Глава двадцать пятая

Элара



Останься.

Слово повисло в пыльном воздухе, тяжелее каменных блоков башни. Оно зацепилось за мои ребра — приказ, обернутый в мольбу, или, возможно, мольба, замаскированная под приказ. Я смотрю на наши соединенные руки: его огромная ладонь полностью поглощает мою.

Он хочет, чтобы я… осталась? Зачем? С какой целью?

Первым инстинктом было вырваться. Убежать от этой пустоты в душе, от неловкости момента. Я наконец покончила с этой частью плана, так что меня еще здесь держит?

Ничего.

Я высвобождаю руку и сажусь.

— Мне пора. Если твой брат найдет меня здесь…

— Сюда никто не заходит, — бормочет он. — Это склад для бесполезных вещей, которые никому не нужны.

И снова укол боли от того, до какого призрачного состояния он доведен, но это не унимает беспокойства, просачивающегося в сердце.

— Мои родные приедут через несколько часов. Я хочу встретить их.

— Не раньше полудня. — За спиной шуршит ткань. Затем его теплая рука обхватывает меня за талию, а губы касаются позвоночника. — Вчерашний дождь превратил дороги в свиное месиво. Карета не поднимется по склону, пока солнце не просушит грязь. — Его пальцы касаются моего живота, и легкое давление тянет меня обратно. — Останься. Совсем ненадолго.

Я неохотно сдаюсь.

Опускаюсь обратно на матрас, сама не зная зачем. Уж точно не ради того, как он притянул меня к себе, пока моя спина не вжалась в его грудь, повторяя изгиб его тела. Он накрывает мою талию тяжелой рукой, фиксируя на месте, и утыкается лицом в изгиб шеи.

А затем начинает гладить мои волосы.

Движения ритмичные, гипнотические. Его пальцы путаются в прядях, распутывая их с неистовым терпением. Это… странно, эта близость между нами. Еще страннее то, как я начинаю таять в его руках: мышцы расслабляются одна за другой, и каждое прикосновение заполняет ту гулкую пустоту внутри ленивым теплом, чего я еще никогда не испытывала.

Я обвожу взглядом покои, рассматривая стопки книг у пустых стен.

— Я найду там пропавшие анналы твоей матери?

Он тихо усмехается мне в волосы.

— Неужели настал момент, когда ты начнешь копаться в моем печальном детстве? Где я буду рыдать тебе в плечо о семейных трагедиях, а ты будешь делать вид, что тебе не плевать, пока сохнут дороги?

— Мне не плевать.

Я не лгу. Но, видит бог, мне не хочется слушать о проклятиях, крови, коронах и прочих мрачных реалиях этого места. Здесь, окутанная его теплом, я чувствую, что мир остановился… и я не готова запускать его снова.

— Кажется, ты неплохо знал, что делать сегодня, — говорю я, глядя в потолок.

— Кажется? — Это не вопрос, и в его голосе звучит нечто столь плоское, что я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него. — Хвала моей тщательной наблюдательности.

— Что это значит?

Он выдыхает мне в спину.

— Ничего.

Я хмурюсь, но лишь на секунду.

— А ты на самом деле знаешь историю о том, как король обманул Смерть? Ту, о которой ты упоминал у могилы?

Его рука продолжает ласкать пряди, спускаясь ниже к плечу.

— Каждый принц ее знает. Это легенда, передающаяся в королевском роду с самого начала.

— Расскажешь мне?

Вейл на мгновение замолкает, рука в моих волосах замирает, а потом голос рокотом отзывается у меня в лопатке:

— Легенда гласит, что много веков назад Смерть встретил лодочника. Старика по имени Имон, с больной спиной и ветхой лодкой. Старик попросил Смерть помочь достать весло из реки. Взамен он пообещал рассказать историю.

Я слегка поворачиваюсь, пытаясь представить ту грозную фигуру с фонтана, занимающую простого лодочника.

— И он рассказал?

— Рассказывал каждый день. В течение двух лет. — Рука Вейла снова приходит в движение. — Через лодочника Смерть узнал то, чего никогда не понимал в смертных. Почему матери хранят молочные зубы детей в коробочках. Почему вдовы месяцами вдыхают запах пальто покойного мужа. — Он делает паузу, и голос падает до шепота. — Имон стал его другом, на самом деле, единственным другом, кто у него когда-либо был. Единственным смертным, который относился к нему как к человеку с сердцем и изъянами, мечтами и страхами.

— Звучит… по-доброму, — шепчу я.

Минута молчания.

— Однажды Имон принес к берегу доску и сказал, что научит Смерть игре. В шахматы.

Я не удерживаюсь от смешка.

— А лодочник обставил Смерть и забрал корону?

— Вовсе нет. По легенде, Имон сказал ему, что ферзь — самая яростная фигура на доске, но, в конечном счете, ею можно пожертвовать. Что она существует для того, чтобы принести ее в жертву, если это обеспечит выживание короля.

— Ох… — Живот скручивает. — Поэтому Смерть потребовал кровь королев? Потому что считал их расходным материалом?

— Напротив, это был единственный урок, который Смерть так и не смог постичь. — Вейл качает головой на подушке. — Смерть не понимал этого. Зачем жертвовать спутницей жизни? Разве победа стоит того одиночества, которое за ней последует?

Вопрос повисает в пыльном воздухе, задев струну глубоко внутри моей души. За ребрами расцветает ноющая тяжесть.

— Как об этом прознал первый король, никто точно не знает, — продолжает Вейл. — Но однажды вечером Смерть пришел к реке и увидел солдатский клинок у горла лодочника. Явившийся король потребовал партию в шахматы. Если Смерть выиграет — Имон останется невредим. Если проиграет… Смерть исполнит желание короля.

Я вздрагиваю, холод легенды просачивается в теплую постель.

— Почему Смерть просто не убил их?

Вейл качает головой, уткнувшись носом в мой затылок.

— Смерть не может забрать жизнь раньше срока. Его вмешательство в мир смертных… ограничено.

— Смерть проиграл.

— Так бывает, когда играешь не головой, а сердцем, — шепчет он. — Король заманил его в ловушку, где жертва ферзя была единственным ходом к победе. Смерть не смог на это пойти. А король без тени сомнения пожертвовал своей королевой и объявил мат.

Внутри меня что-то дрогнуло. «Бесчувственный» — так Каэль называл Смерть, но неспособность обменять близкого человека на победу плохо вяжется с этим словом. Но, может, это было до того, как он разорвал свое сердце?

— Смерть выковал корону, что сейчас на голове Каэля, со всеми затребованными силами, — продолжает Вейл, — но предупредил, что вплетет в золото проклятие в наказание за коварство. Король был в ярости, назвал Смерть обманщиком. И в этой ярости… — пальцы в моих волосах замедляются, почти цепенеют, — король обнажил меч и обезглавил Имона. Одним ударом.

— Он потерял дорогого друга, — прошептала я, чувствуя, как перехватывает горло.

— Мне хочется думать… — Вейл на мгновение замялся. — Думаю, Смерть потерял кого-то вроде отца.

Дыхание перехватило. Отец. Эту боль я узнаю из тысячи. Это дыра в мире, которую не засыпать, сколько земли ни кидай.

— Горе захлестнуло его, — продолжил Вейл абсолютно безэмоционально, пугающе ровным тоном. — Он никогда не чувствовал такой боли. Легенда гласит, что в агонии он запустил руку себе в грудь… — Сзади я чувствую, как Вейл имитирует это движение над моим предплечьем: когтистая лапа, впивающаяся в ребра. — Он полоснул по сердечным струнам, чтобы перестало болеть. Из той струны, что он вырвал полностью, он и сплел проклятие для короны.

Он замолкает, оставив нас в этой трагедии.

— Пожалуй, мне все же стоило расспросить тебя о твоем печальном детстве. — Я поворачиваюсь и осторожно накрываю его руку своей, прижимая ладонь к его бьющемуся сердцу. — Король был глупцом, раз думал, что можно убить отца и не столкнуться с гневом сына.

Вейл не отвечает. Медленно он высвобождает руку и касается моей щеки.

Его глаза, словно мох, напитавшийся дождем, встречаются с моими. Они влажные, блестят от невыраженной печали. Большой палец очерчивает линию челюсти и мягко проводит по нижней губе. Это не прежнее голодное касание, а скорее благоговейное, извиняющееся.

— Это история, урок, передаваемый каждому принцу. — Его палец замирает на моих губах. — Все, что мы любим… мы в конце концов теряем.

Видеть его таким, когда его привычная невозмутимость не просто дала трещину, а разлетелась вдребезги, почти физически больно.

Это ранит.

И в этой боли посеяно опасное семя. Оно пускает корни, и десятки вопросов оплетают меня, подобно лозам. Что, если печаль в его взгляде не манипуляция? Что, если его слова — чистая правда? Что, если он действительно начинает любить меня?

Я не могу и вздохнуть.

Что, если я смогу полюбить его в ответ?

Я протягиваю руку и дрожащими пальцами смахиваю влагу из уголка его глаза. Он льнет к моей ладони, закрыв глаза, и одинокая слеза скатывается по его щеке, намочив мой палец. Затем он целует основание моей ладони с пылкостью, достойной сказки.

Но реальность куда мрачнее, верно?

Даже если он убьет брата, даже если заберет корону и проклятие, ее нужно кормить. Ему все равно придется тащить меня к алтарю. Все равно придется полоснуть ножом по моему горлу. Конец будет тем же самым, и для Дарона он может наступить слишком поздно.

И ради чего? Ради заведомо погребенной любви? Нет, любовь — это роскошь для живых.

А я уже наполовину в могиле.

И все же, когда его рот прокладывает путь по моей руке, приближаясь к губам, я не могу отстраниться. Не сейчас. Я хочу остаться в этом заблуждении еще хоть на миг — там, где он целует меня, прижимая крепче, позволяя теплу наших тел слиться воедино.

Когда мы отстраняемся друг от друга, я заставляю себя улыбнуться и придать голосу легкость:

— Ну, значит, хорошо, что ты не король.

Вейл слегка закатывает глаза — мимолетный жест, который в этот момент кажется пугающе интимным. Затем он вздыхает.

— Королевство гибнет, а я не могу понять, что питает бредовую надежду моего брата снять проклятие. Если он не накормит корону в ближайшее время…

Сначала я чувствую это в икрах — ту оцепенелость, что приходит, когда в памяти всплывают слова гонца. Происхождение. Первичное толкование. Проклятие.

Я прижимаю язык к небу. Не думаю, что Каэль просто надеется. Я думаю, он размышляет, строит планы, замышляет что-то.

Стоит ли сказать Вейлу?

Я прикусываю губу. Знание — это сила, и я не уверена, что в моих интересах передавать ее Вейлу. Но с другой стороны, вдруг это поможет нам обоим найти ответ? Разве не в моих интересах отговорить Каэля от попыток снять проклятие?

Я ненавижу давать ему власть, но неведение убивает.

— К нему приходил гонец, — говорю я, чувствуя, как его грудь замирает под рукой. — Дверь там толстая, и король говорил тихо, но… я кое-что слышала.

Вейл цепенеет, а затем приподнимается на локте.

— Что именно?

— Что-то про деревню. Происхождение. Первичное толкование. Проклятие… да, гонец точно сказал «проклятие». — Я сажусь, прижимая простыню к груди, в покоях внезапно становится холодно. — Он сказал, что, кажется, они нашли «ее».

— Ее? — Вейл хмурится. — Тебя?

— Не знаю. Нет, не меня, это бессмыслица, — я качаю головой. — Сначала я подумала, что речь о моей матери, но это тоже не так. Не может быть.

Вейл смотрит на меня, явно анализируя информацию. Влажный блеск в глазах исчезает, сменившись хищной сосредоточенностью.

— Кто же эта «она»?

Я лишь пожимаю плечами.

— Я тоже задаюсь этим вопросом.

— Происхождение. — Вейл вскакивает с кровати и начинает шагать по покоям, голый и не замечающий холода. Он хватает книгу из стопки, открывает ее, тут же захлопывает и в ярости швыряет обратно. Затем смотрит на меня горящим взглядом. — Первичное толкование? Ты уверена, что слышала именно это?

Я обхватываю себя руками, пытаясь согреться, и киваю.

— Уверена.

Челюсть Вейла сжимается. Он поднимает с пола мою сорочку, подходит к кровати и протягивает ее мне.

— Не хочу, чтобы ты замерзла.

— Что это значит? — спрашиваю я, надевая лен. — Насчет толкования.

Он запускает руку в кудри, мышцы на его животе перекатываются. Это жест озабоченности и, возможно, даже замешательства, что совсем на него не похоже.

— Полагаю, тебе и предстоит это выяснить, поскольку он меня в последнее время едва терпит, а записи о проклятии в часовне… для меня недоступны, — говорит он наконец, опускаясь передо мной на колени. Он берет мои руки в свои и заглядывает мне в глаза. — Сможешь узнать?

Я смотрю на него сверху вниз.

— Наверное, я могу попробовать.

— Сделай больше, чем просто попробуй, Элара. — Он целует мои пальцы. — Иди. Пока дворец не проснулся.

Быстро одевшись, я ухожу, а в голове бушует ураган. Пока я спускаюсь по спиральной каменной лестнице, покидая тяжелый воздух башни ради сквозняков коридоров, поручение кажется мне неподъемным. Действительно ли поиск новых секретов стоит моего времени? Вместо того чтобы сосредоточиться на близости с Каэлем? На интиме? На…

— Мисс Элара!

Я подпрыгиваю на месте, дыхание перехватывает. Перед мной стоит мисс Хэмпшир, прижимая к груди стопку свежего белья. Ее лицо в пустулах раскраснелось, чепец слегка съехал набок.

— Мисс Хэмпшир, — выдыхаю я, пытаясь разгладить юбки. — Я как раз…

— Я повсюду вас ищу, — перебивает она резким тоном. И прищуривается, сканируя меня: взглядом проходится по растрепанным волосам и останавливается на помятом лифе.

А затем ее взгляд замирает.

Я прослеживаю за направлением ее глаз, и сердце отчаянно заходится о ребра. Там, на темной ткани моей юбки, у самого бедра, влажное пятно. Его невозможно не заметить.

Губы мисс Хэмпшир сжимаются в тонкую линию. Она поднимает на меня взгляд.

— Гниль там или нет, мисс Элара, — шипит она скандальным шепотом, — это приличный дом. Мы не разгуливаем по дворцу в таком… виде.

Я вздрагиваю.

— Там крыша протекла…

— Его Величество послал меня за вами, — отрезает она, не желая даже слушать ложь. Она отступает на шаг, словно мое «неприличие» заразно. — Он ждет вас у главных ворот. Карету заметили на холме.

— Мои родные? — Кровь отливает от лица. — Уже?

— Да. Они доехали быстрее, чем ожидалось. — Ее глаза последний раз проходятся по влажному пятну, во взгляде читается осуждение и какой-то опасный расчет. — Советую поторопиться. Хотя боюсь, ты уже опоздала, чтобы произвести хорошее впечатление.

Я не жду, пока она меня отпустит. Кивнув и подобрав юбки, я бросаюсь мимо нее к дневному свету в конце коридора. Мои туфли быстро и отчаянно стучат по камню.

Мне нужно к Дарону. Но прежде всего мне нужно добраться до Каэля раньше, чем мисс Хэмпшир успеет донести на меня.