Глава двадцать третья

Элара



— Давайте же!

По моей команде Каэль тянет за край занавеса, пока я всем весом наваливаюсь на карниз сверху. Мы тянем вдвоем, исполняя этот неуклюжий дуэт. Тяжелая ткань подается, стонет…

…а затем резко обрывается.

Солнечный свет врывается в первое незапертое окно подобно волне, заливая мрак спальни Каэля золотом. В лучах танцует пыль, и этот поток наконец вымывает проклятую тьму.

Мы оба вздрагиваем.

Каэль с шипением, крепко зажмурившись. Я же со смехом, я чувствую, как сводит мышцы на щеках от того, насколько широко улыбаюсь, глядя в окно. Дубы в рыжих пятнах. Темная зелень сосен. Сияние на самом горизонте. А это что, море?

— Какой вид! — я направляюсь к следующему окну, потирая лицо, пыль нещадно щекочет в носу. — Теперь второе!

Каэль щурится, наблюдая за тем, как я пристраиваю деревянную лестницу и встаю на первую перекладину.

— Можно подумать, у меня больше нет слуг для такой работы.

— И в чем же тогда веселье? — еще пара ступенек, и я дотягиваюсь до карниза, пытаясь снять железное кольцо с крюка. — Есть! Тяните!

— Я и так тяну, — кряхтит Каэль снизу. Он уперся сапогами в каменную стену, белая рубашка натянулась на широких плечах.

— Вы дергаете, — поправляю я, вытирая пот со лба запястьем. Воздух здесь, наверху, густой, будто застоявшееся за пятьдесят лет дыхание. — Сейчас я подтолкну кольца. Это должно⁠…

Лязгает железо. Тяжелый бархат обрушивается вниз, и даже вскинутая рука Каэля не спасает его от этой лавины. Ткань накрывает его с головой, он запутывается сапогом в складках и слепо шатается, пытаясь удержать равновесие.

— О боги… да стойте же смирно! — Я быстро спускаюсь, хватаюсь за бархат и резко дергаю.

— Не надо… — приглушенный протест доносится из-под ткани, голос обрывается, когда ткань цепляется за корону. — Не тяни.

— Я не тяну, я спасаю. — Мне удается освободить от упрямой ткани один из зубцов короны, но та лишь сильнее запутывается в другом. — Ей явно приглянулась ваша корона.

— У нее дурной вкус, — бормочет он.

Обеими руками я собираю тяжелые бордовые складки и перекидываю их назад. Это медленное разоблачение кажется не уборкой, а снятием савана, под которым обнаруживается чудо.

Первым его ловит солнечный свет, путаясь в волосах, которые заметно отросли с моего приезда и стали густыми, медово-золотистыми волнами, явно призванными смягчить резкие, благородные линии его высоких скул. Сейчас его лицо горит жизнью и азартом, кожа гладко натянута на волевом подбородке, способном отдавать приказы армиям.

Каэль моргает, глядя на меня сверху вниз, когда бархат падает к его ногам.

— Ты нашла меня.

На мгновение я забываю, как дышать.

Его глаза не просто голубые. Они цвета того глубокого моря, которое он боится навещать — чистые, поразительно живые, в уголках собираются морщинки, пока он сдерживает усмешку, открывающую едва заметную мальчишескую ямочку на левой щеке.

— Похоже на то. — Никогда бы не подумала, что за всей этой тьмой и марлей скрывался истинный облик молодого короля: высокий, статный, с каждым днем обретающий все большую силу. Если не считать той золотистой пряди, что запуталась в зубце короны, он по-настоящему красив. — У тебя тут… — Мои пальцы тянутся к волосам, пытаясь выпутать их из металла. — У тебя тут узелок.

— У меня много узелков, — мягко говорит он, замирая. От каждого его вздоха в воздухе разливается запах мыла и согретого солнцем льна. — И ты, похоже, твердо решила развязать их все.

Мои пальцы застывают на короне.

Я поднимаю взгляд.

Его лицо в считаных дюймах от моего. Веселье испарилось, уступив место тихой, тяжелой напряженности, от которой в легких не хватает воздуха. Он изучает мое лицо, опускает взгляд к губам, а затем снова в глаза с нерешительностью, которая одновременно и трогательна, и мучительна.

Сердце предательски бьет по ребрам. Оно заходится еще сильнее, когда его теплая, большая ладонь ложится мне на талию, едва касаясь. Он мог бы притянуть меня. Мог бы сократить расстояние. Я вижу желание в том, как раздуваются его ноздри, в том, как он снова смотрит на мой рот.

Он хочет поцеловать меня.

И если он сделает это сейчас, я не отвернусь. Не отступлю и не сбегу. В этот раз я должна остаться на месте и позволить этому чувству расцвести ради спасения брата.

Он откашливается. Рука соскальзывает с моей талии, он делает шаг назад, склоняя голову, чтобы высвободить корону из нитки, которую я не заметила.

— Прости, — бормочет он, отворачиваясь и делая вид, будто его страшно заинтересовали пылинки в солнечном луче. — Я… позволил себе лишнее.

Моя рука опускается вслед за настроением в покоях. Источник. Моя паника. Мое бегство.

Он думает, что я не хочу этого поцелуя, верно?

В груди что-то одновременно сжимается и отпускает. Той ночью у родника я выстроила между нами стену, которую он, в силу своего воспитания, не может игнорировать. И если я не разрушу ее сейчас? Что ж, тогда мы так и останемся по разные стороны навсегда.

А у Дарона нет этого «навсегда».

Я вдыхаю, черпая храбрость из воздуха, и шагаю в пространство, которое Каэль только что покинул.

— Вы не позволили лишнего, — говорю я. Голос звучит твердо, хотя колени словно из воды, того и гляди подломятся, и я рухну вниз. — Той ночью у родника я не была шокирована или напугана… или что вы там себе придумали. Я просто… нервничала.

Он бросает на меня недоверчивый взгляд.

— Нервничала?..

Я протягиваю дрожащую руку, заставляю ладонь лечь ему на грудь, прямо над сердцем. Сквозь лен чувствуется сильный, ровный ритм.

— У меня никогда не было… мужчины.

Он замирает под моей рукой.

— Понимаю.

— В вас нет ничего отталкивающего. — Те сыпь и ссадины, что кое-где оставила гниль, даже не стоят упоминания. — Я хотела того поцелуя.

И все же при мысли о нем желудок скручивается в холодный, тугой узел. Разительный контраст с тем жаром, который Вейл так искусно разжег во мне две ночи назад скольжением языка и пальцами, впивающимися в плоть, будто⁠…

Прекрати!

Мысленный приказ обжигает стыдом и замешательством, возвращая меня к тому, что действительно важно. Если Каэль из-за своего благородства не может сделать шаг навстречу, я сама должна протащить нас обоих через эту пропасть.

— Значит ли это, что я могу тебя поцеловать? — шепотом спрашивает Каэль, глядя на меня сверху вниз.

Я не отвечаю.

Вместо этого я поднимаюсь на цыпочки.

Я прижимаюсь к нему всем телом — мягкие изгибы встречаются с жесткими линиями, которые, кажется, с каждым днем становятся все шире. Когда наши носы соприкасаются, я вскидываю подбородок. А затем делаю то, на что та женщина, которой я была на прошлой неделе, никогда бы не решилась, но что нынешняя я не может себе не позволить.

Я целую его.

Я прижимаюсь губами к его губам, точно стежок к шву, и он замирает, как напуганный зверек. Первое движение его губ такое осторожное, что его можно принять за случайность, второе — уже нет.

С низким стоном, вибрирующим у меня во рту, он обхватывает меня руками. Он притягивает меня к себе не с той сокрушительной силой, что использовал Вейл, а с каким-то отчаянным благоговением. Его губы наконец начинают двигаться, нежно, пробуя на вкус, сладко.

Это приятно, наверное.

Это… легко.

Ободренная этим, я приоткрываю рот чуть сильнее, как делал Вейл, открывая доступ. А затем касаюсь кончиком языка края его нижней губы.

Реакция следует мгновенно.

Каэль содрогается, крупная дрожь передается от его груди к моей. Его рука, до этого почтительно лежавшая на талии, внезапно сжимается, пальцы впиваются в ткань моего передника, притягивая меня вплотную.

В животе порхают бабочки.

Сработало. Боги, сработало!

Я повторяю движения языка Вейла — робкое касание перерастает в более смелое, когда Каэль отвечает мне с рокочущим стоном. Теперь от него пахнет только им самим, и это чистый, свежий аромат. Он впивается в меня, как изголодавшийся человек в предложенный банкет.

Он ведет меня назад, вслепую, жадно, пока мои плечи не упираются в каменную стену у окна. Удар получается твердым, выбивая из меня вздох, который он тут же проглатывает. И тогда я чувствую это — отчетливую твердость, давящую мне в живот сквозь его брюки.

По венам пробегает резкая, холодная вспышка.

Нет, все в порядке. Ничем не отличается от того, что было две ночи назад. Я справлюсь.

Но Каэль меняет позу. Он не прижимается с той надменной, ритмичной точностью, что его брат. Он напирает с хаотичной, всепоглощающей нуждой, его бедра подаются вперед, будто он хочет раствориться во мне прямо сквозь одежду.

Он отрывается от моих губ и утыкается лицом в изгиб моей шеи, дыхание его горячее и прерывистое.

— Я хочу тебя. Боже, я сгораю от желания к тебе.

Паника, которую я надеялась задушить, просыпается, скребясь в горле. Что мне делать дальше?

Расстегнуть пуговицы на его брюках?

Отступить и разыграть кокетку? Нет, он почувствует себя отвергнутым.

Коснуться его… там?

Горло перехватывает.

Я не знаю, как это делать.

Вейл остановился прежде, чем… прежде, чем дошло до этого. Я не знаю, как касаться мужчины. Не знаю, как двигать ногами или куда деть руки. А вдруг будет больно? Вдруг я оцепенею? Вдруг разочарую его?

Тяжело сглатываю.

А вдруг я все испорчу?

Груз плана давит на меня, словно рушащаяся крыша. Если я провалюсь, Дарон умрет. Если я остановлюсь, Каэль замкнется в себе, и Дарон умрет. Но я должна быть королевой. Я должна умереть. Я должна… должна…

Проклятие, я не могу дышать.

Стены покоев словно качнулись внутрь. Солнечный свет кажется слишком горячим, слишком обнажающим. Слишком много всего. Мне нужно выбраться. Мне нужно⁠…

Нет!

Я не могу отвергнуть его, только не снова. Ибо если я отпряну в страхе, он навсегда спрячется в свою раковину. Решит, что он монстр, как и говорил Вейл.

Я через силу сглатываю комок ужаса, молясь, чтобы голос не сорвался, и прижимаюсь лбом к его груди, пряча лицо.

— Солнце, — выдавливаю я, позволяя коленям подогнуться ровно настолько, чтобы это выглядело как слабость, а не как холодность. — У меня… голова кружится. Жара…

Каэль реагирует прежде, чем я заканчиваю фразу.

Он отступает, создавая благословенный фунт холодного пространства между нами. Давление в животе исчезает, и воздух снова врывается в легкие.

— Солнце. — Его голос звучит испуганно, вина мгновенно смывает желание с его лица. — Конечно. Мы работали на самом припеке, а ты ничего не ела с рассвета. Я… я идиот. — Он протягивает руку, чтобы поддержать меня, но касается осторожно, лишь помогая сохранить равновесие. — Вот. Садись.

Я позволяю ему усадить меня на стоящий рядом стул, но это никак не унимает неразбериху в голове. Почему я такая? Почему с ним?

Или вернее… почему не с Вейлом?

Я немного обмахиваюсь, продолжая играть роль упавшей в обморок девицы. Поцелуй, который я только что подарила Каэлю, сработал. Но он сработал лишь потому, что у меня была карта. Вейл показал мне путь, и я шла по нему ровно до того момента, как Каэль прижался своими бедрами к моим.

На этом карта обрывается.

Раздается резкий стук в дверь.

Каэль мгновенно выпрямляется: любовник исчезает, король возвращается в мгновение ока.

— Войдите.

Дверь распахивается, и внутрь вваливается человек в запыленной дорожной одежде — судя по виду, гонец. Он вцепился в футляр для свитков побелевшими пальцами, на широком лбу блестит пот. Он выглядит испуганным, его глаза мечутся по покоям, пока не останавливаются на Каэле.

— Ваше Величество! — Мужчина поспешно кланяется, едва не спотыкаясь о собственные сапоги. — Мы думаем, она у нас! Мы уже отправили новую карету, но⁠…

Его взгляд падает на меня.

Рот гонца захлопывается с отчетливым щелчком. Он переводит взгляд с меня на Каэля, в его глазах вспыхивает чистая паника, будто он застукал кого-то за убийством. Почему?

Каэль двигается со скоростью, которая в другом мужчине показалась бы неуклюжей. В три длинных шага он пересекает покои, довольно грубо хватает мужчину за плечо и выталкивает его в коридор.

Дверь с грохотом захлопывается.

Что все это значит? Кого «ее»? Маму? Должно быть, это она. Каэль обещал привезти ее сюда. Он отправил карету. Почему гонец сказал, что они отправили новую карету?.. Если только с прежней что-то не случилось?

Холодок дурного предчувствия пробегает по спине.

Что, если старая карета сломалась в дороге? Или, что еще хуже, на нее напали. Город голодает, отчаявшиеся люди ищут хоть что-то, где может оказаться хлеб или монета. Если они остановили мою семью, если они открыли дверь и нашли там лишь старуху и умирающего мальчика…

Праведный страх выталкивает меня со стула. Я должна знать. Я сверлю взглядом тяжелую дубовую дверь, напрягая слух, но дерево слишком толстое, а камень слишком плотный. О чем они говорят? Где мой брат?

Подслушивать дурно, но если Каэль скрывает от меня трагедию, чтобы пощадить мои чувства или, что еще хуже, чтобы управлять мною, я должна узнать об этом сейчас.

Я смотрю на свои сапоги.

Тяжелые. Шумные.

Не раздумывая, сбрасываю их. Один остается у стула. Второй проезжает по половицам и замирает у двери. В одних чулках я крадусь через покои, бесшумно, как пылинки в солнечном свете, и прижимаю ухо к холодному, неумолимому дереву двери.

— …деревня, — доносится приглушенно сквозь дуб. Голос гонца. — Никаких сомнений… происхождение… первичное толкование. — Следуют какие-то искаженные слова, которые я не могу разобрать, а затем: — …проклятие.

— Он не должен узнать. — Голос Каэля низкий, он вибрирует в дереве, но в нем слышны нотки, которых я никогда не замечала раньше — ни в его ярости, ни в жалости к себе, ни тем более в моменты нежности. Этот голос холоден. Настолько ледяной, что волоски на руках встают дыбом. А когда он рычит, у корней волос начинает покалывать. — Этот ублюдок что-то замышляет.

Дыхание перехватывает, оно застревает в горле, как осколок стекла. «Ублюдок». Нет сомнений, кого он имеет в виду. Вспышка чистого, холодного адреналина ударяет в голову, и кажется, что пол под моими ногами в чулках провалился куда-то в бездну.

Каэль знает… Он знает, что Вейл передвигает фигуры во тьме. Но знает ли он, что одна из этих фигур я?

К горлу подкатывает тошнота. Если он подозревает, что я часть ловушки, расставленной его братом, значит, тот поцелуй и его нерешительность были лишь проверкой? Способом узнать, нанесет ли оружие удар?

Нет. Я чувствовала, как его сердце колотилось под моей ладонью, чувствовала это первобытное, дрожащее желание в его теле. Такую дрожь невозможно подделать.

Значит, он знает, что Вейл что-то замышляет, но, возможно, еще не разглядел форму клинка? Или же ему известно о планах брата нечто такое, чего не знаю я — еще один слой гнили, скрытый под половицами этого проклятого дворца.

Тяжелый топот сапог.

Он возвращается!

Метнувшись назад, я бросаюсь через покои и практически падаю в кресло в тот самый миг, когда щелкает железная защелка. Я хватаю стоящий рядом кубок с водой, рука дрожит так сильно, что вода выплескивается через край на запястье. Я подношу кубок к губам как раз в тот момент, когда дверь распахивается.

Входит Каэль. Холодная маска исчезла, сменившись видимым, натянутым усилием вернуть себе образ нежного любовника, которым он был мгновение назад. Плечи напряжены, челюсти сжаты, но, увидев меня на том же месте, где он меня оставил, он выдыхает через нос и смягчается.

— Прости, что пришлось прерваться, — говорит он чуть более осторожно, чем следовало бы.

— Он упомянул карету. — Учитывая контекст, вряд ли речь шла о маме и Дароне, но я должна была убедиться. — Мои родные?

— Нет. Боги, нет. Твои близкие должны прибыть завтра. К полудню, если твоему брату хватит сил. — Он идет ко мне, сохраняя ту самую почтительную дистанцию. — Как ты себя чувствуешь? Головокружение прошло?

— Да. — Я ставлю кубок, не сумев избежать громкого стука. — Куда лучше. Вода помогла.

Ему удается улыбнуться. Улыбка выглядит усталой, но она достигает глаз.

— Хорошо. Мне бы не хотелось, чтобы ты лишилась чувств.

— О чем шла речь? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, почти скучающе. — Гонец выглядел едва ли не напуганным.

Улыбка Каэля не гаснет, но он опускает взгляд. Он скользит по моему лицу, по платью и замирает на ногах в одних чулках.

И застывает.

Мне не нужно смотреть, чтобы понять, куда переместился его взгляд. Мой сапог, изобличающе примостившийся у самой двери, — так далеко от второго, что остался у кресла.

Тишина затягивается.

Густая. Удушающая.

Он смотрит на сапог долгое, ужасное мгновение. Затем медленно — так медленно, словно проворачивается тяжелое колесо, — снова поднимает взгляд на меня.

Голубизна его глаз стала плоской, непроницаемой.

— Н-ноги вспотели, — выдавливаю я.

— Разумеется. — Он снова улыбается, но на этот раз без ямочки на щеке. Кожа в уголках глаз остается натянутой, выражение лица словно удерживают невидимые нити. — Прости, если гонец тебя напугал. — Он наклоняется, запечатлевая поцелуй у меня за ухом. Поцелуй должен был быть теплым, но от его шепота по шее пробегает озноб. — Поверь мне, это не то, о чем тебе стоит беспокоиться.