В июне 1917 года отдел пропаганды партии народной свободы – кадетов – поручил мне сопровождать лидера партии Павла Николаевича Милюкова во время его поездки в прифронтовую полосу.

Милюков был министром иностранных дел в первом составе Временного правительства, но в конце апреля покинул этот пост под давлением левых элементов.

У лиц, сопровождавших во время поездок видных членов партии, были двоякие обязанности. Во-первых, по мере возможности, они должны были охранять лицо, к которому были приставлены. Во-вторых, они должны были выступать вторыми ораторами – главным образом отвечать на вопросы – когда их старший коллега этого пожелает.

Для выполнения моей первой обязанности на случай необходимости у меня в кармане был маленький браунинг. По тем временам нападение могло произойти только толпой или в толпе, и, конечно, с браунингом или без браунинга такой бы молодой защитник политического деятеля ничего не мог сделать. Вероятно, в таком случае его роль свелась бы только к засвидетельствованию факта нападения или, в более удачном случае, к вызову представителей власти.

Но тогда, летом 1917 года, когда Временное правительство и его органы быстро теряли свой авторитет, не всегда можно было найти представителей власти, охраняющих общественный порядок и неприкосновенность отдельных граждан.

П. Н. Милюков был очень энергичным оратором и любил сам отвечать на все полемические вопросы.

В течение этой поездки, продолжавшейся несколько дней, во время которой Милюков выступал, по крайней мере, два раза в день, мне пришлось говорить очень мало. Я сидел с ним рядом на трибуне и всегда шепотом предлагал ему ответить на задорные вопросы левых оппонентов, но с его стороны почти всегда следовал короткий ответ, «спасибо, я сам отвечу». Его холодные и рассудительные ответы, конечно, почти всегда уничтожали логику противника. Однако дело было не в логике, а в эмоциях.

Ввиду недостаточно решительных действий Временного правительства разложение фронта неуклонно продолжалось. Совсем плохо было в пехоте, где новые пополнения не знали старых офицеров. Относительно лучше было в кавалерии и артиллерии. В кавалерийских полках было еще много солдат действительной службы, на которых можно было положиться.

В пехотные части уже было небезопасно являться умеренным ораторам, указывающим на необходимость продолжения войны.

Мы должны были посетить 13-ю (или 14-ю кавалерийскую дивизию) (сейчас уже не помню), стоявшую в резерве под Двинском. Выехав из Петрограда вечером, мы прибыли на следующее утро в район расположения дивизии.

Было устроено собрание для солдат, на котором Милюков очень ясно объяснял, почему необходимо продолжать войну. Трудно сказать, что думали солдаты, но слушали они спокойно и вежливо. Офицеры же после собрания всячески подчеркивали свое уважение к Милюкову. Его имя было популярно в офицерских кругах, потому что в разговорах с солдатами он всегда указывал на необходимость сохранения дисциплины в армии и послушания офицерам. Кроме того, вся Россия помнила, что, когда после отречения Императора Николая II политические деятели собрались у его брата вел. кн. Михаила Александровича, то Милюков горячо настаивал на том, чтобы он принял всероссийский престол.

Из-под Двинска мы отправились в Витебск. Город был полон офицерами, так как в нем находился резерв чинов фронта.

Днем Милюков вел беседы с группами офицеров, а вечером состоялся большой митинг в городском театре. Зал был переполнен военными и штатскими. Милюков говорил о международной политике России. Слушали очень внимательно. Оратора почти не перебивали. Но после речи Милюкова ему задавали вопросы, в которых чувствовалась умелая тактика левых «товарищей». На большинство вопросов Милюков отвечал сам.

Офицеры усиленно хлопали Милюкову, солдаты и многие штатские угрюмо молчали.

При выходе из театра Милюкову была устроена враждебная демонстрация. Дорога, по которой мы шли, была загорожена демонстрантами. Но Милюков так уверенно и спокойно шел вперед, что перед ним все расступались. В общем, толпа молчала, только иногда слышались отдельные враждебные возгласы.

Мы занимали один номер в гостинице. Я долго не спал, так как, естественно, демонстрация против нас меня взволновала. Милюков тоже долго не тушил электричества. Он читал с подчеркиваниями строчек толстый том об отношениях между Россией и Финляндией. Книга, насколько я помню, была французская.

На следующий день утром где-то опять был устроен митинг, но я о нем ничего не помню. А после полудня мы отправились на вокзал, чтобы возвратиться в Петроград.

Вокзал кишел народом, как кишели все вокзалы в период Временного правительства. Я пошел к начальнику станции выяснять, не может ли он нас устроить в какой-нибудь специальный поезд, чтобы было удобнее ехать.

– Что же нас Павел Николаевич обижает, у нас здесь ничего не хочет сказать, – ответил мне начальник станции, добавив: – Я сейчас подойду к нему.

Он попросил Милюкова произнести речь на вокзале.

– Где же я буду говорить? – с недоумением спросил Милюков.

– Да вот здесь, где вы находитесь. В буфете первого класса. Я сейчас распоряжусь о прекращении подачи блюд, потом вы влезете на стол и произнесете речь, – пояснил, улыбаясь, начальник станции.

Короткая речь Милюкова была покрыта аплодисментами. Он говорил о необходимости полной поддержки Временного правительства, о сохранении свободы и о продолжении войны до успешного конца.

После его речи мы удалились в помещение дежурного по станции. Я повторил мою просьбу начальнику станции относительно устройства нас в какой-нибудь специальный поезд.

Вскоре начальник станции сообщил нам, что через Витебск должен пройти из Киева в Петроград экстренный поезд какой-то американской миссии[204].

– Я выясню, согласятся ли они взять вас, – сказал начальник станции.

Через некоторое время к станции подошел паровоз и два вагона. Начальник станции отправился туда и, возвратясь через несколько минут, сообщил нам, что американский генерал, глава железнодорожной миссии будет рад оказать гостеприимство Милюкову.

Нас ввели в пустое купе, и, когда поезд тронулся, к нам явился американец, как оказалось, знакомый Милюкова, и от имени своего генерала выразил свое удовольствие, что мы едем в их поезде. Этот американец был переводчиком при генерале.

Поболтав немного с нами, он ушел, сообщив нам, однако, что при американском генерале состоит русский, инженер путей сообщения Графтио[205], который уже тогда проявлял очень левые взгляды. Впоследствии он был очень большим человеком у советчиков и, кажется, являлся главным строителем Волховстроя.

Некоторое время мы спокойно отдыхали в купе после довольно бурных дней.

Но вот, может быть через полчаса, американец опять появляется у нас в купе, и по выражению его лица я вижу что-то неладное. Видимо, он пришел с какой-то неприятной новостью.

– Что могло произойти? – задаю я сам себе вопрос.

– Проф. Милюков, – начинает довольно неуверенно он, – я вынужден вам сообщить одну неприятность. Поверьте мне, что я лично очень смущен тем, что должен вам передать.

Милюков с удивлением посмотрел на него.

– Наша американская миссия совершенно беспартийная, – говорит американский переводчик, – вы же являетесь лидером одной из больших политических партий. Поэтому начальник миссии считает ваше пребывание в поезде неудобным. Оно может быть истолковано, как наше исключительное сочувствие кадетской партии.

– Что за нелепость, – думаю я, и сейчас же в моей голове мелькает имя инженера Графтио.

Милюков совершенно спокойно выслушал это странное заявление и коротко сказал:

– Хорошо, мы сойдем на первой остановке.

Американец рассыпается в извинениях и повторяет, что он тут совершенно ни при чем.

Милюков сухо говорит:

– Мы сойдем на первой остановке.

Американец понял, что он рассердился.

Когда мы остались в купе одни, то Милюков улыбнулся и сразу сказал:

– Это все шуточки Графтио. Американцы тут действительно ни при чем.

– Павел Николаевич, зачем вы согласились, – сказал я, – не высадят же они нас силой. У них и нету силы.

Милюков улыбнулся и только ответил:

– Эх, молодость, молодость.

Мы вышли из поезда в Невеле. Уже темнело. Платформа и вокзал были залиты народом, главным образом солдатами.

– Надо сперва поесть, а потом будем выяснять, когда идет поезд на Петроград, – сказал мне Милюков.

Мы пошли в дальний угол буфета первого класса и заказали себе ужин. Нам уже подавали блюда, когда я заметил среди толпы красную фуражку дежурного по станции, кого-то манящего к себе.

Наши взгляды встретились и я понял, что он зовет к себе меня. Я подошел к дежурному.

– Это вы высадили Милюкова из экстренного поезда? – резко, но полушепотом спросил меня железнодорожник.

– Что вы говорите, ведь я же еду вместе с Милюковым. Если из поезда высадили, то нас обоих, – ответил я, не будучи в состоянии удержать улыбку.

– Ах, значит это действительно Милюков, – сказал дежурный по станции еще более суровым тоном, добавив:

– Пожалуйте ко мне в дежурную.

Я последовал за ним. В помещении дежурного по станции собралось, по-видимому, все местное ж[елезно-]д[орожное] начальство, а так как дорога была на военном положении, то среди них было много военных, включая казачьего сотника.

– Потрудитесь рассказать нам, что произошло в поезде, – сурово почти приказал мне дежурный.

Я рассказал.

– Все-таки вы виноваты в том, что не убедили Милюкова остаться в купе, – с упреком заметил мне, по-видимому, начальник станции.

Потом, обратившись к телеграфисту, он отдал распоряжение:

– Сообщите по линии, чтобы вернуть экстренный, Милюков в нем поедет в Питер.

Тут уже запротестовал я:

– Позвольте, господа, все-таки надо, прежде всего, спросить Павла Николаевича, согласится ли он на это.

Милюков, конечно, не согласился, и мы продолжали спокойно обедать. Ему было явно приятно такое отношение железнодорожников к лидеру кадетской партии. Через некоторое время ж[елезно-]д[орожное] начальство нас удобно устроило в обычный поезд, шедший в Петроград.

На следующий день мы рассказали об этом происшествии в кадетском клубе. Все смеялись и со всех сторон только было слышно:

– Это Графтио перестарался, знаем мы его.

– Стоит ли нам говорить о Графтио, а вот железнодорожники молодцы, – заметил кто-то.

У меня в памяти сохранился еще один эпизод, связанный с Милюковым. Но это воспоминание настолько туманное, что сперва я даже не хотел его опубликовывать. Однако центральный факт этого эпизода несомненен, и мне кажется, что он так интересен, что о нем стоит рассказать даже без подробностей.

Было это уже в Новочеркасске при атамане Каледине[206], когда только еще возникало Белое движение. Туда приехал и Милюков.

Мы сидим в столовой дома, где он остановился. Кто мы, я не помню, знаю только, что я там не жил. За столом сидят какие-то известные политические деятели, но перечислить их не могу.

Звонок, и почему-то я открываю входную дверь. Пришелец южного типа с черными усами говорит по-французски. Он называет громкую румынскую фамилию (какую не помню) и сообщает, что он приехал с поручением к Милюкову от румынского Министерства иностранных дел, а может быть и от самого министра.

Я сообщаю Милюкову о посетителе, и он просит его в столовую. Румын говорит, что у него очень серьезное дело к Милюкову, но что он хотел бы поговорить с ним один на один. Милюков отвечает, что у него нет отдельного кабинета, но что в столовой находятся только его друзья и он может свободно говорить о своем деле.

Тогда румын (повторяю, который носил титулованную фамилию) волнуясь, просит Милюкова оказать влияние на казачье правительство для того, чтобы оно разрешило вывоз хлеба в Румынию.

Милюков явно удивлен этой просьбой и поясняет, что он в Новочеркасске почти беженец и вряд ли его голос может что-либо значить в этом деле. Он также говорит, что в России сейчас такая разруха, что нет никакой надежды на отправку хлеба в Румынию.

Румынский посланец внимательно выслушивает Милюкова и только повторяет свою просьбу поговорить об этом деле с Калединым.

Дальнейших ответов Милюкова я не помню. Но когда ушел румын, то сидевшие за столом рассмеялись. Только Ник. Ник. Львов[207], член всех четырех Государственных Дум, сказал:

– Вы, господа, не хотите понять, каким авторитетом мы еще пользуемся у наших ближайших соседей.

В период Временного правительства, я, как и многие из моих единомышленников, очень одобряли твердую позицию П. Н. Милюкова против левых группировок.

Позже, уже в эмиграции, многие из его прежних сторонников отошли от него ввиду его отрицательного отношения к Белой армии после ее эвакуации из Крыма. Среди них находился и я.

Позиция, занятая Милюковым, привела даже к расколу среди видных кадетов, оказавшихся в эмиграции. О каком-либо расколе в России не приходится и говорить, потому что большевики просто уничтожали членов кадетской партии, даже не выдвинувшихся на видные посты.