Глава двадцать шестая

Элара



Легкие горят. Я несусь к массивным, окованным железом воротам. Утренний туман еще не поднялся над булыжниками нижнего двора, он цепляется за камни ползучим белым приливом, который пахнет мокрой землей, мхом и слабым металлическим привкусом опускной решетки.

Каэль стоит в самом центре этого марева — темный силуэт, высеченный из серости. Угольно-черная шерсть, серебряная вышивка, крадущая тот скудный свет, что дает небо. Он оглядывается на меня, когда я с заносом останавливаюсь рядом.

— Я искал тебя в твоих покоях, — говорит он. — Тебя там не было.

В легких не осталось воздуха даже для самой короткой лжи, поэтому я лишь один раз резко киваю.

— Они приехали раньше.

Его взгляд скользит по мне медленным, томительным грузом. От наверняка спутанных и растрепанных волос до помятого платья и самого подола юбки. Я кожей чувствую, что только что совершила, кажется, прикосновения его брата все еще на мне, а отпечатки пальцев проступают сквозь кожу, точно пар.

— Дождь не размыл мост в Оукхейвене так сильно, как это обычно бывает, — отвечает он.

— Это все объясняет… — мой голос звучит тише и слабее, чем хотелось бы.

Я подавляю желание судорожно расправить платье, затереть влажное пятно или принюхаться, не впитался ли запах Вейла в ткань. Вместо этого я заставляю себя разгладить хлопок с мучительной тщательностью, будто стряхиваю обычную пыль, а не грехи целой башни.

— Не тревожься, Элара. — Теплая, уверенная ладонь Каэля ложится на мою поясницу. Он водит ею вверх-вниз в том же ритме, в каком успокаивал меня, когда я рыдала у него на груди. — Я велел мисс Хэмпшир подготовить лучшие покои в западном крыле. О твоей семье позаботятся.

Я прижимаюсь к нему прежде, чем успеваю себя остановить. Возможно, тело помнит этот уют, даже если разум велит не доверять ему до конца. Не после того, что я услышала за дверью. Не после того, как он смотрел на мой сапог.

Я вглядываюсь в извилистую дорогу, исчезающую в окутанной туманом лесной просеке. Где-то там, за этой пеленой, к нам громыхает карета.

Матушка. Дарон.

— Спасибо, Каэль.

Звучит мелко. Даже жалко. Слишком блеклое слово, учитывая, что всего несколько минут назад я сжимала его брата. Слишком хрупкое для короля, который вышел под этот болезненный дневной свет, чтобы разделить мое горе.

Я содрогаюсь от внутреннего разлада.

Как же все это так… запуталось?

— Не благодари за порядочность, — шепчет он, и его рука замирает у основания моего позвоночника. — А то кажется, будто это редкость.

— Возможно, так и есть, — отвечаю я. — Вы не обязаны были это делать.

Он полностью поворачивается ко мне, серебряная нить на его манжетах выхватывает блик из серого воздуха. В этом есть что-то поистине королевское — то, как он излучает величие, даже не стараясь. Но когда он обнимает меня? В том, как он втягивает меня в тепло своего тела, нет ничего величественного, только нежность.

— Я хотел, — говорит он мне в волосы. Пауза, затем тише: — Ради тебя.

Горло сдавливает, словно узел затянули с обоих концов. Его тепло пробирается под кожу, заставляя ее гореть. Нервы покалывает, как от зуда под плотью, будто меня обнимает не тот мужчина, не в том месте, не в то…

Нет. Это чепуха.

Это просто дурацкий мозг подкидывает еще более дурацкие галлюцинации. Это тот самый мужчина. Тот, чья любовь мне нужна. Тот, кто должен надеть корону мне на голову и приставить нож к моему горлу.

Не его брат.

Я заталкиваю это смятение поглубже. Что, если он вовсе не подозревал меня из-за сапога? Что, если я сама это выдумала? Что, если я делаю успехи, а то, что я слышала между ним и гонцом, лишь жалкие остатки плана, от которого он медленно отказывается? Разве он не намекал на это в источнике? Разве он не стоит здесь, чтобы встретить мою семью вместе со мной?

— Элара… — Его рука на пояснице прижимает чуть крепче. Не подталкивает, просто… держит, дает опору. — Я хочу, чтобы ты перестала беспокоиться. Это был мой выбор, и ты мне за него ничего не должна.

Его взгляд падает на мои губы, затем снова поднимается вверх. Вопрос, нерешительность. Он дает мне пространство, чтобы отстраниться.

Я этого не делаю. Я преодолеваю последние дюймы и прижимаюсь к его губам с решимостью, от которой у него перехватывает дыхание.

Когда дыхание возвращается, в нем вспыхивает огонь. Его рука скользит вверх по спине, ложась между лопатками, притягивая меня ближе, почти требовательно. Его губы движутся в ответ с нарастающим желанием, будто…

Кто-то громко откашливается.

Мы оба вздрагиваем.

Но отстраняюсь только я, обрывая поцелуй. В нескольких шагах стоит мисс Хэмпшир: челюсти ее сжаты, губы в ниточку, между бровями пролегают глубокие морщины. Может, она и догадывалась, но никогда прежде не видела нас в такой близости, и это сразу после того, как она поймала меня на выходе из башни. Расскажет ли она?

Каэль не убирает руку. Напротив, он держит ее крепче, поворачиваясь к главе прислуги.

— Белье постелено? Очаги разожжены?

Тон спокойный, будто поцелуй с могильщицей в королевском дворе — обычный пункт в его утреннем расписании. Он один раз проводит рукой по моему боку, успокаивая, его совершенно не заботит то, как ее глаза так и стреляют в мою сторону, а во взгляде читается осуждение. А может, тревога.

— Да, Ваше Величество. — Она приседает в реверансе, затем переводит взгляд на ворота. — Карета показалась на холме.

Сердце колотит по ребрам, эхо в ушах почти заглушает ритмичный хруст гравия, звон бубенцов на упряжи и тяжелый скрип дерева под нагрузкой.

Они здесь!

Карета прорезает туман, ее очертания медленно проступают сквозь серую дымку: черное дерево, окованные железом колеса, две лошади, забрызганные подсохшей грязью. Кучер натягивает вожжи. Лошади фыркают, вскидывая головы. Вся махина со стоном замирает.

На мгновение все застывает — ни дверь не открывается, ни занавеска не колышется. Затем со щелчком поднимается защелка.

Выходит матушка. Она… как будто стала меньше. Платье висит на плечах, у рта залегли новые морщины, от вида которых у меня внутри все сжимается. Что, если своим уходом я сделала только хуже?

— Элара, — выдыхает она.

Я бегу. Туфли скользят по влажному камню, я бросаюсь ей на шею, не давая опомниться. Утыкаюсь лицом в знакомый изгиб ее плеча, где от нее пахнет мылом, картошкой и… железом?

Я поворачиваю голову и замечаю темно-фиолетовые вены, паутиной поднимающиеся по ее шее. Каждая из них, как веревка, стягивающая мою грудь. Нет. Только не она…

— Мама…

Она крепче обнимает меня, с силой, на которую ее тело, казалось, уже не способно.

— Дай-ка я на тебя посмотрю. — Она отстраняется, загрубевшие пальцы обхватывают мое лицо, поворачивая то в одну сторону, то в другую. — На тебе лица нет, совсем себя извела. Ты…

Ее взгляд скользит мимо меня.

Вверх.

Через мое плечо.

— Ваше Величество, — приветствует она, и я слышу, как меняется ее тон. Уходит нежность, появляется формальность. — Благодарю вас. Спасибо, что привезли нас.

— Разумеется. — Каэль склоняет голову. Голос абсолютно ровный, но я снова чувствую короткое, ободряющее давление его руки на мою поясницу. — Добро пожаловать во дворец. Мне жаль, что обстоятельства сложились именно так.

— Крыша, которая не течет, и хлеб без плесени уже делают их лучше, — отрезает она.

— Мэм, — кучер шевелится на козлах, поглядывая на все еще открытую дверь кареты. — Мальчик…

Дарон. Я срываюсь с места первой, отталкивая плечом одного из подошедших лакеев, чтобы заглянуть внутрь кареты, и замираю.

Дрожь прошивает позвоночник.

Что с ним стало?

Он лежит на самодельном настиле из досок и слоев одеял, его длинные конечности кажутся хворостом на шерстяной подстилке. Гниль, начавшаяся с ногтей, ушла дальше: поднялась по кистям, пятнами покрыла запястья, лижет предплечья, точно мороз. Щеки ввалились, глаза на изможденном лице кажутся огромными, но, завидев меня, они вспыхивают болезненной искоркой.

— Привет, королева веника, — хрипит он, пытаясь приподняться на локтях. Усилие заставляет его зайтись в свистящем кашле.

— Только попробуй пошевелиться. — Я забираюсь внутрь, убирая спутанные каштановые кудри с его влажного лба. — Посмотрите на него, пытается выскочить из смертного одра. Так ты меня без работы оставишь.

Он ухмыляется, или пытается. Выходит криво, но все же ухмыляется.

— Не хотелось бы. Миру нужны могильщики.

За глазами колет что-то горячее.

— Идиот.

Один из лакеев откашливается:

— Если позволите…

— Мы сами его отнесем. — Каэль появляется у двери кареты, заполняя собой все пространство, будто разгоняя туман. — Медленно. Руки под доски, не под него. Без тряски.

Каэль ныряет внутрь, наплевав на грязь, на тесноту, на вонь гнили, и сам берется за один край настила. Второй лакей берется с другой стороны.

— На счет «три», — командует Каэль. — Раз. Два. Три.

Дарон стонет, когда трое мужчин маневрируют им в узком дверном проеме, но в этом звуке больше усилия, чем боли. Я отпрыгиваю назад, а затем бегу рядом, пока они несут его через арку в тенистую прохладу дворцовых залов.

Мисс Хэмпшир следует за нами, как и матушка, что идет прямо со мной бок о бок, скованная хрупким молчанием. В коридорах с появлением Дарона все стало иначе. Гниль теперь ощущается острее. Более лично. Кажется, каждое темное пятно на стене, каждый слабый запах сырости прислушивается к нам.

Каэль ведет нас не в тесную каморку для слуг, а в обещанное западное крыло. Один пролет вверх — медленно, с паузами, когда Дарон начинает хрипеть — затем по широкому коридору, украшенному выцветшими гобеленами.

Покои, которые он открывает… прекрасны.

Огромная кровать, горы чистого белья. В небольшом очаге уже уютно потрескивает огонь. Кувшин с водой, таз, сложенные полотенца. Кресло у окна, еще одно у стола.

— Ох, это куда лучше, чем в городе, — говорит мама, и в ее голосе слышится надлом, похожий на благоговение.

Каэль кивает, затем указывает подбородком на кровать:

— Осторожно.

Дарона опускают на матрас вместе с одеялами. Он погружается в перину с тихим кряхтением, впиваясь пальцами в простыни.

Я бросаюсь к нему:

— Стой, дай я…

Я хватаю подушку, собираясь подложить ее ему под голову, но стоит мне приподнять его шею, как он выгибается дугой. Из его груди вырывается звук — наполовину кашель, наполовину крик. А вместе с этим звуком — серая полоса. Она пузырится у него на губах, стекает по подбородку на чистое белье, впитываясь в него, точно пенистый деготь.

Я роняю подушку. Отступаю назад.

Ноги прирастают к полу в двух шагах от него, я беспомощно слушаю этот дребезжащий хрип. Его костяшки белеют. Пальцы на ногах поджимаются. Еще одна темная вязкая струйка стекает из уголка рта. Как все стало так плохо, так быстро? Как мне его спасти?

Каэль проходит мимо меня.

— Тише, — говорит он, упираясь одним коленом в матрас, а другой ногой в пол для устойчивости. Он осторожно придерживает голову Дарона и укладывает его обратно. — Мисс Хэмпшир! Еще подушек. Больших, нам нужно приподнять всю верхнюю часть тела.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — отвечает она с реверансом и поспешно уходит вместе с лакеями.

— Пойду помогу донести, хоть какая-то польза будет, — бросает матушка и спешит за ними.

В покоях воцаряется тишина, нарушаемая лишь треском огня и влажным хрипом Дарона. Каэль отходит к окну, и кажется, вся его фигура обмякает. Он стоит, опустив голову на грудь, золотистые кудри падают на лицо, скрывая профиль и пряча блеск короны.

Я снова смотрю на Дарона.

Его не узнать. Исчез мальчишка, который скрывал болезнь, чтобы мы не волновались, который шутил и смеялся, пытаясь отогнать смерть. На его месте остался скелет, обтянутый кожей цвета мокрой глины.

Его веки подрагивают, борясь с невообразимой тяжестью, но наконец приоткрываются. Он блуждает взглядом по незнакомому потолку, пока не находит меня. Губы размыкаются:

— Эл… — остаток моего имени тонет в хрипе.

Я оказываюсь рядом раньше, чем он успевает повторить.

Падаю на колени прямо на деревянный пол. Осторожно, едва дыша, беру его за руку.

— Я здесь.

Он моргает, с трудом фокусируя взгляд. Затем тень ухмылки трогает уголки его потрескавшихся губ.

— Ты выглядишь так… — хрип, — будто прическу тебе делала… пьяная коза.

Всхлип смеха вырывается из меня, обжигая нос.

— Перестань тратить силы на чепуху.

Его большой палец едва заметно гладит мою руку.

— Если я умру… в этом дворце… я буду являться тебе призраком…

Жжение за глазами становится невыносимым, зрение затуманивается.

— Ты не умрешь.

Он улыбается той самой кривой, мальчишеской улыбкой, которой всегда встречал плохие новости, только теперь она дрожит. В уголках глаз при каждом медленном моргании скапливается влага. Он удерживает мой взгляд сколько может, будто пытается сделать мою ложь правдой одним лишь упрямством.

Затем его ресницы смыкаются и больше не поднимаются. Одинокая слеза скатывается по сероватой впадине на виске, и в этой крошечной блестящей дорожке вся правда, от которой нам не сбежать.

Мой младший брат умирает.

Зазубренное, острое рыдание рвется из горла, мне приходится подавить его, стиснув зубы до привкуса крови во рту.

Ложь. Гонцы. Заговоры и интриги. Да пошло оно все к черту!

Я перевожу взгляд на Каэля. Сегодня я приду к нему в покои. Если я смогу пробудить в нем чувство вины, я им воспользуюсь. Если желание, воспользуюсь и им. Чего бы это ни стоило, сегодня я стану на шаг ближе к статусу королевы.

К коронации.

К смерти.