Глава тридцатая

Элара



Я не оглядываюсь. Ни на короля, сползшего по стеклу и железу, ни на осколки, что сверкают на камне, точно зубы. Я бегу.

Бегу, пока легкие не начинает жечь, бегу прочь от опешившего стражника, мимо темных окон, и не останавливаюсь, пока не влетаю в свои покои. Неистово дрожащими руками задвигаю тяжелый засов.

Прижавшись к дереву, я сползаю вниз, пока колени не касаются пола. Дыхание вырывается рваными, хриплыми всхлипами, которые кажутся слишком громкими в этой тишине.

Тишине, которую нарушает голос из темноты — низкий, вкрадчивый, он царапает позвоночник, словно холодное лезвие.

— Вот ты где.

Я вскрикиваю, вскакиваю на ноги и резко оборачиваюсь.

— Кто…

В высоком кресле с подлокотниками у догорающего камина сидит Вейл. Он закинул ногу на ногу, черные сапоги для верховой езды поблескивают в тусклом свете. В одной руке он держит книгу, заложив страницу пальцем, будто я прервала его тихий вечер за чтением.

Свет камина ласкает скулы и оставляет глаза в полутени — зеленые, непроницаемые, спокойные.

— Я тебя напугал?

— Как… — голос сорвался. Мне нечем дышать. — Когда ты вернулся? Что ты сделал?

Вейл с глухим стуком закрывает книгу и кладет ее на столик. Его взгляд скользит по мне: пятна бульона на юбке, дрожащие пальцы.

— Почему ты в такой панике? Что случилось?

— Отвечай.

— Что ж, — он поднимается одним плавным движением, от которого сердце пускается вскачь. Заложив руки за спину, он медленно идет ко мне. — Я только что прибыл и сразу зашел к тебе. А что касается моих дел… — Вейл замирает в нескольких шагах. — Боюсь, мой брат все это время водил нас обоих за нос. Притворялся, будто приходит в себя, лишь бы отвлечь меня от своих махинаций.

Когда он делает еще шаг, я впиваюсь пальцами в засов за спиной.

— Махинаций?

— Та глупость, которую он называет планом по снятию проклятия, — его губа слегка кривится. — Каэль убедил себя, будто нашел лазейку — потайной ход в проклятии, ради которого нужно втянуть в эту заваруху дальнюю родственницу, какую-то седьмую воду на киселе.

В горле пересыхает.

— Ту самую «ее».

— Да, ее, — подтверждает он. — Я нашел деревенскую девчонку, которая и понятия не имела, какая наковальня должна была свалиться ей на голову. Она ничего не смыслила в его бреднях о том, что Смерть можно перехитрить, если только… — его рот искажается, — …устроить правильный спектакль. Так что я во всем разобрался.

Пульс бьет в самом горле.

— Ты убил ее?

— С чего бы мне убивать невинную девушку из-за безумия брата? — Вейл прищуривается. — Я нашел ее там, где он ее прятал, и просто перевез подальше от нелепых фантазий Каэля. Возможно, теперь он придет в чувство.

Я смотрю на Вейла.

Он стоит, крепкий и собранный, дыхание ровное, на лице лишь легкое, усталое раздражение из-за выходок брата. Он говорит так разумно. Так пугающе, соблазнительно логично по сравнению с тем бредящим, сломленным человеком, который только что впал в отчаяние в оранжерее. А что, если врет именно Каэль? Что, если король, обезумев от отчаяния и вина, выдумал этот кошмар, чтобы ранить меня? Наказать за то, что я сорвала его дурацкий план?

Взгляд скользит за плечо Вейла к окнам, ища лунный свет, который, как утверждает Каэль, проявит правду. Где же вид во двор?

Дыхание перехватывает. Окна занавешены тяжелыми хлопковыми шторами, поношенные кисточки висят неподвижно.

Я их не закрывала. Уходя к Дарону перед закатом, я оставила их распахнутыми, в памяти все еще живы резкие всполохи фиолетового и оранжевого на небе. Но сейчас шторы задернуты.

Это сделал он.

Вейл оглядывается через плечо на окно, где между полотнами ткани пробивается узкая полоска лунного света. В уголке его рта что-то напрягается. Затем он снова смотрит на меня, словно увиденное лишь нагоняет на него скуку.

— Почему ты такая сегодня? Напряженная. Дрожишь, — он медленно подкрадывается ко мне, прикидываясь безобидным, пока воздух вокруг истончается, становясь колючим и холодным. — Не принимай это близко к сердцу, Элара. Фарс Каэля окончен. Даже он это поймет, — Вейл поднимает руку, заправляя прядь мне за ухо, его пальцы замирают в волоске от щеки. — Так или иначе, мы все еще можем напитать корону.

Мои плечи остаются прижатыми к двери, засов впивается в позвоночник. Я не знаю, какому безумию верить. Глаза снова косятся на шторы. Только сумасшедшая решится на такую нелепую проверку и то, что я этого хочу, делает мое сумасшествие худшим из всех.

— Мы воспользуемся его отчаянием, — Вейл проводит ладонью по моему боку до самой талии. Он притягивает меня к себе, зарываясь лицом в изгиб шеи, где его дыхание касается пульса. — Девчонка исчезла, и ему больше нечем ходить. Теперь он одумается. Это не поражение, любовь моя. Лишь досадная заминка.

Любовь моя. Слова поначалу ложатся тепло, нежно, словно одеяло, наброшенное на дрожащие плечи; они звучат так привычно, что тело пытается обмякнуть в его руках прежде, чем разум успевает возразить.

А затем эхо искажается. Оно проползает назад через сознание и цепляется за хриплый и яростный голос Каэля там, в оранжерее: «У этого ублюдка нет сердца!»

Неужели?

Рука поднимается сама собой и ложится ему на грудь — плоская ладонь к теплой коже сквозь лен, прямо на мерный стук под ребрами.

Сердцебиение. Неустанное. Настоящее.

Но что, если нет?

Я снова смотрю за его плечо. Я должна знать. Должна как-то открыть эти шторы и позволить луне показать мне, где кроется безумие.

— Я скучал, — губы Вейла находят мои.

Он целует медленно, с настойчивым давлением, которое превращается в уверенность, стоит мне приоткрыть рот. Он обхватывает мой затылок, запуская пальцы в волосы, и я чувствую его тепло. Другая рука смыкается на талии, отрывая меня от двери и прижимая к своей груди, пока я не перестаю сопротивляться.

— Вот так, — шепчет он мне в губы. — Так то лучше.

Мне бы оттолкнуть его.

Вместо этого руки поднимаются и ложатся ему на плечи, будто там им и место. Будто они помнят его. Будто им плевать, кто он такой, лишь бы его близость смягчала панику.

Он приподнимает мой подбородок и целует вдоль челюсти, спускаясь к горлу, обжигая кожу там, где бьется пульс.

— Отведи меня к постели.

Я тяжело сглатываю, косясь на окно. Рядом с кроватью есть еще одно, но должен быть способ получше.

— Здесь… так жарко, — шепчу я, и несложно заставить голос звучать натянуто.

Вейл что-то согласно мычит мне в шею.

— Мне нужен воздух, — я говорю это легко, небрежно. Просто дискомфорт, ничего более. — Дай мне открыть окно.

Я начинаю поворачивать голову к нему, поводя плечами, будто собираюсь отстраниться. Пальцы скользят с его груди, тянутся…

Вейл перехватывает мое запястье.

Не больно, но достаточно крепко, чтобы я почувствовала, как зажаты кости. Он возвращает мою руку к своему телу и удерживает ее там, будто она всегда принадлежала только ему.

— Ветер слишком кусачий.

Дыхание сбивается.

— Правда?

Вместо ответа он целует меня сильнее. Рука отпускает запястье и скользит под платье, ложась на голую кожу талии. Это прикосновение пробивает молнией. Он ведет ладонью вверх, медленно и уверенно, словно не торопясь учит мое тело, как нужно отзываться.

И я ненавижу себя за то, что оно отзывается. Ненавижу это прерывистое дыхание и то, как бедра сами подаются вперед.

Вейл чувствует это и издает мягкий, довольный звук. Его вторая рука находит завязки платья и с томительным терпением распускает их. Тонкая ткань расходится и падает на бедра, обнажая кожу его взгляду.

— Вейл… — голос тонкий, наполовину протест, наполовину капитуляция. — Тут душно.

Он проводит руками по моим бокам, сбрасывая платье на пол. Наклоняется, теплые губы накрывают сосок, и медленное, тягучее посасывание вырывает у меня стон прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Голова откидывается назад. Я цепляюсь пальцами в его волосы и заставляю себя не закрывать глаза, смотреть мимо него.

Окно. Кровать.

Это единственный шанс.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы схватиться за ворот его рубашки. Пальцы дрожат, пока я расправляюсь с первой пуговицей, затем с остальными, и рывком стягиваю ткань с его плеч. Лихорадочно спеша, я расстегиваю пряжку его ремня, стягивая кожу вниз, пока он не выбирается из сапог и не отшвыривает одежду прочь.

Я обхватываю его член, уже твердый, горячий и влажный в руке.

— Я хочу, чтобы ты был внутри.

Дыхание Вейла становится тяжелым, он подхватывает меня под бедра и несет к кровати. Опускает на матрас, нависает сверху, и придавливает своим весом так, что в этом чувствуется одновременно и спасение, и угроза.

Он устраивается между моих ног, тяжелый материал брюк, которые он не снял до конца, грубо царапает чувствительную кожу, но его жар опаляет. На этот раз нет места терпению. Он просто прижимается, тяжелый и горячий, и толкается вперед.

Я вскрикиваю, выгибаясь на матрасе, когда он заполняет меня. Он огромен, растягивает до предела, и это грубое, сокрушительное вторжение, от которого становится мучительно хорошо. Он входит до самого основания одним медленным, неумолимым толчком, захватывая каждый дюйм пространства внутри меня, пока не остается места ни для воздуха, ни для мыслей, ни для страха.

Вейл издает рваный стон, и звук этот тонет у меня на шее.

— Святые… Элара. Мне это было нужно. Снова чувствовать тебя. Я только об этом и думал последние дни.

Он отстраняется и резко подается вперед, снова уходя в глубину, и по его мощному телу проходит дрожь, отзывающаяся в моих костях. Он двигается с грацией хищника — эффективно, властно, глубже, чем имеет право любой мужчина. Каждый толчок — точное столкновение, бьющее в ту точку, от которой пальцы на ногах поджимаются, а глаза застилает пелена.

— Идеально, — выдавливает он сквозь зубы, голос густой от наслаждения. Он прихватывает мою губу зубами, прикусывая ровно настолько, чтобы стало больно, возвращая меня к реальности ощущений. — Ты такая… слов нет.

Я всхлипываю, вцепившись ногтями в его плечи. Предательское и жадное тело поет под ним, плавится вокруг него. Но разум все еще кричит.

Штора!

Сквозь марево похоти я вижу ее. Тяжелое полотно висит справа от кровати. Я тянусь. Если я смогу зацепить ткань… если смогу отдернуть ее хоть на… немного…

Вейл толкается.

Сильно.

Этот удар разбивает мои усилия, как стекло. Из горла вырывается стон, рука беспомощно падает на простыни, пальцы разжимаются, когда ослепительное наслаждение лишает меня воли. Он вжимается в меня, двигая бедрами, с безжалостной точностью ударяя в ту самую точку, пока я окончательно не теряю себя под ним.

Я не могу так. Он тяжелый, как гора, придавившая меня к постели. Пока я под ним, я бессильна.

Мне нужен рычаг.

— Вейл… — хриплю я, упираясь ладонями в его грудь и толкая, пытаясь сдвинуть эту живую стену. — Позволь мне.

Он замирает на полуслове, на полудвижении, прерывисто дыша. Он смотрит на меня сверху вниз, волосы падают на глаза, зрачки расширены так, что зелень кажется лишь тонким, пылающим ободком.

— Позволить что?

— Я хочу быть сверху, — шепчу я, и ложь слетает с языка с пугающей легкостью.

На его лице мелькает удивление, сменяющееся вспышкой порочного, собственнического жара. Он медленно, мучительно выходит, оставляя меня пустой и тоскующей на ту долю секунды, пока пересаживается. Он откидывается на подушки, широко раскинув руки в приглашении, глядя на меня как человек, готовый быть съеденным.

— Прошу, — хрипит он. — Бери все, что тебе нужно.

Я перебираюсь через него, оседлав бедра. Динамика меняется мгновенно. Под моим телом он выглядит сокрушительно: горло обнажено, лоснящаяся грудь вздымается, тело, словно бескрайний ландшафт мускулов и теней.

Я опускаюсь на него.

Он шипит сквозь зубы, закинув голову на подушки, выгибая шею.

— Да…

Я начинаю двигаться.

Сначала просто чтобы поймать ритм, чтобы отвлечь его, но ощущения захлестывают. Он такой большой, такой твердый, он заполняет меня так, что я забываю дышать. Я двигаюсь на нем, вжимаясь вниз, и его руки взлетают, обхватывая мои бедра.

Не для того, чтобы контролировать.

А чтобы удержаться самому.

Мгновение он наблюдает за мной тяжелым, полным обожания взглядом, а затем ресницы дрожат и смыкаются. Вид того, как он теряет самообладание, пьянит: блеск пота на коже, жар его шеи, то, как губы расходятся в беззвучном стоне, когда я ускоряю темп.

Я наклоняюсь вперед, упираясь руками в его грудь, роняя голову так, чтобы волосы скрыли нас обоих. Я скачу на нем быстрее, жестче, преследуя это трение, преследуя то, как его бедра вскидываются навстречу.

Я близко. К краю.

К правде.

— Элара, — стонет он сорванным голосом. Он вслепую тянется ко мне, ладони скользят вверх по ребрам.

Сейчас.

Моя рука выстреливает в сторону. Пальцы запутываются в тяжелой ткани шторы. Я сжимаю ее изо всех сил. Последний раз смотрю на него — на прекрасного мужчину подо мной.

И дергаю. Резко.

Кольца шторы взвизгивают по штанге, тяжелая ткань отлетает в сторону. И луна, острая и яркая, как нож, полосует по коже, что бледнее трупной. Она высвечивает голые ребра, в других местах — лишь сухожилия, влажные и жилистые, натянутые на скелет, где висят лоскуты плоти.

Плечи расширяются с глубоким, костяным хрустом. Конечности под моим телом удлиняются, суставы растягиваются, кости со щелчком встают под новыми углами, будто облик человека был не более чем тесной одеждой, которую он наконец сбросил.

Я замираю, восседая на Смерти, мои бедра упираются во что-то, что больше не является мягкой плотью, в непреклонную кость. Челюсть, грудина, ребра и не поддающиеся жилы.

Из меня вырывается необузданный, слишком сильный для моего горла крик. Это просто воздух, разорванный в клочья чистым ужасом.

Он чудовище!

Я скатываюсь с него. Ногами нащупываю воздух там, где должен быть пол, и падаю. Бедра с силой врезаются в доски, удар прошибает позвоночник, выбивая из меня еще один резкий вскрик.

Кровать содрогается, когда он вскакивает. Потолочные балки будто сжимаются вокруг него.

— Элара… — его голос — это кость и ветер, что-то древнее, продирающееся сквозь глотку. Он исходит из черепа там, где должны быть черты лица: скула с одной стороны провалилась, носовые отверстия — зияющая тень, бледная кожа свисает лоскутами над обнаженной и двигающейся челюстью. — Не надо…

— Нет! — я отползаю назад на руках, задыхаясь в рваных всхлипах. — Не подходи ко мне. Не… не трогай меня!

Он изучает меня глазами.

Нет никакой зелени.

Это вообще не глаза.

Просто черные бездонные провалы, поглощающие лунный свет, а не отражающие его. Длинные пальцы разжимаются, кости и сухожилия движутся с натугой, и одного этого движения достаточно, чтобы я взорвалась паникой.

— Нет! — я карабкаюсь на четвереньках, ногти скребут по дереву. Я забиваюсь под стол у камина, словно это убежище. — Не трогай меня! — слова вырываются бесформенными и хриплыми, это скорее звуки, чем речь. — Уходи, уходи, уходи прочь! — мой голос не узнать: слишком высокий, он заполняет покои и возвращается искаженным эхом. Я вжимаюсь в угол, где ножка стола встречается со стеной, и подтягиваю колени к груди. — Уходи, уходи. Уходи!

Голая пяточная кость скрежещет по деревянным половицам. Тьма сгущается, сплетаясь в черную ткань. Обнаженный сустав щелкает, когда он отворачивается. Скелетная рука тянется к двери.

Защелка поднимается.

Врывается холодный воздух.

Дверь хлопает, и ужас, бившийся в крови, стихает, превращаясь из паники в тяжелый, удушающий шок.

Я обхватываю колени руками и раскачиваюсь взад-вперед. Ногти впиваются в мертвенно-холодную кожу рук. Все в покоях плывет, и тени под столом тянутся вверх, готовые утянуть меня за собой.