После убийства Распутина в декабре 1916 года петроградское общество вздохнуло, считая, что все сразу улучшилось. Но, конечно, никаких перемен не произошло. Да и что могло перемениться?
Государственный аппарат продолжал свою работу, иногда поскрипывая, иногда точно откуда-то получая смазку и действуя более гладко. Во всяком случае, никаких особых провалов в течение следующих десяти недель не замечалось.
Я говорю о гражданском аппарате. На фронте военный аппарат был в прекрасном состоянии. Военные руководители страны сделали только одну ошибку, может быть роковую, но она относилась к тылу. Они перегрузили большие городские центры огромным числом запасных батальонов. В казармах держались десятки, если не сотни тысяч, праздных солдат, а надежных частей в распоряжение правительства не было предоставлено.
Почти в каждом городе находились в своих казармах солдаты, приехавшие с фронта на излечение. Их знали боевые офицеры и на них могли бы положиться. Но по сравнению с массой праздношатающихся запасных таких фронтовых солдат в городах было очень мало. Эта масса запасных расположенная в городах была хорошей средой для всяких революционных агитаторов.
Все катилось само собой, пока не настал критический момент, когда в рабочих кварталах Петрограда стали появляться толпы людей с требованием хлеба. Вопрос о недостатке муки в петроградских булочных в конце февраля (начале марта по новому стилю) 1917 года требует не исторического, а судебного расследования. Но теперь, больше пятидесяти лет спустя, возможны только исторические изыскания, а историки, конечно, всегда менее точны и более субъективны, чем судебные следователи, действующие по горячим следам и имеющие возможность опрашивать свидетелей и собирать большее количество фактов. Несомненно, что в некоторых булочных, и, заметьте, особенно на рабочих окраинах города, не было хлеба из-за отсутствия муки. Но также несомненно, что в Петрограде не было недостатка муки.
Не было ли злого умысла в том, что мука не была доставлена в некоторое количество булочных? Не были ли в этом замешаны тайные немецкие агенты?
Никто не ожидал, что женщины, требовавшие хлеба в булочных, были предвестниками больших событий.
Еще за два дня до переворота я сопровождал свою кузину, Надю Тыркову, в Александринский театр. Шел премьерой лермонтовский «Маскарад», и она играла в нем маленькую роль. Мы ехали в театр и из театра на извозчике по совершенно пустому и спокойному Невскому. А через два дня этот самый Невский уже был залит «революционным народом».
Правительственная власть не оказала никакого сопротивления революции. Командующий войсками ген. Хабалов, которому были подчинены все войска в Петрограде и его окрестностях, совершенно растерялся и стал посылать своих адъютантов разыскивать боевых офицеров, которые могли бы взять в свои руки водворение порядка в городе.
Мне рассказывал десять лет спустя уже в Париже генерал А. П. Кутепов[196], как к нему поздно вечером явился один из таких адъютантов ген[ерала] Хабалова[197]. Полковник Кутепов был офицером Преображенского полка и приехал в Петроград на побывку после ранения. Молодой офицер сообщил ему, что командующий вызывает его к себе.
Кутепов сразу же отправился в автомобиле Хабалова и был принят им вне очереди, хотя в приемной находилось много генералов.
Ген. Хабалов предложил Кутепову принять на себя водворение порядка в столице.
Тот заколебался, указав, что у него нет в столице своих солдат и что это дело лучше было бы поручить какому-нибудь местному офицеру.
На это Хабалов сказал:
– Значит, вы, полковник, отказываетесь исполнять присягу?
Этого замечания было достаточно для того, чтобы Кутепов принял на себя выполнение приказа командующего войсками Петроградского округа.
– Я нашел в казармах некоторое количество своих фронтовых солдат, прибавил к ним еще запасных и повел их на улицу водворять порядок. Но только находившиеся около меня люди слушались моих распоряжений, стоявшие подальше уже не исполняли моих приказов, – рассказывал мне ген. Кутепов в своей маленькой квартирке, 26 рю Русселе в Париже.
Я жил на Песках вместе с матерью и отчимом. Когда кто-то сообщил нам по телефону, что солдаты Литовского и Волынского запасных гвардейских батальонов вышли из подчинения своим офицерам, другими словами, взбунтовались и отправились в Государственную Думу, то я с матерью сейчас же направились туда же. Возможно, что мы шли пешком, хотя жили мы в получасе ходьбы от Таврического дворца, где находилась Дума.
На улицах было спокойно, даже пустовато. Только кое-где появлялись солдаты какого-то растерянного вида. Стояла снежная февральская погода, начинал дуть ветер, но снегопада еще не было, он начался к вечеру, превратившись к ночи в настоящую метель. В первую ночь Февральской революции Петроград был захвачен мягкой, но густой метелью.
Мы подошли к Таврическому дворцу, когда солдаты Литовского запасного батальона стояли в нерешительности перед запертыми решетчатыми воротами дворца, не зная, что им делать. В это время откуда-то появился небольшого роста еврей в котелке и взволнованным высоким голосом потребовал именем «революционного народа» открыть немедленно ворота. Его дрожащие руки обнаруживали его волнение. Но это требование было исполнено, и первая группа солдат вошла в здание Государственной Думы.
У привыкших к строгой дисциплине гвардейских солдат тоже вид был взволнованный. Видимо, они понимали, что начальство их за это не похвалит. Несмотря на мороз, у некоторых из них выступали капли пота на лбу. Я свидетельствую это, как один из немногих очевидцев этой сцены. Кругом на улице толпы еще не было.
Эти первые солдаты, вторгнувшиеся в великолепные, более того, блиставшие залы Таврического дворца, держали себя очень скромно и осторожно. За первой группой начали вливаться следующие. Все залы дворца, кроме зала заседаний и кабинетов членов Президиума, к вечеру уже были заполнены солдатами почти исключительно гвардейских запасных батальонов. Первые гвардейцы пришли без оружия, потом уже, к вечеру, они стали появляться с винтовками и с мешками с провиантом. Сперва эти солдаты просто спасались в Думе от возможных кар против бунта. Однако очень быстро появились представители революционных группировок, которые умело и ловко стали организовывать их в совет солдатских депутатов, а в следующие дни к этому было прибавлено «и рабочих». А еще позже (не помню когда) и «крестьянских».
Пока моя мать пошла разыскивать знакомых членов Государственной Думы, я бродил по залам Таврического дворца между растерянными бунтовщиками и все время ожидал, что появится какой-нибудь капитан с отрядом дисциплинированных людей и наведет порядок среди солдат, вышедших из подчинения своим офицерам.
Сколько я видел на фронте и потом во время Гражданской войны таких решительных командиров, умевших с малыми силами осуществлять свои задачи.
Несомненно, что такие люди были в тот момент и в Петрограде, но дух восстания, дух бунта, дух переворота, дух революции сразу распространился по городу и парализовал волю даже самых решительных людей. А настроение военных бунтовщиков не было таким твердым и решительным, как это могло казаться в первые дни.
Думаю, что на третий день занятия солдатами Думы, когда в Екатерининском зале стояли очередные «революционные войска» (кажется, преображенцы[198]) с винтовками в козлах, я наблюдал, как они стали бить витрины окон и в своих зимних шинелях грузно выскакивать в сад, так как откуда-то были пущены несколько пулеметных очередей по стенам дворца. Тогда уверяли, что их пустил какой-то городовой, застрявший на крыше соседнего дома. Но я совершенно не уверен, что это было так, и для меня тогда было загадкой, кто мог пустить эти очереди.
Так или иначе, переворот был совершен. Император Николай Второй отрекся от престола за себя и за сына[199], а вслед за ним не принял престол его брат кн. Михаил Александрович, тем самым отказавшись за всю династию Романовых на российский императорский престол. После отказа великого князя никто из членов династии не высказался за сохранение прав рода Романовых на престол. Об этом начали говорить некоторые члены династии только много лет спустя в эмиграции.
Было образовано Временное правительство для управления страной до созыва Учредительного собрания. Одновременно с ним самочинно образовался совет солдатских и рабочих депутатов.
Оговариваюсь относительно значения одного слова. Переворотом называется насильственное свержение одной власти и появление другой после какой-то борьбы. Можно ли назвать переворотом такие события, при которых старая власть ушла без всякого сопротивления, а новая просто заняла образовавшееся пустое место?
Моя мать и мой отчим первые дни радовались происшедшим событиям. Но их радость, как и радость многих их единомышленников умеренных либералов (я употребляю слово либерал в европейском смысле, а отнюдь не в американском, где оно значит очень левый), была очень кратковременной. Они продолжали оценивать все события с точки зрения боеспособности армии и буквально через несколько дней увидели и поняли, что новая политическая ситуация наносит большой удар, прежде всего, по армии, ради которой они считали необходимым произвести перемены внутри страны.
После переворота наша квартира стала «министерабельной»[200], употребляя французское политическое выражение. Другими словами, из оппозиционной она превратилась в близко стоящую к правительственным сферам. У нас стали появляться новые министры – иностранных дел Милюков[201], земледелия Шингарев[202], вероятно, и другие. А также вновь назначенные высокие чины разных министерств, вроде П. Б. Струве. Милюков, как всегда, казался спокойным, хотя часто и повторял, что левые погубят все. Шингарев сгибался под тяжестью власти, которую он принял только как исполнение тяжелого долга.
– Мы к этому шли, – теперь сами должны расплачиваться за это, – неоднократно говорил он у нас в доме.
Через девять месяцев он расплатился собственной жизнью.
Кадетский центральный комитет превратился из оппозиционного в комитет главной правительственной партии. В первые месяцы существования Временного правительства кадетская партия была в нем представлена более широко, чем другие партии.
Однако ее члены в правительстве не выдержали экзамена и проявили там гораздо больше слабости, чем члены дореволюционного правительства. А именно за эту слабость они и подвергались в Думе критике со стороны кадетских лидеров.
Моя мать, возвращаясь с заседаний центрального комитета кадетской партии, которые происходили уже с министрами, все более разочаровывалась в новых правителях.
– Они просто не понимают, что значит управлять страной, – не раз говорила она дома[203].