В октябре 1917 года я разъезжал по городам и весям юго-западной части Новгородской губернии в качестве агитатора от партии народной свободы (кадетской). Шла избирательная кампания в Учредительное собрание[208]. Моя мать стояла одной из первых в списке кадетской партии по этой губернии. Порядок в партийном избирательном списке имел очень большое значение. Политические мудрецы и ученые государствоведы решили применить пропорциональную выборную систему, при которой можно было голосовать только за партийные списки. Число выборных от каждой партии в данном избирательном округе (который в большинстве случаев соответствовал губернии) зависело от числа поданных за ее кандидатов голосов. Это число определялось пропорционально для каждого списка, и затем признавались выборными кандидаты, стоявшие по порядку в каждом списке, – три, четыре, восемь кандидатов и т. д. в зависимости от числа голосов полученных данной партией.

Огромная масса избирателей не имела никакого понятия о партиях и потому находилась в полном тумане. Крестьяне знали только, что большевики требуют немедленного раздела всей земли и немедленного же прекращения войны. У эсеров в представлении крестьян эта немедленность была более сдержанной. Крестьяне совершенно не понимали, в чем было различие между большевиками и меньшевиками.

Партия же народной свободы считалась буржуазной, защищавшей интересы помещиков и капиталистов.

При таком низком уровне политического понимания положение кадетских агитаторов в деревнях было просто безнадежно.

– Мы тоже стоим за передачу всей земли крестьянам, – говорили представители кадетской партии.

– Даром или с выкупом? – спрашивали крестьяне.

Приходилось объяснять, почему кадетская партия считает необходимым возмещение за отчуждаемую землю.

После такого объяснения крестьяне обычно просто переставали нас слушать.

– Так что нам это не подходит, – сдержанно говорили они и расходились.

В уездных городах и больших промышленных и торговых селениях, где находилась интеллигенция, было совершенно другое. Инженеры, доктора, адвокаты, учителя гимназий и даже многие служащие местных самоуправлений обычно в большинстве высказывали симпатию кадетской партии. Рабочие были, конечно, на стороне социалистов. Но мы-то, молодежь, разъезжавшая по деревням и селам, прекрасно понимали, что результаты выборов определятся крестьянскими голосами.

Поскольку я помню, последний мой митинг был устроен кадетским комитетом в живописном Валдае, из которого видно большое озеро с белым монастырем на противоположном берегу. Выступление мое было успешным, городская аудитория поддержала меня, но этот успех не переменил моего настроения. Я понимал, что кадетская партия получит на выборах незначительное число голосов.

С таким пессимистическим настроением я попал на большую пересадочную станцию – Бологое, чтобы оттуда проехать в Новгород и доложить кадетскому губернскому комитету о результатах моей поездки.

Стояла хмурая, дождливая погода последних дней октября (по ст. ст.). Низкие тучи висели над набухшими от дождя голыми полями. Этот унылый осенний вид не способствовал бодрости настроения.

Было, вероятно, 26 или 27 октября (ст. ст.). Большая станция ничем не отличалась от всех ж[елезно]-д[орожных] станций периода Временного правительства. На платформах и в здании вокзала было много народа, ожидавшего поездов на Петроград и Москву. Станционное здание находится в Бологом между двух путей, как и на многих больших станциях Николаевской железной дороги. Пассажиры, выходившие из буфета, нередко садились в поезд противоположного направления.

Поезда шли в обоих направлениях более или менее нормально. На станции не заметно было ни напряжения, ни волнения. Заботились только, как сесть в нужный поезд.

Мне была дана какая-то связь к железнодорожному служащему, кажется помощнику начальника станции. Интересно отметить, что в то время как объединение железнодорожников, пресловутый ВИКЖЕЛЬ[209] (сейчас не берусь расшифровать это сокращение, кажется, Всероссийский исполнительный комитет железнодорожников, но не уверен в этом) сыграл такую роковую роль в лукавой поддержке большевистского переворота, среди отдельных железнодорожников было немало сочувствующих кадетской партии.

Мне сообщили, что по ж. д. телеграфу получено известие из Петрограда о том, что, будто бы, большевики захватили власть. Но на это известие как-то мало было обращено внимания. Более подробных сведений пока не было, и мой единомышленник-железнодорожник считал, что если и действительно власть захвачена большевиками, то это ненадолго. Большевики будут быстро разогнаны. Его мнение подтверждалось слухами о том, что будто бы на Петроград двигается бронированный поезд.

– Посмотрим, как-то большевики с ним справятся, – говорили мои единомышленники.

Слухи о перевороте распространились среди станционной толпы, но были приняты ею совершенно равнодушно.

Не задерживаясь в Бологом, в тот же вечер я отправился в Чудово, чтобы там пересесть на узкоколейку, ведшую в Новгород. Как во время пути, так и в Чудове, уже в темноте, я не заметил ничего необычного. В поезде было много военных, еще все в погонах, солдаты были перемешаны с офицерами. О перевороте почти не говорили.

В Новгород я приехал рано утром. Осенний город еще спал под дождем. На улицах было все тихо. Не было никаких признаков происшедших в Петрограде событий. В то же утро я встретил членов кадетского губернского комитета. Не помню, где это было. Я уверен только в том, что главную роль в нем играли Ник. Мих. Родзянко (сын председателя Государственной Думы) и председатель губернской земской управы Храповицкий – инициалы его забыл, но это был брат митрополита Антония[210]. Родзянко был кандидатом в Учредительное собрание и сразу высказал претензию, что ЦК Кадетской партии настаивает, чтобы моя мать была поставлена на второе место в кадетском списке перед ним.

– Конечно, Тырковы древние новгородцы, но необходимо все же дать преимущество местным людям. Он сам, вероятно, занимал какой-то пост в местном самоуправлении.

Когда я спросил, какие у них сведения о петроградских событиях, то кто-то мне ответил, что это будет скоро ликвидировано и что главное надо думать о выборах в Учредительное собрание.

Кадетские лидеры в Новгороде также повторили мне слух о бронепоезде, циркулирующем по Николаевской ж. д. При этом один из них даже добавил, что на этом поезде находится сам председатель Государственной Думы, который отправляется на Дон, чтобы вызвать атамана Каледина с казаками для разгона бунтовщиков.

Только один Храповицкий все время повторял:

– Не нравится мне это, очень не нравится. Не так-то просто их будет разогнать.

– Вы неисправимый пессимист, – отвечали ему другие члены комитета. – Вот увидите, что эта ленинская авантюра будет быстро ликвидирована.

В самом Новгороде были большевики, был даже их комитет, но пока они держали себя очень неуверенно.

Дня через два я был уже в Петрограде. На вокзале ничего особенного, только бродят вооруженные штатские рабочего вида. Кто-то мне поясняет, что это красногвардейцы, заменившие милицию. Их задача отбирать у приезжающих продовольствие и ловить контрреволюционеров, старающихся уехать из города. Но пока они еще очень неуверенно исполняют свои функции.

Беру извозчика и еду домой. На улицах ничего не заметно. Все та же толпа последних месяцев. Магазины в городе были открыты и торговля продолжалась как обыкновенно. Только иногда проезжают автомобили с вооруженными матросами совершенно бандитского вида.

Мой отчим Гарольд Васильевич Вильямс был, вероятно, дома, но я не помню, приехала ли уже моя мать с Кавказских Минеральных вод. Возможно, что она возвратилась на несколько дней позже меня. Очень трудно сейчас установить хронологию по дням.

Мой отчим был очень обеспокоен происшедшим, считая, что большевиков не так легко будет выгнать из Смольного, тем более что, по его сведениям, их активно поддерживают немцы. Он рассказал мне, как большевистские отряды захватили Зимний дворец, где заседало Временное правительство, как, по существу, не было никакого сопротивления, а отдельных юнкеров петроградских военных училищ сбрасывали в Мойку или расстреливали на улицах. Ходили также какие-то смутные слухи о насилиях, учиненных над чинами женского батальона, который находился в Зимнем дворце для его защиты.

Моя мать была гласной Петербургской городской думы. Она явилась на заседание в первый же вечер после своего возвращения. В Думе было очень напряженное настроение и ходили слухи, что над солдатками в казармах Павловского полка были совершены насилия.

– Этот вопрос необходимо расследовать, – кричали эсеры и меньшевики.

Моя мать предложила сейчас же выяснить, где находится женский батальон, и послать туда делегацию от Думы для выяснения его положения.

– Если вам угодно, мы вас делегируем, г-жа Тыркова, а мы не собираемся туда ехать, – кричали левые товарищи.

Моя мать сразу согласилась. Она отправилась в Левашово, где был штаб батальона, и выяснила, что солдаток никто не насиловал, хотя они и пережили очень страшные минуты.

Моя мать завела там знакомство с некоторыми солдатками, которые потом замелькали в нашей квартире. Им доставали штатскую одежду, и они, переодевшись, отправлялись на Дон. А были и такие, которые ехали через всю Россию в своей военной форме.

Вообще через нашу квартиру проходили не только солдатки, но и мужская военная молодежь. Многих снабжали деньгами и документами для проезда по железным дорогам. Сквозное сообщение через всю Россию не было нарушено в течение многих недель после захвата власти большевиками.

Странная тогда создалась обстановка в Петрограде. Избирательная кампания продолжалась, и большевики ее допускали, вероятно, они надеялись получить большинство голосов. Я помню большие митинги в центре города, на которых громили большевиков, называя их немецкими агентами и захватчиками. Мало того, кадетские лидеры решались даже ездить на избирательные собрания в фабричных районах, совершенно захваченных большевиками. Я как-то отправился в качестве подсобного оратора с А. И. Шингаревым на такой митинг в районе Нарвской заставы. Зал был полон рабочими, солдатами и матросами. Их лица исказились от злобы, когда на трибуне появился бывший министр-капиталист. Капиталистом же этот скромный земский врач никогда не был. Говорил он как всегда спокойно, просто и ясно, понятно для каждого. Большевистская аудитория в ярости ревела. Нам надо было пройти через весь зал, чтобы выйти из помещения. Другого выхода не было. Я шепнул ему:

– Андрей Иванович, пока не поздно, надо уходить.

– Ничего, они не посмеют нас тронуть, – ответил он мне.

И действительно, на этот раз они не посмели тронуть одного из кадетских лидеров. Мы ушли спокойно, и, кажется сели в трамвай.

Однако приблизительно два месяца спустя Шингарев был убит в больнице шайкой матросов. С ним погиб и Кокошкин[211]. Они оба были выбраны в Учредительное собрание и перед его созывом заключены в Крепость[212]. Там они заболели и были доставлены в больницу. Заключенный вместе с ними третий лидер кадетской партии, также выбранный в Учредительное собрание кн. Павел Дм. Долгоруков[213], не заболел, остался в Крепости и тем самым избежал убийства.

Вероятно, в обеих столицах выборное делопроизводство было сохранено лучше, чем в провинции. Обычно считается, что моя мать провалилась по Новгородской губернии, но с точностью этого утверждать нельзя, потому что как только большевики выяснили, что они не получили большинства, то быстренько, под шумок стали уничтожать все относившееся к выборам. Никаких следов не осталось. Возможно, что в каком-нибудь уездном городе и сохранились какие-то списки, но они не дают общей картины.

Результаты выборов устанавливались по сведениям, полученным в день выборов, но это могли быть неточные сведения с неподсчитанным количеством какого-то числа голосов.

Городская Дума продолжала существовать еще несколько недель, пока советские власти просто не заперли двери. В ней раздавались смелые речи против большевиков. Моя мать была в Думе фактическим лидером малочисленной кадетской фракции, занимавшей крайне правый фланг. Говорила она с товарищами очень резко и всегда с насмешкой, почему они ее в Думе и побаивались[214].

Мой отчим, внимательно следивший за положением в стране, пришел к определенному убеждению, что только военной силой можно свергнуть большевиков. В первой половине ноября (ст. ст.) он поручил мне съездить в Новочеркасск для детального выяснения, что там делают генералы Каледин, Алексеев и Корнилов.

Я уезжал из еще не изменившегося Петрограда. Улицы, как и в период Временного правительства, были залиты толпами народа. Все было открыто, банки, магазины, конторы. Бастовали только чиновники[215].

Большинство представителей культурного класса считало, что происшедшая заваруха ненадолго и что скоро как-то должна восстановиться нормальная власть в России.

Однако никто не понимал, как это может произойти.

А большевики тем временем укрепляли свою власть и в первую очередь создавали полицейский аппарат.