии», т. е. безответственных левых интеллигентов.

Вероятно, впервые я встретился с Жоржем в кадетском клубе на французской набережной в Петрограде в комнате, отведенной для молодежи. Молодежь эта была относительной, большинство из нас уже кончили высшие учебные заведения или, как Новицкий, защищали свои дипломные проекты.

Во главе кадетской организации молодежи стоял решительный и быстрый присяжный поверенный Дубосарский. Он ненавидел именно «революционную демократию», считая, что ее действия приведут к развалу армии и страны. В своих публичных выступлениях Дубосарский бывал очень резок, многих называл просто изменниками, за что и поплатился в 1918 году. Большевики его поймали, кажется где-то около Керчи, и расстреляли.

Дубосарский очень энергично рассылал нас в качестве ораторов на митинги в Петрограде или же отправлял в поездки в провинцию, иногда очень далеко.

Новицкий с первого же моего знакомства с ним понравился мне своей определенностью, решительностью и резкостью по отношению ко всем, кто объединялся вокруг Совдепа. В те времена в нем чувствовалась какая-то сдержанная ненависть по отношению к этим людям.

– Они все испортят, – слышал я не раз от него.

Партийные руководители никогда не посылали меня в поездки вместе с Новицким. Мы были людьми разного партийного стажа. Он обстрелянный кадетский студент, а я еще желторотый партийный новичок, хотя уже с университетским значком, а у него же еще не было такого значка от Института.

Случилось мне как-то быть в рабочем районе Петрограда, где выступал Новицкий. Говорил он очень ясно, без интеллигентских словечек, сдержанно, кратко и с явным презрением к своим левым противникам.

В июне 1917 года в Петрограде происходила предвыборная кампания – предстояли выборы в Городскую Думу. Мы с Новицким стояли в списке кадетских кандидатов в Думу, но провалились – победу одержали левые социалистические партии, эсеры – меньшевики и большевики. Прошло только сорок два кадета, а в кадетском списке значилось около ста восьмидесяти человек. Кадетская партия в этой новой Городской Думе в числе сорока двух членов оказалась на самом правом фланге. Социалистов всех оттенков в Думе было около полутораста человек.

Помню, как Новицкий уже после выборов сказал с раздражением в кадетском клубе:

– Из этой говорильни ничего не выйдет, необходим генерал, чтобы их разогнать.

После выборов в Городскую Думу мы не виделись месяца три, а может быть, и четыре. Меня все время посылали по городам и весям России, а Новицкий оставался в Петрограде.

В одну из таких поездок я попал в древнюю сказочную местность, так что почти забыл, что был послан туда на крестьянский съезд с задачей отклонить эсеровскую резолюцию относительно немедленной социализации земли. Никто тогда хорошенько не понимал, что означала эта социализация земли в программе социалистов-революционеров, но после всеобщей коллективизации, проведенной советской властью, даже олонецкие крестьяне-лесовики ясно поняли, что это такое.

Я ехал в совершенно неизвестный мне уездный город Каргополь, Олонецкой губернии. От ж. д. линии Вологда – Архангельск пришлось ехать на тройке целый день по сплошному лесу. Никакого жилья, никакого просвета – деревья, да деревья. Уже под вечер впереди лес как будто начал редеть. Выезжаем на пригорок, и перед нами открывается широкая, обрамленная лесом долина, а посередине нее – я своим глазам не поверил – настоящий град Китеж со «златоглавыми церквями».

Я стал считать эти церкви, впрочем, не церкви, а величественные соборы. Насчитал двадцать семь.

– В какое это тридевятое царство ты меня завез? – спрашиваю ямщика.

– Цаво? – отзывается олончанин. – Это значит теперя этих царствий больше нетути. А вы, господин, в церкви-то сходите, услышите, как там поют Царю Небесный Утешителю. Отменены, значит, царствия, а кого поставят, неизвестно. Говорят, будто будут резать публику.

– Ну что ты, братец мой, заливаешь? Кто будет резать публику? – засмеялся я.

– Цаво кто? Приказ выйдет и будут резать, – хмуро заметил ямщик и ударил по лошадям.

С моей университетской ученостью я, конечно, с презрением слушал невежественного ямщика. Но он оказался прав. Уже через год в этих местах красноармейцы резали пробиравшихся на север к «англичанам», а несколько лет спустя эти места, вероятно, попали в зону жесточайшего террора.

Под впечатлением такой ямщицкой политической тирады я въехал в Каргополь. В городе было около трех тысяч жителей, а церквей двадцать семь, и стояли эти церкви в олонецкой лесной глуши в течение столетий. Только редко налетали на них разбойники, татары, да в Смутное время поляки, но и то не все подвергалось разрушению. Я еще успел повидать в Каргополе церкви, вероятно построенные в пятнадцатом веке. Не думаю, что они сохранились до настоящего времени.

Войдя в одну из старинных церквей, я в первый момент подумал, что она католическая – повсюду стояли каменные и деревянные фигуры[216]. Но оказалось, что это был православный храм. Мне уже за границей знатоки рассказывали, что такие церкви с фигурами, как в католических храмах, есть (или вернее были, так как, вероятно, все они теперь разрушены) где-то в Орловской губернии.

Иконы в некоторых каргопольских церквях были замечательны, только уж слишком сурово смотрели с них угодники.

По церквям я в Каргополе походил, а эсеровскую резолюцию отклонить мне не удалось, несмотря на все мои старания. Мне энергично помогал воинский начальник, георгиевский кавалер и инвалид войны. Покрытые мхом олонецкие мужички, крепкие собственники, многие из них староверы, поддержали резолюцию социалистов-революционеров. Несчастные темные люди.

Однако я отклонился от темы.

Уже после Октябрьского переворота были мы с Новицким посланы вместе в город Черкассы Киевской губернии на съезд ударников. Ударные батальоны были сформированы ген. Корниловым уже при Временном правительстве из добровольцев. Во время этой поездки мы и подружились на всю жизнь. Отправлял нас не Дубосарский, а кто-то повыше по партийной иерархии. Помнится, что к нашей поездке имел какое-то отношение член Государственной Думы Пепеляев[217], последний глава правительства у Колчака, расстрелянный одновременно вместе с Адмиралом.

Тогда в кадетских кругах усиленно выяснялись все возможности опереться на какую-нибудь военную силу. Ездили с этой целью и на Дон для свидания с ген. Алексеевым.

Поездка по России в те месяцы была происшествием, почти рискованной авантюрой. Поезда еще ходили, даже старались придерживаться расписания. Внутренние фронты еще не образовались. Но что это были за поезда?! Часто нетопленые вагоны (это в декабре-то!), с разбитыми стеклами без освещения. Во втором и первом классах с сидений была содрана материя. На узловых станциях приходилось выдерживать натиск солдатской массы, к которой железнодорожная администрация относилась с большой опаской.

В Курске мы попали в такую бурную волну двигавшихся самочином[218] с фронта солдат, что буквально почти были сбиты с ног.

– Надо немедленно уходить, – шепнул мне Новицкий и быстро отвел меня в сторону.

Мы оба уже стали опытными путешественниками в революционное время. Новицкий никогда не терялся в правильности выбора путей отступления и знал, когда надо было тихо отсиживаться в углу купе. Но он также умел принимать быстрые и даже рискованные решения. В вагонах мы сидели тихонько, стараясь ни о чем не разговаривать с другими пассажирами. У нас была своя задача, и надо было во что бы то ни стало добраться до Черкасс.

Добрались. Небольшой город, расположенный на правом берегу Днепра, весь был заполнен ударниками. Их нельзя было не отличить от остальной солдатской массы:

Разукрашен, как плакат,

То корниловский[219] солдат.

На руках, на плечах и даже на груди масса каких-то нашивок разных цветов. Но кроме нашивок и общий вид более подтянутый, более воинский. Они были хозяевами в городе. Украинцы – тоже по-своему разукрашенные – ходили, или, вернее, пробирались по улицам с осторожностью.

Идем в какой-то комитет. Новицкий объясняет, что мы делегаты из Петрограда. Окружавшая нас военная молодежь нас радушно приветствует. Нажмут руки и подтверждают необходимость установления связи, с чем Новицкий, конечно, соглашается.

На заседании, в постройке барачного типа, видимо, в летнем театре, мы оказываемся рядом с руководителями. Кругом молодое море, людей среднего возраста не видно. Чувствуется порыв, но и растерянность. Присутствующие совершенно не знают, что им следует делать. Председательствует офицер Черноморского флота, подводник Люби, с которым я позже познакомился уже в Париже. Очень деятельную или, во всяком случае, суетливую роль играет молодой офицер по фамилии Волк. Впоследствии его, по-видимому, поймали и расстреляли большевики, хотя ходили о нем и другие слухи.

Новицкого уговорили выступить на собрании. Смысл его короткой речи был – необходима борьба с большевиками вооруженной рукой, а для этого нужно объединение всех антикоммунистических сил.

Говорил Жорж очень решительно, как бы стараясь вбить в головы молодых слушателей свою основную мысль.

Желаний у руководителей этого съезда было много, и они были хорошие патриотически настроенные люди. Но все делалось неумело и как-то суетливо. Одной из главных задач было выяснение судьбы ген. Корнилова, который, вероятно, в то время уже бежал из Быховской тюрьмы.

Руководство съезда устроило в нашу честь ужин и позаботилось о нашем ночлеге, что в переполненном городе было не так легко устроить. Я заметил, что чем больше Новицкий общается с руководителями съезда, тем более важный вид у него становится.

– Что вы с ними так важничаете, Жорж? – спросил я.

Он лукаво подмигнул и ответил:

– Иначе нельзя, приходится фасон держать. Ведь они приняли нас за буржуев, толстосумов, которые привезли им миллионы. Денег-то у них ведь совсем нету. Вы, Аркадий, таскайте с вами ваш желтый кожаный чемоданчик, пусть думают, может быть, и правда в нем миллионы.

Мы с ним гуляли по городу, бурлящему революционными разболтавшимися солдатами, ударниками и разодетыми по-оперному украинцами.

– Все это здесь не очень серьезно. Они совершенно растеряны. Их необходимо, как можно скорее, кому-нибудь подчинить, а то ведь их перебьют поодиночке, – говорил мне Новицкий.

Из Черкасс ночь езды до Харькова, правда, с неудобными пересадками, но все же мы решили посмотреть, что делается в Харькове, и решили туда заехать и посетить кадетский комитет.

Поезда были переполнены солдатами. Нам говорили, что где-то надо было проехать через неспокойный район. Возможен даже обстрел поезда. Выйти из вагона значило потерять свое так трудно найденное место. Поэтому вечером перед отъездом мы купили несколько бутылок лимонада и бутерброды. В вагон второго класса мы залезли на верхние скамейки и растянулись друг против друга. Вагоны были переполнены, коридоры забиты пассажирами в остатках военной формы. В вагонах стоял полный мрак, освещения никакого, но с нами были электрические фонарики.

Я положил бутылки с лимонадом около себя в сетку для зонтиков и сразу заснул молодым сном.

Проснулся я от выстрела где-то совсем рядом. Сразу вспомнил, что мы должны были проехать неспокойный район. Вот, вероятно, и стреляют. Но что это? По голове и щеке течет теплая жидкость. Вероятно, это моя кровь, я ранен.

– Аркадий, вы живы? – слышу голос Новицкого.

– Да жив, только кровь течет.

В это время слышу, раздается резкий голос:

– Эй, ты там наверху! Чаво на меня льешь воду-то? Сдурел, что ли?

Этот возмущенный голос заставил меня сообразить, что произошло.

От жары в набитом до отказу вагоне вылетели пробки из моих бутылок с лимонадом, облили мою голову, а заодно и сидевшего внизу солдата. Он еще долго продолжал ворчать.

– Ну-ну, нечего сердиться, видишь, не убило, а только облило лимонадом, – примирительно сказал, смеясь, Новицкий.

Весь этот разговор происходил в полной темноте.

В харьковском кадетском комитете мы нашли полную растерянность. Его руководители были отрезаны ото всей России и совершенно не знали, что им делать. Многие из них были обречены и погибли в харьковской чеке в течение следующих шестнадцати месяцев. Но тогда еще палач Саенко не начал свирепствовать.

Добравшись до Петрограда, мы сделали доклад о своей поездке в Черкассы и Харьков, и в кадетских кругах было решено, что главную ставку надо ставить на Каледина, Алексеева и Корнилова.

Приблизительно в то же время, т. е. в середине декабря (точной даты я не знаю), лидер кадетской партии П. Н. Милюков отправился на Дон. Он скрывался в Ростове вплоть до времени захвата города немецкой армией весной 1918 года.

Новицкий остался в Петрограде, а я отправился на юг и затем пробрался в Москву.

Жоржа Новицкого я снова встретил в Петрограде в октябре или ноябре 1918 года, куда я приехал из Москвы с Петром Бернгардовичем Струве, которого мне было поручено (уже кадетской организацией) переправить в Финляндию.

В Петрограде царил красный террор, шли аресты и расстрелы. Но Жорж Новицкий там оставался отнюдь не как обыватель, прижавшийся в угол подобно мыши, ожидающей, когда ее проглотит уже раскрывшая свою пасть змея. Он работал в организации, возглавлявшийся членом Государственной Думы Петром Васильевичем Герасимовым[220]. В Думе Герасимов принадлежал к кадетской фракции, но организация была не чисто кадетская, в нее входили люди разных направлений, даже, кажется, правые социалисты.

О Герасимове необходимо вкратце рассказать. Его я знал уже довольно давно, а именно с момента, когда он попал в Государственную Думу (не помню, был ли он в Третьей Думе или только в Четвертой). Он был из Костромы, адвокат и журналист. Для его большой семьи всегда не хватало денег. Выглядел Герасимов довольно рыхлым, склонным к полноте человеком с нерешительными жестами. Однако, вместо того, чтобы остаться в своей удобной квартире в Петрограде, он в самом начале войны едет на фронт в качестве уполномоченного одного из передовых отрядов Земского союза, где проявляет практическую сметку. Как и многие работники общественных организаций в прифронтовой полосе, он сживается с армией и расценивал ее очень высоко. В страшное время террора в Петрограде в августе 1918 года Герасимов становится во главе антисоветской организации. Одной из важных задач этой организации было спасение людей и отправка их из Петрограда. Помимо этого, члены организации наблюдали за состоянием Красной армии и сообщали о положении в северной столице, куда находили нужным.

Новицкий мне несколько раз говорил, что Герасимов в своих действиях проявляет большую решительность и мужество или попросту – бесстрашие человека, понимавшего, чем он рискует, но считавшего борьбу необходимой.

В Петрограде мы с П. Б. Струве остановились на квартире моих друзей. Хозяева уже уехали, а верная им прислуга оставалась. Я был совершенно уверен в ней. Все это были старые служащие, некоторые знали меня с детства. (Подробности о моем бегстве с П. Б. Струве см. в главе о Струве.)

Герасимов собирался нас отправить в Финляндию по той же линии, по которой недавно был переправлен ген. Юденич[221], но она провалилась вскоре после перехода генерала.

Я и Струве довольно часто виделись с Герасимовым и Новицким, но не там, где мы жили. Они оба были поглощены работой и относились к ней с деловым спокойствием, точно им ничего не угрожало.

– За Петром Васильевичем, как за каменной стеной. Первоклассный конспиратор, – смеясь, говорил Новицкий.

Герасимову было неприятно, что он долгое время не может нас переправить. И, в конце концов, я сам организовал наш переход через границу.

Накануне нашего отъезда к нам на квартиру пришли Герасимов и Новицкий.

– Ну, я скоро последую за вами. Тут не выдержать долго, – сказал Жорж и добавил:

– Вот попробуйте Петра Васильевича тоже перемахнуть туда.

Мы со Струве посмотрели на Герасимова.

– Нельзя, господа, невозможно. Тут много работы, надо, чтобы кто-то ее делал. Я скажу даже, что не из-за личной опасности, а из-за той удушливой атмосферы, которая заволокла Петроград, так хотелось бы отсюда уйти, бежать. Но это просто невозможно, – как бы оправдывался Герасимов.

– Но ведь у вас дети, – продолжал настаивать Новицкий.

– Ну что же, они проживут и без отца. Не будем больше об этом разговаривать, – прервал его Герасимов.

Потом он стал уговаривать Струве взять с собой сообщение о положении в Петрограде. Струве отказался, и я потихоньку от него зашил это сообщение под подкладку своего мехового пальто.

Мы расцеловались с остававшимися. Герасимова мы видели в последний раз. Через несколько месяцев он был расстрелян чекистами.

Я сам нашел проводника, который перевел нас через финляндскую границу без всяких происшествий. Я так доверился проводнику, русскому финну, что послал с ним записку обратно в Петроград и через некоторое время, не помню точно, как скоро, вероятно, через неделю или две, к нам не то в Терийоки в карантин, не то уже в Выборг явилась целая компания. Она состояла из Георгия Исакиевича Новицкого, Глеба Петровича Струве, ученика Струве Петра Александровича Остроухова и моего университетского приятеля пор[учика] Владимира Викторовича Вальтера. У них вышла размолвка с проводником. Он боялся показываться на глаза белым финнам и последний отрезок пути, когда уже были видны здания в Финляндии, предложил им идти одним. Тогда кто-то из них, думаю, что Вальтер, вытащил револьвер и заставил его проводить их до самой финской сторожки, где находился пост финской пограничной стражи.

В Финляндии, сначала в Выборге, а потом в Гельсингфорсе мы все спокойно отдыхали от перенесенного нами напряжения. У меня по ночам были кошмары – я попадал в чеку. Во время моей жизни под большевистской властью таких кошмаров у меня не бывало.

Приблизительно через неделю Новицкий получил распоряжение от того, кого он считал своим начальством, отправиться в Советскую Россию для сообщения туда каких-то сведений. В сущности, Жорж мог бы отказаться и просто не исполнить этого распоряжения. Заставить его никто не мог. Естественно, что туда идти ему не хотелось, но он считал себя морально связанным с организацией, и «он послушно в путь потек».

Пробыл он там дней десять. Мы очень о нем беспокоились и даже старались о нем не говорить. Велика была наша радость, когда нам сообщили, что он уже в терийокском карантине. Оттуда он явился к нам свежим и бодрым, в той же спортивной светло-коричневой куртке.

Поскольку я помню, но не могу утверждать этого определенно, он привел будущую жену Антона Владимировича Карташёва[222], Павлу Полиевковну. Сам Карташев перебрался из Петрограда в Финляндию приблизительно в это же время и занял там видное политическое положение среди русских. Новицкий рассказал нам о своем свидании с Герасимовым, о том, что он снова настойчиво убеждал его уйти в Финляндию. Но эти уговоры вновь оказались безрезультатными.

Я с обоими Струве, отцом и сыном, скоро уехал в Лондон, а Новицкий остался в Финляндии и подружился там с Карташевым. Они оба принимали ближайшее участие в организации ген. Юденича. Но об этом я уже знаю только понаслышке.

Следующий раз я встретился с Жоржем Новицким через тридцать лет, уже в Нью-Йорке.