Глава двадцать седьмая

Элара



Ночь во дворце тише, чем на любом кладбище.

Там, среди могил, всегда что-то шевелилось. Черви под землей. Ветер в листве. Тихий шорох крыс между надгробиями. Здесь же залы затаили дыхание, а пламя факелов заставляет тени растягиваться по полу, цепляясь пальцами за подол платья.

Я плотнее запахиваюсь в шелк. Тонкая, нежно-голубая ткань, почти прозрачная. Я выудила ее из сундука в одних из заброшенных покоев. Она не греет, но и не должна.

Это костюм для спектакля.

Туфли негромко стучат по камню, я спешу к покоям Каэля. Времени на разгадки тайн больше нет. Сегодняшняя ночь должна принести плоды.

Ради Дарона.

Подойдя к дубовой двери, я стучу. Раз. Два. Пауза.

— Войдите, — доносится приглушенный голос Каэля.

Я приоткрываю дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, впуская за собой сквозняк из коридора.

Его покои больше не напоминают склеп, в котором он гнил раньше. Шторы на двух окнах раздвинуты, и бледный лунный свет заливает половицы серебром. Присыпанный золой на ночь очаг догорает. Воздух здесь чище. Даже пахнет приятно.

— Элара? — Он отрывается от стола. В руке перо, свет свечи золотит пергамент. Между бровями залегла складка, предплечья напряжены. Он откладывает перо, рукава рубашки закатаны до локтей. — Ты в порядке?

Скорбь, сдавливающая мой голос, — самая легкая часть роли.

— Нет.

Он тут же встает. Три широких шага, и он уже передо мной, обхватывает мое лицо теплыми ладонями, заставляя поднять взгляд.

— Дарон?

— Он спит, но я просто не смогла там оставаться. — Я хватаюсь пальцами за его запястья, дрожь в руках не наигранная, она настоящая. — То, как он дышит… Каэль, там хрипы. Будто он тонет на суше.

— О, Элара… — выдыхает он, плечи его опускаются, и синие глаза всматриваются в мои. — Иди сюда. — Он обнимает меня, прижимая к надежному теплу своей груди. — Мне так жаль. Поверь мне, мне очень жаль.

Я прижимаюсь к нему с глазами полными слез, таких же искренних, как и жжение в горле.

— Он умирает, — всхлипываю я.

— Нет, — шепчет он мне в волосы. — У Дарона еще есть время.

— Нет, — не так уж много. — Каэль, пожалуйста, сделай что-нибудь.

Он на мгновение напрягается, но тут же прижимает меня к себе еще сильнее, к учащенному биению своего сердца.

— Я пытаюсь, Элара. Клянусь тебе, я пытаюсь.

Кожу обдает холодом.

«Пытаться» мало.

— Я теряю его, — эти слова режут меня изнутри. То, как подкашиваются ноги? Как я цепляюсь в его рубашку? Этот уродливый звук, вырывающийся из горла? Все это по-настоящему. Мой вес тянет меня к холодному полу так же, как смерть затаскивает мертвецов в могилы. — Боже мой, я не могу потерять еще и его…

Он подхватывает меня за талию, не давая осесть под тяжестью горя.

— Я держу тебя.

Он долго стоит так, обнимая меня. Вокруг тишина, лишь треск в очаге и мои рваные всхлипы. Постепенно они сменяются дрожащим дыханием, я прижимаюсь лицом к его коже там, где на рубашке расстегнута пуговица. Ритм его сердца нарастает, оно стучит тяжело, часто.

Его рука, до этого чертившая успокаивающие круги между моими лопатками, замирает. А затем скользит ниже.

Я поднимаю голову.

Лицо Каэля в считаных дюймах от моего. Глаза потемнели, синева смешалась с тревогой, которую медленно вытесняет нечто иное. Воздух между нами становится густым, тяжелым от запаха воска и внезапного, острого осознания.

Когда его взгляд падает на мои губы и задерживается на них, я вскидываю подбородок. Этого достаточно, чтобы он преодолел крошечное расстояние, пока наши носы не соприкасаются, пока наше дыхание не смешивается в этом заряженном пространстве.

— Мне так жаль, — шепчет он прямо мне в губы.

Хорошо. Мне нужно, чтобы ему было жаль.

Я подаюсь вперед, касаясь его губ сначала мягко, призрачно, ища утешения. Он содрогается, в его горле рождается низкий звук, и ладони на моей талии сжимаются.

Наши губы наконец встречаются.

Вся мягкость разлетается вдребезги.

Стон вырывается из его груди, вибрируя в моих ребрах, он целует меня горячо и отчаянно. Я чувствую вкус вина и ягод. Его руки повсюду. Вплетаются в волосы, скользят по спине к бедрам, притягивают так близко, что в покоях не остается воздуха, а мои пальцы ног едва касаются пола.

Он приподнимает меня.

Я ахаю ему в губы, когда он пятится назад и усаживает меня на край тяжелого стола у очага, устраиваясь между моих колен. Шелковое платье задирается, обнажая ноги в свете огня. Его ладони скользят по бедрам, большие пальцы впиваются в мягкую кожу, оставляя огненные следы.

Я обхватываю его талию ногами, притягивая вплотную. Не от возбуждения, от намерения.

Мне это нужно.

Ему тоже. Я чувствую это по тому, как его член напряжен за кожей брюк, толкаясь в пах с яростной, почти исступленной силой. Это тяжелое, настойчивое давление создает трение, но не искру — сильный, неуклюжий жар, который остается на поверхности, не заставляя кровь петь.

Я игнорирую то, как тело против воли напрягается, и заставляю себя двигаться навстречу его движениям. Это не должно казаться правильным… это просто должно сработать.

— Каэль, — выдыхаю я имя в соленую влагу его кожи. — Каэль, пожалуйста.

Эта мольба обрывает последнюю нить его контроля. Его рука скользит выше, грубо и поспешно задирая шелк платья до самой талии. Он цепляет пальцем край белья, сдвигая ткань, чтобы коснуться меня.

— Так долго… — рычит он, бросая руки к поясу, лихорадочно расправляясь с завязками брюк.

Его тяжелая, горячая, требовательная плоть освобождается. Он снова подается вперед, цепляясь в мои бедра, и прижимает головку члена прямо к моему входу.

Давление огромно, распирающая тяжесть растягивает чувствительную кожу. Я заставляю мышцы расслабиться, раскрываясь шире для вторжения.

Еще немного.

Это должно произойти.

Но он не входит.

Он замирает, его бедра дрожат от непосильного труда сдерживаться. Он смотрит вниз, туда, где наши тела соприкасаются, где он вот-вот пронзит меня. Затем поднимает взгляд; его дыхание тяжелое, лицо искажено чем-то, похожим на гнев.

— Черт! — Проклятие вырывается из него громко и резко. Он отрывается от меня, отступая на шаг. Дрожащими руками поспешно прячет член обратно в брюки. — Я не могу.

Внутри все обрывается.

— Что? — голос мой звучит резко. — Каэль…

— Я не могу этого сделать, — повторяет он, и в его тоне появляется жесткая, ломкая нотка. Он отворачивается, вцепляясь в каминную полку. — Если я возьму тебя, я встану на путь своего отца. Этого не будет. Никогда.

В животе все переворачивается.

Никогда?

Смятение тут же превращается в яд.

— Что значит «никогда»? — Соскальзываю со стола, ноги дрожат при ударе о пол. Я оправляю платье, мечась между тревогой и унижением. — Это… это потому что я служанка?

— Не будь дурой, — огрызается он, оглядываясь. — Ты знаешь, что причина не в этом.

— Тогда в чем же? — Я делаю шаг к нему. — Вы хотите меня… я чувствовала. Каэль, вы меня хотите.

Он резко разворачивается, и мука на его лице заставляет меня застыть.

— То, чего я хочу, не имеет значения!

Его крик заставляет замолчать даже огонь. Лишь через мгновение пламя снова принимается трещать с издевательской веселостью в этой тишине.

Мысли мечутся, меня тошнит от осознания. Он не возляжет со мной. А если он не возляжет со мной, он на мне не женится. Если не женится, я не стану королевой. А если я не стану королевой, я не смогу умереть.

И если я не умру…

Умрет Дарон.

Эта мысль падает в сознание, как нож гильотины. Она отсекает остатки гордости, колебаний и стыда. На кладбище нет места достоинству. Если он не идет в ловушку добровольно, я должна его затащить. Возбуждение должно перевесить совесть.

Я шагаю вперед, игнорируя предупреждение в его глазах.

— Не говорите так, — шепчу я, голос сорван от паники, которую я и не думаю скрывать. — Не говорите, что это не имеет значения, когда ваше тело кричит об обратном.

— Элара, прекрати.

Я мгновенно сокращаю расстояние между нами.

— Я хочу вас.

Я не даю ему времени отступить, не даю времени подумать. Хватаю его руку, прижимая к своей талии, а другой цепляюсь в хрупкий шелк платья. Я рву ткань вниз, обнажая грудь перед ним и светом огня.

Каэль резко вдыхает, этот рваный звук царапает тишину. Его взгляд падает на мою кожу, зрачки расширяются, пока синева не тонет в черноте. Он колеблется, жесткая линия его плеч рушится.

— Посмотрите на меня, — умоляю я, прижимаясь к нему всем телом. — Мы хотим друг друга.

Я опускаю руку вниз, находя горячий и твердый, как камень, бугор под кожей брюк. Я сжимаю его сквозь кожу, пальцы впиваются, лаская его длину.

Каэль запрокидывает голову, гортанный стон рвется из его горла. Его бедра инстинктивно, вопреки воле дергаются вперед. Его руки впиваются в мои волосы, крепко держат — не отталкивают, а фиксируют на месте.

— Элара… Черт…

— Возьмите меня, пожалуйста, — шиплю я, воодушевленная дрожью в его теле.

Его кожа покрывается мурашками.

— Нет…

— Я хочу вас внутри. — Я сжимаю его сильнее, чувствуя пульсацию под ладонью. — Возьмите меня. Пожалуйста, Каэль. Просто…

— Я сказал, нет!

Он с силой отрывает мои руки от себя — хватка такая крепкая, что кожа горит, — и отталкивает прочь. Это не удар, а отчаянная, безумная потребность отгородиться. Сила толчка заставляет меня отлететь назад. Каблук цепляется за длинный подол платья, и, не успев ни за что ухватиться, я падаю.

Я с грохотом приземляюсь на каменный пол.

Удар выбивает воздух из легких, зубы лязгают. Я хватаю ртом воздух у его ног. Боль разливается по позвоночнику от удара бедром о камень, но ее тут же затмевает настолько глубокое унижение, будто меня облили кипящим маслом. Я предложила ему все — свое тело, гордость, жизнь, — а он отбросил меня, словно я и есть само воплощение греха.

Каэль стоит надо мной, грудь его тяжело вздымается, руки трясутся, он поспешно оправляет одежду. Он в ужасе не только от меня, но и от самого себя.

Шок проходит, уступая место не плачу, а испепеляющей ярости. Я вскакиваю на ноги, не обращая внимания на боль в бедре, стыд сгорает в яростном желании ударить его так же больно, как он ударил меня.

— Мой брат умирает! — кричу я. — Он гниет заживо из-за вас!

— Не я наслал эту заразу! — оборонительный и уже неприкрытый гнев в его голосе не уступает моему. — Я такая же жертва, как и твой брат!

Я делаю шаг к нему.

— Вы стоите здесь и рассуждаете об обожании, пока Дарон выплевывает легкие в ста футах отсюда!

— Я делаю все, что могу! — орет Каэль, пятясь, пока не упирается бедрами в край тяжелого стола. — Я выделил ему лучшие покои во дворце. Я обеспечил ему весь комфорт, который…

— Комфорт не заменит лекарство! — Слова рвут горло. — Мне не нужны мягкие подушки для его гроба, Каэль! Я хочу, чтобы он жил!

— Нет лекарства, цена которого не была бы слишком высока для меня.

— Значит, вы бесполезны! — Я бросаюсь на него, колотя кулаками по его груди. Следом вырывается всхлип, горе сбивает голос до шепота. — Если вы так меня любите, спасите его ради меня. Пожалуйста…

Каэль смотрит на меня, его грудь тяжело вздымается, в синих глазах видна такая же пытка, как и в моих.

— Кажется, ты знаешь о моей короне гораздо больше, чем тебе положено…

Его слова обдают холодом, но лишь на секунду. Пусть подозревает. Пусть думает, что я часть интриг его брата. Какая разница? Можно говорить прямо и отбросить формальности.

— Люди умирают, Каэль. — Я сглатываю ком в горле. — Пожалуйста, просто… накорми проклятие. Спаси королевство.

Я вижу, как в нем вспыхивает искушение, отчаянное желание согласиться, принять жертву, обменять мою жизнь на спокойствие своей совести.

Пока он не закрывает глаза, и желваки на челюсти его с ужасающей решимостью не заходятся.

— Нет, — шепчет он, и слово падает тяжело, как надгробие. Он хватает меня за плечи, не чтобы притянуть, а чтобы удержать. — Я не стану его кормить, Элара. Я не позволю еще одной невинной женщине истечь кровью. Это проклятие закончится на мне. Я его остановлю.

Его благородство вызывает у меня желание кричать.

— Как? — спрашиваю я, вырываясь. — Как ты его остановишь? Какой ценой? Какой силой?

Каэль открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

Он стоит передо мной беспомощный и с пустыми руками. И я с ужасом осознаю, что у него нет ни малейшего представления, ни плана. Для него это просто сказка, верно? Желание, брошенное в бездонный колодец, чтобы он мог спать по ночам, пока мой брат задыхается.

— У тебя ничего нет, — шепчу я. Осознание давит сильнее, чем его отказ, я опускаю взгляд с поникшими плечами. — У тебя нет ничего, кроме надежды, а надежда…

Мой взгляд падает на стол. На пергамент. Чернила еще поблескивают в свете свечи, почерк ломаный, поспешный:

«Спрячьте ее, спрячьте как можно лучше. Готовьте обряд. Он не должен найти ее, иначе…»

Каэль хватает письмо со стола, сминая его в руке. Он идет на меня, на смену усталости пришла чистая, враждебная ярость. Я инстинктивно пячусь.

— Ты забудешь то, что видела, — рычит он, нависая надо мной, его тень поглощает свет. — Ты меня слышишь?!

— Кого спрятать? — Я смотрю на него, задыхаясь, цепляясь за эту внезапную зацепку в шторме. — Кто она? Готовить что? Какой…

— Если ты хоть пискнешь об этом… — шипит он, наклоняясь так близко, что его лицо оказывается в считаных дюймах от моего. В глазах горит пугающее обещание. — Если ты хоть слог выдашь хоть кому-то о том, что было на этом столе, я повешу тебя и всю твою семью на герсе¹⁵. Ты меня поняла, Элара?

Я смотрю на него, дрожа, видя в нем пробирающую до костей жестокость.

— Д-да…

— Убирайся отсюда, — рявкает он. — Беги!