Глава двадцать вторая

Элара



Все тянется дольше, чем мы предполагали.

Дарон больше не может выносить тряску, об этом мне сообщил зашедший ранее гонец. Дороги стали совсем разбитыми, так что его пришлось уложить на доски, переложенные одеялами. Они делают остановки на каждой миле: то когда у него перехватывает дыхание, то когда боль затмевает рассудок.

Ожидание давит физически, оно тяжелое и удушающее. Это займет несколько дней…

Игнорируя тревожный вихрь в груди, я поворачиваюсь к очагу, притаившемуся в углу. Опускаюсь на колени, пачкая юбку в золе, и складываю из щепок конструкцию так, как учила мисс Хэмпшир. Она говорила, что в этих стенах лучше всего работает именно так: крест-накрест и запастись терпением.

Я высекаю искру. Кремень брызжет огнем. Одна искорка цепляется за дерево, едва не гаснет под робкой струйкой дыма, но затем разгорается — слабая, скудная, но живая.

Во дворце все еще полно хвороста и дров. Это поможет Дарону отдохнуть, когда они наконец⁠…

В дубовую дверь стучат.

Трижды. Ровно. Неспешно.

Последняя щепка выскальзывает из ладони и стучит по кирпичам, по животу пробегает ледяная судорога. Во всем замке лишь один человек стучит именно так небрежно, больше издевкой, чем ради приличия.

Я смотрю, как пламя вспыхивает и оседает. Считаю: вдох, второй. Собираюсь с духом перед тем, что должна сделать.

Перестать быть пешкой и стать королевой.

Пока Каэль умоляет меня остаться, единственное, что удерживает его от того, чтобы перерезать мне горло — это если Вейл перережет горло брату первым. Единственный способ уменьшить риск? Играть с Вейлом по его правилам.

Снова стук.

Тот же размеренный ритм.

— Не заперто, — отзываюсь я.

Защелка поворачивается, и входит Вейл — сначала появляется тень, затем расшитый шелк, строгие линии и тихая надменность человека, который никогда не оказывается где-то случайно.

Я поднимаюсь от очага, вытирая сажу об руки.

— Чего ты хочешь?

Он отвечает не сразу. Тишина впитывает отголоски того, что было сказано между нами в саду: его тихое, мягкое, словно яд, обещание убить меня собственноручно; мой ответ, острый как нож, о его бездушии; известие о том, что отец захлебнулся собственной гнилой кровью.

В огне трещит полено.

Вейл смотрит на пламя, затем на шторы, которые я задернула на ночь, и лишь потом переводит взгляд на меня.

— Чего я хочу? — наконец повторяет он, и голос его небрежен, как приставленное к коже лезвие. Уголок рта его едва заметно дергается. Не от веселья, скорее по привычке. — Увидеть, намерена ли ты закончить начатое.

К горлу подкатывает противный и знакомый жар.

— Закончить начатое… — эхом отзываюсь я. — Ты имеешь в виду тот план, который ты и не собирался давать мне закончить?

Его взгляд неподвижен, но в глубине глаз что-то ожесточается. Он проходит вглубь покоев и закрывает дверь. Щелчок защелки звучит так окончательно, что помещение будто сжимается.

— Давай не будем тратить вечер на притворство. Мы оба знаем, зачем я здесь.

О, я прекрасно знаю. Но если несколько часов назад моя цель казалась недостижимой, то и его тоже. Без меня Вейл ни на шаг ближе не приблизился к тому, чтобы заставить брата снять корону, чем в тот день, когда он впервые возник среди могил.

— Потому что я тебе нужна.

— Именно, — говорит он с таким энтузиазмом, будто сообщает температуру воздуха в покоях. — Его Величество лично покинул дворец сегодня утром, по крайней мере, так болтают слуги. Поразительно. — Он скрещивает руки на груди, слегка откинувшись назад, и кажется расслабленным лишь так, как бывает расслаблен меч в ножнах. — Что бы там между вами ни происходило… — Пауза. — Похоже, его сердце смягчается по отношению к тебе. Именно так, как мы и надеялись.

Я хмыкаю.

— Мы.

Он на мгновение поджимает губы.

— Ты завоюешь его сердце. Ты заставишь его снять корону.

— А потом ты перережешь ему глотку, — заканчиваю я. — Да. Я поняла твою поэзию в саду.

— Королевству нужен король, который будет действовать.

— Королевству нужна накормленная корона! — огрызаюсь я. — И твое маленькое братоубийство ничего не даст ни мне, ни Дарону, ни кому-либо еще. Это нужно только твоему тщеславию.

— Тщеславию? — выплевывает он. — Я намерен утолить голод проклятия при первой же возможности. Я не мой бесполезный сводный брат, который позволяет королевству гнить заживо из-за своего нытья и мягкосердечия.

Это слово… Сердце.

Он поджимает губы, едва оно слетает с языка, будто осознав, что только что подставил запястье под тот самый нож, который я вручила ему в саду. Почему это так его задело?

Я смотрю ему прямо в глаза и чеканю:

— У него оно хотя бы есть.

— О да, великое сердце! — Смех Вейла звучит зло, этот резкий звук словно царапает стены. — Пощадить одну женщину и бросить целое королевство гнить. Он ублажает свою совесть, пока крысы пируют мертвецами на улицах. Неужели мой брат заставил тебя в это поверить, а? — Губы кривятся, голос сочится ядом. — Он уже начал казаться тебе златокудрым героем?

— Ты все искажаешь.

— Я расставляю все по местам!

От его крика я невольно вздрагиваю. Никогда раньше не слышала, чтобы он так орал…

— Тебе нравится выставлять меня злодеем, Элара, — цедит он, — но в чем именно проявляется моя монструозность, если я единственный, кто готов забрать свое и исправить то, к чему он боится прикоснуться?

В животе все сжимается. Цели Вейла не продиктованы желанием помочь, сочувствием или состраданием. Они питаются жаждой власти и гордыней. И все же… важен ли грех, если он ведет к спасению?

— Я не называла тебя монстром. — И, возможно, он лишь мой личный злодей. — Мне омерзительно то, как ты меня использовал. Твоя ложь, принц Вейл.

Он запрокидывает голову, издавая глухой смешок в потолок, в этом звуке поровну юмора и ненависти. Затем он резко подается вперед.

— Нет… никакого… принца… Вейла, — выдавливает он. Каждое слово звучит так, будто петлю вырывают с корнем. — Я ношу шелка, которые брат всучил мне, чтобы я не позорил его залы. Он разогнал почти всех старых слуг, как только короновал себя. Я — не более чем слух. Но спроси нынешнюю прислугу, почему я здесь и кем прихожусь королю, и увидишь, как они запнутся. — Его голос грубеет, в каждом слове закипает ярость. — Для жрецов я — помарка на полях. Для писцов — строка, которую они пропускают. А для черни? Сегодня — правая рука короля, завтра — посланник. Призрак, который к утру исчезает в какой-нибудь богом забытой башне, куда никто не заглядывает.

— Вейл, я⁠…

— Ты хоть представляешь, каково это, когда тебя растят для короны, Элара? А? — Лицо искажается, губы кривятся в чистой агрессии. — Чтобы в итоге стоять на похоронах отца…ни с чем?!

Я делаю два небольших шага назад. Никогда не видела его таким: напускная непринужденность слетела, обнажив гнев, что вздувает жилы на его шее и висках.

— Я. Никто. — Его голос дрожит от сдерживаемого рычания. — Тень. Сказка. Человек без титула, которому подарили эти гребаные шмотки из милости, чтобы он мог бродить по этим проклятым коридорам без должности. Без цели. Без… — дыхание вырывается с хрипом, — жизни.

Челюсти сжаты, плечи напряжены. Привычный наклон головы исчез, осталась лишь первобытная мужская сила, вложенная в каждый шаг — он идет так, будто вколачивает в пол знание о том, кто здесь хозяин. Он продолжает наступать. Не быстро, не громко.

Просто неумолимо.

— Да, я хочу убить его за то, что он у меня отнял. Да, я хочу перерезать ему глотку. — Носок его сапога останавливается в дюймах от моих босых ног. — Разве это такой уж грех — желать мести, если клинок вернет урожай? Если в колодцах исчезнет привкус железа? Если у могильщиков наступит время, когда они смогут отложить лопату и отдохнуть?

— Как я и сказала, я не ненавижу твою цель, — отвечаю я, и это признание дается мне дорого. — Я ненавижу то, как ты мной манипулировал.

— Так же, как ты манипулируешь им? — Его глаза держат меня в плену. Он медленно склоняет голову, и с каждым градусом его вопрос становится все весомее. — Как ты проложила себе путь в его спальню ложью? Обманула его? — Его смешок обжигает. — И вот она стоит передо мной, сама праведность.

Я до боли стискиваю зубы.

— Не называй меня так.

— Почему? Тебе идет. — Он прислоняется плечом к каминной полке, взгляд становится острее и опускается к моим губам. — Губы моего брата подходят тебе больше? — Эти слова сочатся кислотой. — Скажи мне, он покорил тебя своими весенними страданиями? Своей дрожью, вздохами, стонами и печальными-печальными историями?

Сердце бьется слишком быстро, слишком неистово.

— Перестань.

— О, как он терпел жестокость нашего отца, — издевательски хнычет он. — О, проклятие так тяжело, страдания так⁠…

— Я сказала: хватит.

— Скажи мне, Элара, его боль сделала тебя любовницей, в отличие от моей? Ты вообразила, что я… не страдал? — Он медленно, осторожно поднимает руку и прижимает ладонь к моей щеке, позволяя теплу прикосновения просочиться в кожу. Оно обжигает. — Разве не я прижимал пальцы к фонтанирующему горлу матери и не стоял на коленях рядом с ее дергающимся в судорогах телом? Думаешь, я не звал ее? Не плакал? Не горевал? Думаешь, мне все детство не снились кошмары о том, как отец перерезает ей глотку?

Перед глазами всплывает образ из глубин памяти — отпечаток маленькой ладошки, оставленный ржавчиной на старых досках. Дыхание перехватывает.

Вейл и есть тот мальчик.

Только теперь он вырос. Стал выше, злее, и былая боль исходит от него жаром, спорящим с пламенем у моих ног.

Его большой палец находит контур моего рта, проводит один раз, легко, как дуновение ветерка, а затем впивается в нижнюю губу, заставляя рот приоткрылся.

— Ты целовала его в источнике, а? Мой брат успел попробовать твои губы на вкус?

Он шепчет, будто гнев утих, превратившись в тлеющие угли, но это еще хуже. Я чувствую это кожей — в тяжести его руки, в том, как его палец удерживает мою губу с собственничеством, от которого внизу живота вспыхивает предательская искра.

Я качаю головой.

— Он пытался, — шепчу я, задевая губами его палец. — Я… отступила.

На его челюсти дергается мускул. Он наклоняется, сокращая расстояние до предела. Его дыхание касается моей щеки, затем скулы. Он опускает лицо к изгибу моей шеи, не касаясь, лишь зависая рядом. Жар и едва слышный хрип его дыхания дразнят чувствительную кожу.

— Со мной в библиотеке ты не отступила. — Хриплые слова вибрируют там, где бешено колотится сердце. Он вдыхает мой запах, не таясь, краем нижней губы почти целует сухожилие на шее. — Ты осталась.

Внизу живота разливается мучительное покалывание. Он прав, и я ненавижу его за это. Себя я ненавижу еще сильнее, за то, что мое тело не двигается с места, а между нами искрит напряжение.

— Мы все еще можем довести дело до конца, — выдыхает он, и слова ощущаются теплом на тонкой коже под ухом. Его губы спускаются ниже, медленным, осознанным движением, которое еще не кажется поцелуем, пока не превращается в него — легкое, как прикосновение перышка. — Ты и я.

Его рука скользит со щеки на затылок, пальцы вплетаются в мои волосы, удерживая голову, но не принуждая.

— Ты заставишь его снять корону, а остальное я возьму на себя, — шепчет он, чеканя клятву прямо мне в шею. — Я позабочусь о том, чтобы ты получила то, за чем пришла, Элара. Живого брата, безопасность для матери. — Еще один поцелуй, чуть выше, чуть сильнее. — Вместе.

Кровь приливает к низу живота, обдавая жаром так, как никогда раньше. А вместе с ним приходит раздражение.

— Я тебя ненавижу.

Его губы растягиваются в улыбке.

— Значит, хорошо, что проклятие не обратилось вспять. — Он тихо смеется мне в ухо. — Корона будет довольна, потому что ты кажешься мне весьма… упоительной. Такая практичная, такая циничная. Так привычна к смерти.

Он проводит кончиком языка по мочке уха, вдоль щеки, к самому рту, терпеливо, как вор у замка. Он пробует меня на вкус, медленно, проверяя почву, и когда я не сбегаю, терпение сменяется напором. Его губы накрывают мои, теплые и властные, заявляя права так, что мое дыхание сбивается, замирает и рождается вновь… только чтобы снова оборваться.

Жар нарастает. За ним следует гнев.

Что ж.

Если ему нужна покорная сообщница, я могу ею притвориться. Могу стать податливой в его руках. Пусть принимает это за капитуляцию. Пусть думает, что я марионетка в его спектакле. Это выгодно нам обоим.

И я отвечаю на поцелуй.

На долю секунды он замирает — крошечная заминка, сбой в его наступлении. Затем хватка на моем затылке ужесточается, пальцы грубо впиваются в волосы, и он поворачивает мое лицо, не давая отстраниться ни на дюйм.

Вейл стонет, этот порочный, хриплый звук вибрирует на моих губах. Он углубляет поцелуй, заставляя мир, покои и гаснущий огонь исчезнуть. Остается только влажное, горячее скольжение его языка, который забирает все, что я предлагаю, и требует большего.

Его вторая рука обвивает мою талию, словно железный обруч, притягивая меня к себе так сильно, что я всем телом чувствую неподатливую стену его груди. Под придворным шелком он пугающе тверд: переплетение жестких мышц и предельного напряжения, которое мне еще не доводилось изучать так близко.

Вейл подается бедрами вперед, и я чувствую тяжелое, отчетливое давление сквозь слои одежды. Шок от прямого, физического доказательства того, что я с ним сделала, посылает волну жидкого жара прямо к нутру, вырывая из моего горла тихий, тоскливый стон, который тонет в его поцелуе.

Его тихий смех дрожит на моих губах.

— Никаких отступлений. Со мной — ни на дюйм.

— Не слишком-то радуйся, — удается выдавить мне, но слова звучат как прерывистый вдох, которого я не хотела выдавать.

— О, я и не радуюсь. Просто я сейчас крайне доволен тобой. — Его рука снова приходит в движение, теперь уже нетерпеливо. Он нащупывает плотную ткань моей юбки и задирает ее вверх. — Тем, как ты тянешься к моим рукам. Тем, как твое тело извивается, требуя большего. — Его пальцы касаются обнаженной кожи бедра, оставляя за собой обжигающий след и поднимаясь выше. — Позволь мне тебе угодить.

Когда его пальцы тянутся к самому жару между моих ног, голову наконец пронзает резкая и внезапная белая вспышка, пробивающая марево похоти. Одно дело — позволить поцелуй, чтобы отвлечь монстра, и совсем другое — впустить его в себя вот так.

Я впиваюсь пальцами в шелк на его бицепсах, упираясь и напрягаясь, пытаясь перехватить его руку.

— Нет.

— Нет?

Его рука замедляется, но не отстраняется. Вместо этого он прижимает ладонь плотнее, едва касаясь кончиками пальцев мягких волосков, заставляя все тело содрогаться от волны мурашек.

— Неужели мой брат смог заставить тебя чувствовать нечто подобное? Неужели от его рук ты так же извивалась, умоляя о большем? Неужели от его пальцев ты сгорала вот так? — Он медленно качает головой. — Нет. Он не смог бы. — Его голос переходит в хриплый шепот. — А я могу. Я могу избавить тебя от страха, Элара… — Его большой палец выписывает сводящие с ума, невесомые круги по той чувствительной влаге, которую я пытаюсь скрыть. — Позволь мне избавить тебя от него.

Я не могу. Я должна его остановить. Отдаться ему сейчас значит отдать этому лжецу ту часть себя, которую уже не вернуть, ту часть, о которой нельзя договориться заново.

Однако, когда его палец касается нежной, шелковистой кожи моих половых губ, протест застревает в горле, запутавшись в паутине любопытства и ужасного, предательского желания.

— Вейл…

— Почему же ты не цепенеешь, Элара, а?

Моя нижняя губа дрожит.

Я не знаю.

— Почему не убегаешь? — С медленным, почти благоговейным скольжением, от которого перехватывает дыхание, он проникает пальцем сквозь влажную преграду.

Колени подкашиваются, когда он погружается в мой тесный, горячий жар. Вейл подхватывает меня, прижимая к себе, пальцем заводя сокрушительный в своей нежности ритм. Шок сменяется удовольствием настолько теплым, что мне приходится уткнуться лицом в его шею, чтобы заглушить очередной стон.

— Ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу, — хрипит он мне в самое ухо, в его голосе звучит та же мучительная жажда, что терзает и меня. — Знаешь, страсть к тебе не входила в мои планы. В библиотеке я сдерживался. Убеждал себя, что не могу ставить план под удар, пробуя тебя на вкус. — Он поворачивает кисть, задевая точку, от которой в глазах все плывет, и вдыхает запах моего возбуждения, поднимающийся между нами, словно это чистый кислород. — Теперь же мне больше незачем это скрывать. Напротив…

Я прижимаюсь головой к его плечу, когда он отстраняется и начинает описывать круги вокруг натянутого узла нервов. Его прикосновения сводят с ума, заставляя меня дышать короткими, рваными всхлипами.

Я думала, что управляю моментом. Это не так. Но это не важно…

Я все еще контролирую план.

Да, контролирую.

Его свободная рука соскальзывает с моей талии к ширинке. С металлическим щелчком он расстегивает пряжку, пока пальцы внутри меня продолжают этот разрушающий темп, подталкивая меня к самому пику, окутывая разум туманом. Он возится с пуговицами на брюках.

— Пойдем в постель. Я не причиню тебе боли, — обещает он, и его губы, горячие, влажные и нетерпеливые, движутся вдоль моей челюсти. — Тебе понравится.

Шорох кожи и льна смолкает. Я чувствую его тупой, обжигающий жар, он скользкий и твердый, и он прижимается к голой коже моего бедра.

Именно это ощущение, эта скользкая плоть наконец прорезает дурман, заставляя мои бедра сбиться с бесстыдного ритма. Как бы сильно кровь ни кричала о желании закончить начатое, в живот падает холодный осколок ясности.

Это заходит слишком далеко.

Я шевелюсь, поначалу осторожно, отводя таз от этой угрожающей твердости, даже когда продолжаю ловить удовольствие от его руки.

— Мы не можем.

— Тсс… — утихомиривает он. — Дай мне проверить, совпадет ли реальность с пыткой, которой меня изводило воображение.

Когда он пытается сменить позу, чтобы направить себя ко входу, который он так тщательно подготовил, я плотно сжимаю бедра, зажимая его запястье и преграждая путь.

— Не внутрь.

— Элара… — стонет он, когда влажная головка упирается в мой комочек нервов. — Я хочу, чтобы твой запах оставался на моей коже несколько дней. Хочу чувствовать, как каждая твоя частичка сжимается вокруг меня.

Я не могу дать ему это.

Это единственная крупица достоинства, которая у меня осталась.

— Нет! — отчаянный и хриплый крик вырывается из горла. Я вырываюсь, выскальзывая из его хватки с силой, рожденной безумной паникой.

Далеко уйти мне не удается.

Вейл хватает меня за талию и разворачивает так, что я прижимаюсь грудью к каминной полке. Он обхватывает меня сзади за живот, впечатывая в дубовую панель, а второй рукой снова ныряет между ног. Он находит набухшую, ноющую жемчужину моего желания и отбрасывает всякую нежность.

— С тобой порой так ужасно трудно, — рычит он мне в ухо, обжигая дыханием, а твердый член упирается в складки хлопка на моих ягодицах. Но он не двигается, не пытается войти. — Стой смирно.

Его рука работает с беспощадной, пугающей точностью. Пальцы движутся стремительно: кружат, надавливают, трут чувствительный бугорок до тех пор, пока перед глазами не рассыпаются белые искры. Ощущений слишком много, они слишком быстрые и яркие, ярче всего, что я знала. Я запрокидываю голову, упираясь в его грудь, чувствуя, как в животе затягивается тугая спираль. Напряжение нарастает, превращаясь в отчаянную, ослепляющую нужду.

— Вот так, — шепчет он в мою влажную шею. — Еще немного…

Я уже там. Я стою на краю обрыва, пальцы ног поджаты, тело выгнуто, словно натянутая тетива. Разрядка совсем рядом, в одном ударе сердца, она как крик, готовый сорваться с губ.

И тут его рука исчезает.

Лишившись опоры, я спотыкаюсь. Тело бьется в судорожном, непроизвольном толчке, ища трение, которое только что было, крича от его внезапного, жестокого отсутствия. Я цепляюсь в край камина, чтобы не упасть, колени дрожат так сильно, что стучат друг о друга.

— Что…? — голос превращается в надломленный хрип. Я оборачиваюсь, опираясь на камень, с дикими глазами, тяжело хватая ртом воздух.

Вейл стоит в нескольких футах, заправляя рубашку в брюки. Его лицо спокойно, хотя зрачки расширены, потемнев от нерастраченной похоти. Он смотрит на меня: на багровые пятна на моей груди, на то, как дрожат мои ноги, на унижение, исказившее мое лицо.

И он улыбается. Недобро.

— Если хочешь приберечь это для моего златокудрого братца, — говорит он, и его голос вновь обретает ледяной, гладкий блеск, — что ж, валяй, береги.

Он застегивает ремень.

Щелчок отдается эхом.

— Но если передумаешь, — бросает он, открывая дверь и оглядываясь, — я буду в покоях восточной башни, готов услужить.

Он выходит, и дверь с грохотом захлопывается.

Я снова одна — опустошенная, влажная, с ноющей потребностью настолько острой, что она ощущается как рана.