Глава двадцать девятая

Элара



Два дня слились в один — серый и удушливый.

Длинные, тягучие отрезки времени, когда солнце толком не встает, а дворцовые часы словно тикают медленнее, будто гниль в стенах заразила само время. Я двигаюсь как в тумане между покоями Дарона, матушки и моей спальней, как призрак, блуждающий по коридору умирающих существ.

Два дня я не видела ни того, ни другого мужчину.

Нервы натянуты, как истерзанные канаты, готовые лопнуть от любого шороха. Котелок, который я принесла Дарону раньше, пуст, но съел он его содержимое или пролил, я не знаю. Поэтому я спускаюсь вниз.

Я несу пустую посуду сквозь сумерки нижних переходов. Слуги, которых я встречаю, опускают головы, отводят глаза. Они знают. Все знают, что что-то не так, это напряжение заставляет наши спины каменеть.

Я толкаю тяжелую дубовую дверь кухни, но привычного грохота кастрюль и сковородок нет. Поздно, огонь в печах притушен. Я набираю бульон, разливаю по порциям и иду обратно.

Мой путь лежит мимо оранжереи. Стеклянное строение высится в сгущающейся тьме, по стеклам стекает конденсат, размывая причудливые очертания теней.

Я крепче сжимаю котелок — керамика жжет ладони — и ускоряюсь. Просто хочу вернуться к Дарону. Просто хочу…

Где-то лязгает металл.

Я вздрагиваю, едва не уронив суп, когда из влажной темноты, четко вырисовываясь на фоне лунного света, вываливается фигура. Человек пошатывается, хватается за раму и делает резкий выпад вперед. Ко мне.

— Ты! — Рев невнятный, густой от ярости и выпивки.

Он снова выглядит как руина: белая рубашка расстегнута до середины груди, вся в темных пятнах вина или грязи. Золотистые волосы спутаны, а глаза… глаза — это налитые кровью ямы ярости, горящие безумным, лихорадочным светом.

— Каэль? — Я отступаю на шаг, страх щекочет позвоночник. — Ваше Величество, вы…

— Ты все испортила! — Он бросается на меня, преодолевая расстояние с пугающей скоростью для человека, который едва держится на ногах.

Я ахаю, пятясь назад.

Он быстрее.

Каэль хватает меня за плечо, пальцы больно впиваются в кожу. Котелок выскальзывает из моих рук и с влажным хрустом бьется о камень. Керамика разлетается вдребезги. Горячий бульон забрызгивает сапоги и подол платья, но Каэль даже не вздрагивает.

— Ты все испортила! — вопит он, встряхивая меня. Его дыхание бьет в лицо — ядовитое облако кислого вина. — Все, что я выстроил! Все, что я удерживал! Все, что я собирался…

— Отпусти меня! — Я борюсь, впиваясь ногтями в его руку, но хватка у него железная. — Каэль, ты пьян!

— Пьян? — Он смеется, и этот резкий, рваный звук скрежещет по стеклянным стенам. — Глупая потаскуха!

Он толкает меня.

Я спотыкаюсь, с такой силой ударяясь спиной о металлический каркас оранжереи, что стекла дребезжат в рамах. Боль вспыхивает в плече, но страх мгновенно ее заглушает. Я видела его в гневе и раньше, но это другое. Это не ярость короля, это беспорядочное насилие пьяницы.

— Я не понимаю, о чем ты! — кричу я, прижимаясь к стеклу.

— Лгунья! — Он бьет рукой по раме рядом с моей головой. — Я знаю, где ты была. Знаю, что ты делала. — Он наклоняется, его нос почти касается моего, глаза плавают в ядовитой смеси ненависти и слез. — Под простынями с этим… этим ублюдком!

Кровь отливает от моего лица.

Я не понимаю. Он обвиняет меня в сговоре с Вейлом? Это государственная измена. Или мисс Хэмпшир доложила о том, что видела у подножия башни? Это неверность. Я не знаю, что из этого хуже. Но из двух зол я бы предпочла оправдываться за второе.

— Все… все было не так, — запинаюсь я, сердце колотится о ребра. Мне нужно это исправить. Нужно успокоить его, иначе это плохо кончится. — Каэль, пожалуйста, выслушай меня. Да, я ходила к нему, но…

— Значит, ты признаешь? — Он смотрит на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами, будто я только что созналась в убийстве. — Признаешь, что позволила этому ублюдку… осквернить тебя?

— Я не позволяла ничего осквернять! — кричу я, отчаянно пытаясь его урезонить. — Я ходила к нему в башню, чтобы спросить о проклятии!

Каэль уставился на меня. Он моргает раз, другой, информация медленно пробивается сквозь алкогольный туман.

— В башню?

— Д-да, — заикаюсь я. — Он… он поцеловал меня, но я отстранилась! Каэль, клянусь тебе, больше ничего не было.

Его лицо искажается. Ужас углубляется, превращаясь в такую тошноту, что кажется, его сейчас вырвет.

— Повтори.

— Ничего не было! Клянусь…

— Не это! — рычит он, голос дрожит. — Он тебя поцеловал?!

— Всего один раз! — молю я. Ложь льется сама собой, лишь бы спасти шкуру. — Клянусь, Каэль, больше ничего! Я бы не предала тебя так. Я сразу его оттолкнула!

Тишина натягивается, как струна.

А потом он начинает смеяться.

Сначала это низкий гул в груди, а затем полноценный истерический хохот. Он запрокидывает голову, смеясь в темное небо, в стекло, мне в лицо.

Это леденящий, надломленный звук.

Громкий. Безумный.

Волоски на моих руках встают дыбом.

— Клянусь, я сразу его отвергла.

Он хохочет еще громче. Голова снова запрокинута, горло подставлено, корона жестоко поблескивает в лунном свете. Затем он опускает подбородок и снова смотрит на меня, и то, что я вижу в его глазах, заставляет мою кровь застыть.

— Ты… рассказала… ему. — Его лицо сводит судорогой, ярость стягивает черты. — Ты рассказала ему о письме!

— Нет! — Отрицание вылетает раньше, чем я успеваю подумать.

— Лгунья!

Он делает выпад. На этот раз никакой неуклюжести. Он впечатывает меня в стекло оранжереи с такой силой, что из легких выбивает воздух, одна из панелей трескается. Его руки впиваются в мои плечи, пальцы прорывают хлопок, сминая мышцы.

— Где она?! — вопит он, его лицо превращается в хаос из ломаных линий чистой агрессии. Он снова встряхивает меня, голова болезненно ударяется о металл. — Куда он ее увез? А? Отвечай!

— Кого увез? — Я уже рыдаю, страх вытеснил непонимание. — Я не знаю, о ком ты говоришь!

— Не прикидывайся дурой! — Он отпускает одно плечо только для того, чтобы схватить меня за челюсть, заставляя задрать голову. Его большой палец впивается в скулу так сильно, что на глаза наворачиваются слезы. — Он причинил ей боль? — Его голос срывается, в нем слышится чистая паника. — Отвечай! Она мертва?

— Я даже не знаю, кто она такая! — визжу я, беспорядочно и бесполезно колотя руками по его обезумевшему телу. — Каэль, остановись! Тебе больно!

Он замахивается другой рукой, будто собираясь ударить, но вместо этого с грохотом всаживает кулак в стекло рядом с моим ухом. Хрясь! Сверкающие и острые осколки дождем сыплются на нас.

— Где она?! — кричит он.

Я сжимаюсь, закрывая голову руками.

— Я не знаю. Твой брат ничего не говорил!

Каэль замирает.

— Мой кто?

— Он мне все рассказал, — всхлипываю я. Слова вылетают из меня, пока разум судорожно цепляется за любую соломинку. — Что Маэрин была его матерью. Как ты украл его корону, и я не виню тебя! Не виню! — Голос срывается, подступает рыдание, но я перехватываю его, превращая в нечто более острое. — Вот как он подобрался ко мне, ясно? Он заставил меня пожалеть его, но клянусь, тот поцелуй ничего не значил!

Каэль просто смотрит. Его рот слегка приоткрыт, он издает короткий издевательский смешок, прежде чем медленно покачать головой.

— Какая наглость со стороны этого ублюдка.

Затем он снова начинает смеяться. Но это не истерический хохот, этот смех мрачнее, острее. Похоже на звук ломающихся костей.

— Он украл мое несчастье! — выплевывает Каэль, дрожа от ярости. — Он забрал кровь моей матери, мое детство, мои кошмары, и все ради того, чтобы ты открыла перед ним свой блядский рот!

От его последнего выкрика я снова вздрагиваю.

— Что?

— У меня нет брата! — Каэль делает шаг ближе, глаза пылают, синева в свете факелов кажется почти черной. — У моего отца был один сын. Я!

— Но… Маэрин… — Нет. Ничего не сходится. — Он сказал мне, что проклятие пало не на того человека, что родословная осквернена. Он сказал, что Маэрин была его матерью.

— Маэрин была моей матерью! — Каэль бьет себя в грудь, звук выходит глухим и тяжелым. — Она никогда не брала меня на руки, не целовала. Даже, блядь, не смотрела на меня, но да, эта сука меня родила.

У меня перехватывает дыхание.

— Нет… это…

— Я видел, как она умирала! — Его голос ломается на последнем слове, а затем снова каменеет. — Я смотрел, как мой отец перерезал ей горло в королевских покоях. Побежал к ней. Пытался заставить ее посмотреть на меня. А потом… — Он качает головой, его смех становится рваным. — Потом во дворец пришла моя настоящая мать.

В жилах все леденеет. Не та, что родила его, а та, что наконец подарила ему любовь.

— Офелия, — шепчу я, и имя цепляется за язык, как ткань за гвоздь.

— Меня привели в покои художника. — Его голос становится мягким, едва слышным. — Велели сидеть смирно. Велели улыбаться. Велели взять ее за руку, чтобы мы выглядели… как семья. — Он проводит тыльной стороной ладони по губам, будто хочет стереть это воспоминание. Не получается. — Я не хотел. Я ее не знал. Я не хотел, чтобы она меня касалась. Я думал… — Взгляд Каэля становится расфокусированным, будто он снова видит те залитые солнцем покои: пыль в воздухе, краска на холсте, запах масла и старого дерева. — Она залезла в рукав, — говорит он дрожащими губами. — И вытащила дурацкую игрушку из самшита, вырезанную в форме лошадки. С гривой из синих ниток. — Его дыхание прерывается на звуке, который в другой жизни мог бы быть смехом. — Нелепая вещь. Детская. Она протянула ее мне так, будто это было сокровище.

Воспоминание о той записи в дневнике бьет мне в грудь, сердце раскалывается ровно пополам.

— Каэль…

— Она улыбнулась мне. Не вежливой придворной улыбкой, не нарисованной. По-настоящему. — Он зажмуривается, а когда открывает глаза, в них стоят слезы. — И она посмотрела на меня, по-настоящему посмотрела. И тогда я украл розу. Из оранжереи. Шипы искололи меня, но мне было плевать. Я нес ее в ее покои, как будто тоже нес ей сокровище. — Он снова закрывает глаза, слезы текут быстрее. — И когда я протянул розу… она чихнула. Боже, она чихнула так сильно, что, казалось, стены задрожат. — Всхлип переходит в мокрый смешок и тут же гаснет. — Она поблагодарила меня, поставила эту дурацкую розу в вазу у себя в покоях и просто… продолжала чихать.

Кусочки головоломки со щелчком встают на свои места. Картина. То, как он сначала отказался брать Офелию за руку. Как я могла этого не заметить?

— Я пытался ее спасти. Вмешивался. Умолял. Угрожал. — Каэль снова смотрит на меня, и опустошение в его глазах настолько неприкрытое, что кажется открытой раной. — И после того, как я увидел, что и она умерла, я вычеркнул Маэрин из своего рода и поставил Офелию на то место, которое она заслуживала. — Каэль снова подходит вплотную, его дыхание горячее и горькое. — И я поклялся, что разрушу это проклятие.

Лицо Каэля искажается, мягкость воспоминаний исчезает. Слезы на его ресницах не высыхают, они заостряются, превращаясь в нечто, слишком похожее на ненависть.

— И я был близок. — Он тычет пальцем мне в грудь так сильно, что я чувствую это ребрами сквозь ткань. — Пока ты все не испортила!

Внутри у меня все сжимается.

— Я не знаю, что я сделала.

— О, я-то знаю. — Каэль делает шаг вперед, дыхание его пахнет выпивкой и яростью, глаза светятся маниакальной, жуткой ясностью. — Я с самого начала подозревал, что это он тебя подослал, хоть и чуть тоньше, чем когда пытался засунуть ту кухарку ко мне в постель. Я позволил ему думать, что я от тебя без ума… и, возможно, так оно и есть. — Холодный кончик его носа прижимается к моему виску, я содрогаюсь от того, как жадно он вдыхает мой запах. — Мне нужно было, чтобы он был уверен: его план работает. Чтобы он отвлекся. Потому что у меня все было продумано! — Его голос срывается на крик, от которого вздрагивают факелы. — А потом ты… — Он хватает меня за плечи и встряхивает так, что зубы лязгают. — Что он с ней сделал?!

Желудок ухает.

— Каэль, я не знаю, о ком ты. Я не знаю, что он сделал с… — голос срывается на рваный выдох. — Клянусь, я думала, что Вейл твой брат. Кто он?

— Вейл? Так он теперь себя называет? — Его смешок вибрирует в пальцах, которыми он все еще до синяков сжимает мои плечи. — О, ты глупая, глупая девчонка. — Белки его глаз блестят в свете факелов, красные и дикие. Он наклоняется и шепчет мне прямо в кожу: — Есть место, куда рано или поздно попадает каждая душа. Низина, где золото ничего не значит, а кровь значит все. Он владеет этим местом. Он там правит. И он ждет нас там, в долине смерти.

Мгновение я не понимаю этих слов. Это бессмыслица. Шум. Они пролетают мимо ушей, как вода мимо камня. Пока до меня не доходит последнее слово.

Смерть.

Воздух покидает легкие. Внутри все переворачивается, будто земля ушла из-под ног, и на миг мне кажется, что я снова чувствую прикосновения Вейла — тепло рук на талии, пальцы в волосах, губы на моей шее — только теперь это воспоминание гниет, превращаясь в нечто противоестественное.

— Нет. — Нет, это невозможно. — Ты… ты пьян. Ты злишься, ты пьян и просто пытаешься меня напугать.

Но почему тогда кожа покрывается мурашками? Почему холодный пот течет по позвоночнику? Почему горло перехватывает так, что больно глотать? И разве в записи о коронации Офелии не упоминалась Смерть? Если Он явился в своем божественном обличье… не значит ли это, что есть и другое?

Нет. Этого не может быть.

— Это неправда. — Колени подгибаются, я хватаюсь рукой за раму оранжереи, пальцы так дрожат, что скребут по стеклу. — Он человек. Он… он плакал.

Хватка Каэля не ослабевает. Напротив, она становится тверже, будто он поддерживает меня лишь для того, чтобы увидеть, как я сломаюсь.

— Плакал? — шепчет он, и в этой мягкости сквозит жестокость. — Или он показал тебе воду, а ты назвала ее слезами?

Зрение затуманивается. Я моргаю, но ясность не возвращается. Напротив, свет факелов расплывается полосами, как кровь на камне. Я качаю головой, потому что это все, что у меня осталось. Отрицание. Упрямство. Отчаянная потребность, чтобы это оказалось ложью.

Потому что если это правда…

Если это правда, то я не просто совершила ошибку. Не просто предала Каэля. Не просто разрушила его план.

Я открыла свое тело Смерти.

— Он ублюдок, — выплевывает Каэль. — Но не по крови. Он ублюдок, потому что не знает любви. Ни вины, ни печали. Он ничего не чувствует, потому что у него… нет… сердца. — Усмехнувшись, он наконец разжимает пальцы, руки бесполезно падают вдоль тела. — Выведи его на лунный свет.

Дыхание сбивается.

— Что?

— Своего… любовника. — Он улыбается слишком широко, уродливо растягивая рот, который дергается от веселья к ярости и обратно. — Пусть лунный свет коснется его и покажет тебе, кто он на самом деле.

Он смотрит на меня сверху вниз. Опьянение, кажется, снова наваливается на него тяжелым одеялом. Он моргает, глаза стекленеют. Затем он тяжело приваливается к раме оранжереи и сползает вниз, волосы падают на лицо.

— Ты все испортила, — бормочет он снова, теперь тише, почти как ребенок, повторяющий обиду в подушку.

Я отступаю на шаг.

Еще на шаг.

Разворачиваюсь. И бегу.