Глава семнадцатая

Элара



Источник поблескивает вдалеке.

Запах рассола пропитывает воздух задолго до того, как открывается каменный зев: скалистая арка, распахнутая, точно рана, поросшая по краям сухим, ломким кустарником.

Пока король впереди меня пробирается вниз по неровному склону, фонарь его коптит и мигает. Влажное дыхание пещеры не любит пламя, сжимая свет до крошечного огонька и оставляя большую часть полупещеры во тьме.

Совсем как тот сундук в библиотеке.

Пальцы ног непроизвольно поджимаются в сапогах. Кто-то хочет похоронить прошлое, стереть все улики. Но улики чего? Существования старшего наследника? Чего-то иного? И кто это сделал?

Вейл? Он слишком сдержан, слишком тщательно следит за тем, чтобы не выдать лишнего. Но, с другой стороны, и король не блещет откровенностью. А Смерть? Если проклятие — его рук дело, кто сказал, что он до сих пор не охраняет истину, заставляя нас гоняться за тенями и…

— Мисс Элара, — король прорезает поток моих мыслей.

Я моргаю, почти вздрогнув.

В нескольких шагах впереди он стоит у валуна на краю воды, бросая взгляд через плечо.

— Я спросил, устраивает ли тебя это место.

— Вполне, — лунный свет ложится на поверхность заводи дрожащим серебром, вода колышется от каждого вздоха ветра, шепчущего в широком зеве пещеры. — Простите. Я просто… задумалась.

— Опасная привычка, — его тон мягче обычного, в нем слышны нотки иронии. — По крайней мере, для большинства.

— Тогда это чудо, что я не «большинство».

— Определенно нет. — В этих словах чувствуется тепло, которому не место в холодной пещере. Он быстро отворачивается, словно жалея о проявленной мягкости. — Я помню, что вода здесь была приятно теплой.

— В ней сера. — Галька скрежещет под нашими сапогами, когда мы подходим к кромке воды, лижущей белесый камень. — Запах не самый манящий, но завтра ваша кожа будет как новая.

— Превосходит всех моих лекарей и прежних сиделок.

Я закатываю глаза к звездам так, чтобы он это видел. Ложь, и мы оба об этом знаем. Корона исцеляет его быстрее любой мази. И все же ей приходится меньше трудиться теперь, когда он перестал так рьяно истязать себя. Мышцы наливаются силой. Спина выпрямляется.

— Я могу войти здесь, — он присматривает мелководье у валуна, покрытого налетом минералов. Воздух едва слышно гудит. Стоит ему ступить на уступ, как сапог скользит.

— Осторожнее.

Он издает звук, средний между смешком и разочарованным вздохом.

— Я пожалею об этой уступке. — Сначала летит плащ, аккуратно ложась рядом с сапогами, которые он уже скинул, затем его пальцы тянутся к завязкам на горле. — По крайней мере, когда утону.

— Постарайтесь этого не сделать, — бормочу я. — Моя репутация перед мисс Хэмпшир и так висит на волоске.

Рубашка снята, и, несмотря на все попытки изучать стену пещеры, мой взгляд цепляется за него. Он скользит по жгутам сухих мышц, перекатывающихся под бледной кожей, по тонким линиям старых шрамов на ребрах. Когда он расправляет плечи, тени ложатся на его живот, подчеркивая каждую линию, пока они не исчезают в узком провале талии.

Талии, с которой падают брюки.

Дыхание замирает, застревая в горле. Я силой заставляю себя смотреть в землю, на гальку, на что угодно безопасное. Но образ уже выжжен в памяти — кожа, сила и уязвимость, слитые в пугающе мужской силуэт.

— Она теплая, — он входит в воду, пока та не достигает икр, затем бедер, милосердно скрывая белье, облепившее бедра. — Теплее, чем я помнил. Возможно, я… — он поскальзывается, хватаясь рукой за ближайший валун, чтобы удержаться. — Было близко.

Пульс бьет чечетку. Он же утонет, он еще слишком слаб.

Но я стою как вкопанная, скованная паникой, которая не имеет никакого отношения к глубине воды и прямое — к мужчине, стоящему в ней. Слова Вейла преследуют меня. Его дыхание совсем близко. Его нагое тело — еще ближе.

Я пытаюсь унять дрожь от нервов.

На его следующем неуверенном шаге я наконец двигаюсь.

— Подождите.

Команда выходит резкой, и он вздрагивает. Я уже у края, сбрасываю сапоги. Холодная галька впивается в подошвы. Первый плеск воды касается щиколоток, поднимается выше, делая подол платья темным и тяжелым.

— Ты же насквозь промокнешь, — говорит он, приподняв бровь. — Потом простудишься на обратном пути, и мне придется за тобой ухаживать. Возить в кресле по саду. Насильно поить водой.

Его шутка почти вызывает улыбку, но я слишком занята сбором остатков храбрости. Передник падает на камни. Следом туда же отправляется платье — пальцы лишь слегка запинаются на завязках, прежде чем ткань соскальзывает с плеч и ложится лужицей у ног.

Я вхожу в воду в одной нижней сорочке. Вода обвивается вокруг икр, бедер, талии; мокрая ткань тянет вниз, делая каждый вдох обдуманным.

Он опирается на мою руку, а я на его, и мы вместе пробираемся вдоль валуна.

— Вот так, — говорю я, кивая на выступ рядом. — Садитесь.

— Подумать только, были времена, когда я покорял горы, — бормочет он.

Я устраиваюсь позади него, вода доходит мне до груди.

— Вы и сейчас можете, пока продолжаете карабкаться.

— И все же я, кажется, не продвигаюсь вперед. — Он открывает глаза и смотрит на стену пещеры, где влага блестит, как пойманные звезды. — Похоже, я просто… терплю.

Я медлю секунду, выбирая слова.

— Терпеть легче не в одиночку.

Я позволяю словам повиснуть между нами как приманке, ожидая привычного щелчка зубами — его презрения, резкого отпора, который держит меня на расстоянии.

Вместо этого он неподвижен.

Ни лая, ни укуса.

Что-то в нем изменилось. Углы сгладились, словно ярость выгорела в его покоях и оставила после себя человека — слишком израненного, чтобы кричать. А может, дело вовсе не во вспышке гнева…

Сердце екает. Он открывается, потому что хочет этого, или потому что дверь выломали, и у него нет сил ее захлопнуть?

Спустя время он шевелится.

— Так мне и говорили.

Я подсаживаюсь ближе, подтягивая колени в воде.

— Когда мы с братом были маленькими, мы лазили на старую сторожевую башню. Я бы замирала от страха на полпути каждый божий раз, если бы Дарона не было рядом, чтобы указать мне следующий выступ. Он всегда шел первым. Всегда проверял, надежен ли камень. — Я замолкаю, глядя на его тонкий профиль. — Не представляю, каково расти во дворце. Были ли у вас друзья в детстве?

— У принцев редко бывают настоящие друзья, — говорит он. — У королей их еще меньше.

— А как же другие дети? Чтобы играть?

Например, старший брат, который подтолкнул бы его к выступу?

Долгое время он просто наблюдает за поднимающимся от воды паром.

— Был сын конюха, — тихо говорит он, и воспоминание, кажется, смягчает линию его плеч. — И его сводная сестра. Мы прятались на сеновале только для того, чтобы страже пришлось нас искать.

Он замолкает, и пар поглощает призрачную улыбку, коснувшуюся его губ.

— Это закончилось в тот год, когда мне исполнилось пятнадцать.

Мои мысли возвращаются к пометке капеллана: совет держать принца под замком.

— Почему?

— Чтобы подавить мой мятеж против обрядов и традиций, — он проводит рукой по воде, глядя на темные круги. — Каким бы никчемным королем ни называли меня в подворотнях, мой отец бы с ними согласился. Он сам не забывал напоминать мне, что наследник из меня паршивый.

Что-то острое колет под ребрами от этой застарелой боли в его голосе.

— Неужели некому было больше нести это бремя?

— Нет. Некому. — Он издает резкий сухой звук — смех без капли веселья. — Если бы был кто-то другой… Святые, сомневаюсь, что я бы упустил возможность прирезать отца еще тогда. Я был зол. Молод. Не владел собой в полной мере…

Он вздрагивает. Внезапная судорога сводит его плечо, он шипит сквозь зубы.

Я выпрямляюсь.

— Снова боль?

— Это чертово плечо, — выдавливает он. — Мышцу сводит.

— Позвольте мне. — Я протягиваю руку, пальцы зависают над его мокрой кожей.

Он медлит. На секунду в его глазах вспыхивает подозрение — почему она так жаждет прикоснуться? — но боль берет верх. А может, одиночество.

Так или иначе, он кивает.

Я прижимаю ладони к его предплечью и начинаю мягко разминать застывшие от напряжения мышцы.

— Просто защемило.

Дыхание покидает его в медленном, обезоруженном выдохе, когда я нажимаю сильнее. Он откидывается на мои руки, отдаваясь прикосновению.

— Я… не слишком сильно? — спрашиваю я.

— Нет, — хрипит он, его голова склоняется вбок, обнажая линию горла. — Это ощущается… странно.

— Странно?

— Странно, потому что мы не должны быть так близки. — Он заводит руку назад, находя мою ладонь под водой, накрывая мои пальцы своими. — Странно, потому что у меня есть это проклятое желание быть еще ближе.

Он медленно поворачивается в воде, создавая течение, которое прижимает сорочку к моим ногам. Его пальцы поднимаются из воды, скользят по моей руке, следуя к источнику моего прикосновения; теплая и уверенная ладонь ложится на мою щеку.

Синие глаза встречаются с моими, лунный свет смывает последние тени, обнажая их глубину.

— Спасибо.

Его голос низкий, смягченный до неузнаваемости. Нежный. Интимный.

Такой же интимный, как движение его большого пальца по моей скуле. Туда-обратно, медленно разжигая мои нервы, как трут искрой.

— Не за что, — шепчу я, проклиная то, как дрожит мой голос. — Ваше Величество.

Его взгляд опускается к моим губам. Едва заметное движение его губ вторит моему прерывистому дыханию. Он наклоняет голову. Приближается. Замирает в волоске от меня.

Затем он снова поднимает глаза, в них бушует что-то голодное и тоскливое.

— Каэль. Скажи это. Назови меня по имени.

Тяжело сглатываю.

— Каэль.

Имя падает между нами как удар сердца, тепло его дыхания касается моей нижней губы. Расстояние между нашими ртами сокращается, тает. Его палец касается уголка моего рта в немом вопросе, просьбе о том, что он никогда не взял бы силой.

Поцелуй.

Сердце колотит в ребра. Но вместо триумфа острый ледяной шип ужаса пронзает живот.

Я представляю это: его вес, прижимающий меня назад в этот пар, мокрая кожа к мокрой коже, руки там, где им не место. Сама реальность этого обрушивается на меня, смывая весь план и оставляя лишь первобытный страх перед прикосновением, перед тем, чтобы быть взятой.

Его губы опускаются еще ниже.

Пещера давит.

Вода кажется ловушкой. Я вздрагиваю. Это резкий, рефлекторный рывок — я вырываю лицо из его ладони и отшатываюсь назад. Брызги воды с шумом разбивают тишину, разрушая момент.

Он замирает.

Я тяжело дышу, грудь вздымается, спина прижата к холодному шероховатому камню валуна.

— Я… я не могу.

Слова звучат рваным шепотом, но в эхе пещеры они кажутся криком.

Он медленно поднимается, вода стекает по его груди, возбуждение в глазах сменяется замкнутым, хрупким оцепенением.

— Элара?

— Простите. — Мой голос дрожит. Я обхватываю себя руками, пытаясь удержать осколки самообладания. — Это не… я просто не могу.

Я отворачиваюсь, трясущимися руками убирая мокрые волосы с лица, пытаясь успокоиться, пытаясь дышать, пытаясь перестать быть тем жалким комком нервов, в который я внезапно превратилась.

Позади меня расходятся круги по воде.

— Разумеется, — говорит он, но нежность исчезла. Голос звучит плоско, как приговор. — Тебе не за что извиняться передо мной за мое чудовищное состояние.

— Каэль, подождите. — Я резко оборачиваюсь, но его лицо уже закрыто, вся мягкость испарилась. — Дело не в вас. Я не хотела…

Он поднимает руку, обрывая меня.

— Я достаточно понял.

Я открываю рот.

Но ничего путного не выходит.

Язык кажется тяжелым, прилипшим к небу от стыда. Я хочу объяснить. Хочу сказать, что это не отвращение, что дело не в нем, что это паника грызет мои ребра, как голодная крыса.

Но он уже отворачивается, направляясь к берегу тяжелыми, решительными шагами.

Я остаюсь стоять, промокшая и дрожащая, а мои губы беззвучно шепчут извинения, которым больше некуда падать.

Каэль подбирает плащ с камней, подходит ко мне, когда я выбираюсь из воды, и накидывает его мне на плечи. Он бережно запахивает его твердыми руками, даже когда пространство между нами покрывается льдом.

— Нам пора возвращаться, — говорит он голосом, лишенным того тепла, что было мгновения назад. — Пока холод не сковал тебя окончательно.

Я натягиваю сапоги, и мы идем. Шерсть плаща впитывает мою дрожь. Наши шаги эхом отдаются в тишине, и этот звук гложет меня. Я не выдерживаю.

— Я не хотела отталкивать вас, — начинаю я тихим голосом.

Он не замедляет шаг.

— Пожалуйста, замолчи. Я умоляю.

В этих словах нет жестокости.

В них нечто худшее… боль.

— Это не было отвращением, — пробую я снова, отчаянно пытаясь спасти доверие, которое только что разбила. — Я просто…

— Чувствуешь этот запах?

— Что? — я сбита с толку этим странным вопросом. — Соль?

— Груша, — отвечает он уже живее. Не от радости, а от облегчения. От возможности отвлечься. Что угодно, лишь бы не говорить о… нас.

Он сворачивает с тропы к зарослям дикой поросли. За переплетением темных листьев, наполовину скрытая, висит одинокая груша. Сморщенная, деформированная, но неоспоримо целая.

Он срывает ее резким движением, поворачивает в руке, ловя лунный свет на ее боку.

— Странно, — бормочет он. — Я думал, их все вырубили.

— Кто же вырубает фруктовые деревья?

— Моя мать. — Он снова поворачивает плод, проводя пальцем по грубой кожице. — У нее была аллергия. Груши. Розы. Почти все, что цветет. Мне было… одиннадцать, когда она заставила отца уничтожить их все. Может, двенадцать. — Слабая, безрадостная улыбка. — Я и не думал, что они еще могут расти так близко к дворцу.

Аллергия. На цветущие деревья. Розы.

Розы.

В памяти всплывает оранжерея: подрезанные кусты, цепляющиеся за жизнь за стеклом, табличка на камне. С чего бы королю дарить оранжерею, полную роз, Офелии, страдающей от тяжелой аллергии, в честь рождения принца Каэля?

Если только это не было для другой королевы…

Если только это не было в честь рождения другого принца…