Глава шестнадцатая

Элара



— Не надейся на слишком многое. — Вейл идет так, как ходят люди, привыкшие оставаться незамеченными: руки за спиной, шаг неторопливый, ровно та скорость, что выражает полнейшее безразличие. — Писец все еще может отказать нам и доложить королю, и тогда у нас будут проблемы.

— Проблемы, — повторяю я, потому что повторение глупых слов иногда делает их менее пугающими. — Вроде той истерики, которую король закатил несколько дней назад из-за того, что ты там наговорил, чтобы вызвать его ярость? О чем вообще вы спорили?

— Оскорбления — это валюта, которую он тратит на меня не скупясь. — Вейл сворачивает в узкий коридор. — Я упомянул о близлежащем амбаре, где убили стражников и разграбили зерно. Ему не понравилось это слушать. А еще ему не нравится проигрывать мне в шахматы. — Вздох. — Одно наложилось на другое, и он оскорбился.

— И это все, что ты сказал?

— Это все, что он услышал, и больше он слушать не стал, когда перевернул стол.

Дверь библиотеки ждет нас за следующим поворотом. Вейл стучит один раз — не столько просьба войти, сколько простая вежливость. Затем он толкает дверь.

Нас встречает запах бумаги.

И крови. Ее много.

Писец поник над своим пюпитром, прижавшись щекой к полям книги, челюсть его безвольно свисает над залитой красным бумагой. Его перо прочертило последнюю тонкую реку и застыло на полуслове. Тряпица в закоченевшей руке заскорузла⁹ от красных нитей, а в тазу под столом виден засохший багровый всплеск — там, где последний кашель пытался вымыть жизнь из легких, но потерпел неудачу.

— Святые угодники, — шепчу я, подходя к старику и прикладывая два пальца к его горлу, туда, где должен быть пульс, будь он жив. Но он мертв. — Гниль окончательно сожрала его легкие.

Вейл нахмурился на секунду, а затем просто пожал плечами.

— Пойдем.

Я не то чтобы шокирована его отстраненностью, хотя и чувствую себя неуютно.

— Разве мы не должны… сообщить? Позаботиться о том, чтобы его похоронили?

— Здесь многие умирают тихо. Могилы подождут. — Он снимает связку ключей с крючка сбоку пюпитра и держит их так, словно это извинение. — Однако время не ждет, а наше так вообще несется вскачь. Рано или поздно кто-то другой найдет писца. Идем.

Коротким кивком, заставляющим меня двигаться, он направляется к двери за пюпитром. Ключ скользит в замок, жалобно повизгивает, а затем с натужным щелчком поддается. Петли стонут, как усталые колени.

— Офелия, — говорю я, когда мы входим внутрь. Стеллажи подпирают потолок, который, кажется, только и ждет случая рухнуть на нас. — Я хочу почитать о ее коронации. Вообще, я хочу изучить ее жизнь.

Вейл медленно качает головой.

— Мать короля мертва уже много лет. Если это она подала ему идею, то почему его упрямство превратилось в одержимость только сейчас?

— Может, что-то изменилось, — возражаю я. — Всплыли новые подробности. Появился новый кусочек пазла.

Вейл лишь хмыкает, давая понять, что помогает мне не из убеждения, а чтобы я замолчала и была послушной. Что меня вполне устраивает.

Фонари ютятся в высоких нишах, их свет робеет перед сквозняком из окон, которые едва ли пропустят кошку, не говоря уже о яркости. Воздух изнуряюще сладкий — клей, кожа и намек на прокисшее молоко в клейстере.

Вейл движется, ключи в его руке едва звякают. Он подводит меня к шкафу высотой до потолка с латунной табличкой, заляпанной множеством пальцев:«Домашние анналы».

— Если память мне не изменяет, здесь записи более личного характера. Возможно, если ты начнешь…

— Дальше я сама. — Корешок книги, к которой я тянусь, поддается без возражений. Я вытаскиваю ее, кладу на стол и раскрываю на случайной странице. Аккуратные и мелкие чернила смотрят на меня в ответ. — Освети стол.

Вейл снимает ближайший фонарь с крючка. Ставит на стол, где разбросана горсть свитков. Его взгляд задерживается на моем виске; синяк под волосами, должно быть, расцвел уродливым цветом.

— Эта рана вредит соблазнению.

— Переживу. — Я провожу указательным пальцем по строчке в книге. Что-то скучное про несварение желудка. — Зато она принесла мне терзаемого стыдом короля, который пытается загладить вину. У меня чувство, что теперь между нами все будет иначе, и я смогу подобраться к его сердцу.

Губы Вейла не шевелятся, но выражение лица каким-то образом становится заинтересованным.

— О?

— Соляной источник, — поясняю я. — Он согласился пойти со мной.

— Хм. — Молчание Вейла затягивается достаточно, чтобы я приняла его за тихое неодобрение. Затем его голос нарушает тишину, мягкий и намеренный, а такой проскальзывает под кожу прежде, чем уколоть. — Возможно, я ошибался в своем подходе. Святые, может, мне стоило позволить тебе верховодить с самого начала. — Слова звучат как теплое масло на коже, если бы не то, как он добавляет: — Отличная репетиция перед постелью.

Это слово приземляется как пощечина ледяной водой, заставляя мои пальцы дернуться и оторваться от книги.

— Что ты имеешь в виду?

— В источнике вода, Элара. — Он не спешит объяснять. Он прислоняется к столу рядом со мной, медленно, задумчиво подворачивая манжеты. — А вода по своей природе не любит одежду. От нее все липнет, просвечивает. Люди редко входят в нее одетыми. — Его взгляд почти лениво скользит по моему лицу, прежде чем остановиться на горле. — А если Его Величество потеряет равновесие на мокром камне? Что ж, ему понадобится помощь. Твердые руки. Твои руки. — Он делает паузу, давая мне осознать масштаб бедствия. — Представь это — кожа к коже. Его дыхание совсем близко. Его нагое тело еще ближе.

В животе все переворачивается так сильно, будто пол уходит из-под ног. Жар ползет вверх по шее, обжигая за ушами и под воротником. Боже, я об этом не думала. Не совсем. А если он разденется догола? А если… мне придется сделать то же самое?

Дыши. Дыши, черт возьми.

Паника бьет в виски раз, другой. Затем притупляется. Я знала, что это случится. Это часть плана, цена, неизбежная сделка. Просто… не сейчас. Не здесь, не в этих покоях, где слишком много страниц и слишком мало глаз, чтобы их прочесть.

— Заткнись, — огрызаюсь я громче, чем собиралась. Или, может быть, недостаточно громко, судя по тому, как Вейл едва заметно и безжалостно усмехается. — Я разберусь с этим, когда придет время.

— Конечно, — бормочет Вейл, и налет усмешки смягчается до чего-то более тихого, почти жалости. — После стольких лет одиночества ему будет трудно скрыть свои… естественные желания. Его тело…

— Вот кое-что! — Я стучу по странице. — «На третьем часу пятого дня Жатвы», — читаю я вслух, — «леди Офелия стояла с молодым принцем в покоях живописца. Ребенок выказывал нежелание брать ее за руку, хотя художник просил об этом для позирования. Леди Офелия велела ему подождать, затем извлекла из рукава маленькую игрушку — лошадку из самшита¹⁰ с синей нитью в гриве. Принц просиял и согласился на позу, сжав пальцы леди Офелии левой рукой, а лошадку — правой. Живописец отметил ямочки на щеках леди Офелии от улыбки. Сеанс прошел без дальнейших огорчений».

— Офелия души в нем не чаяла. Все старые слуги, что еще остались, знают об этом. — Вейл слегка касается открытой страницы тыльной стороной костяшек, словно указывая, но стараясь не выглядеть непочтительным. — Здесь все об этом. Скучные вещи: любимые супы, платье с кружевом, которое она предпочитала, талант мальчика к числам. Милая домашняя чепуха. Скажи мне, зачем мы здесь снова?

— Любая деталь здесь, которой король отказывается делиться, может быть полезна, — говорю я, переворачивая страницы большим пальцем, нащупывая потертые края. Большинство записей банальны. Рассказ о том, как король однажды сломал руку. Заметка о кашле. — Где же то, что зажгло искру?

— Зажгло искру?

— Где-то должен быть толчок. Что-то, что заставило принца вырасти в короля, решившего разрушить проклятие. — Люди, которые кормят бедняков и заботятся о своих сиделках, не просто просыпаются однажды утром с мыслью уморить королевство голодом. — Если я найду первую мысль, сказавшую «разрушь это», я смогу проследить ее путь к тому, что в нем еще слушает голос разума.

Даже Вейл не спорит с этой логикой, он полусидит-полуприслоняется к столу.

— Допустим, это пригодится, когда придет время… почему ты улыбаешься? Что там такое?

— Слушай. — Я прочищаю горло. — «По просьбе леди Офелии: шахматную доску в учебном покое прикрепить к столу, фигуры утяжелить. Учителю велено стоять в двух шагах, не приближаясь, когда он ставит мат, после чего давать засахаренных пешек¹¹, дабы подсластить нрав». — Смешок вырывается у меня прежде, чем я успеваю его сдержать, и я поворачиваю страницу к Вейлу. — Он так ненавидел проигрывать, что его мать прикрутила игру к мебели болтами.

Он наклоняется и касается полей книги, его теплое дыхание щекочет мою щеку, вызывая трепет во всем теле.

— У королей с шахматным матом непростой договор.

— Может, мне стоит научить его проигрывать с достоинством.

Уголок его рта изгибается в настоящей улыбке, более искренней, чем я когда-либо видела.

— Я бы заплатил, чтобы на это посмотреть.

Его палец задерживается на полях, касаясь моего. Наши глаза встречаются. Мгновение никто из нас не шевелится. Время замедляется. Трепет внутри меня замедляется вместе с ним, превращаясь в чувственную волну жара, которая опускается низко в живот, глубже, чем когда-либо.

Прежде чем это чувство достигнет предела, я выдыхаю его прочь и киваю на стоящую рядом лестницу.

— Может, там мне повезет больше.

Вейл хватается за перекладину, придерживая дерево.

— Осторожнее.

Я пробую первую ступеньку на прочность. Держит.

Лезу по лестнице, приставленной к тяжелой полке, с большей верой, чем позволяют дрожащие колени.

— Высота никогда не была моей сильной стороной.

Он усмехается, глядя на меня снизу вверх.

— Полагаю, именно поэтому ты предпочитаешь зарываться вглубь могил.

— Наверное.

Я поднимаюсь еще на две ступени, подол платья шелестит по икрам. Дыхание фонаря заставляет названия книг сиять. Инвентарные описи. Церковные квитанции. Проповеди.

Скучно. Скучно. Скучно.

Поднимаюсь выше. Лестница протестует ровно в тот момент, когда свет смещается, и корешки книг погружаются в непроглядную тьму.

Я смахиваю паутину, щекочущую ухо.

— Мне нужен свет здесь, наверху.

— Сейчас. — Рука Вейла оставляет перекладину и тянется к…

Хрусть.

Дерево под подошвой превращается в труху.

Гравитация предъявляет свои права, и я падаю. Воздух с резким писком вырывается из легких, библиотека превращается в размытое пятно из полок и теней. Я готовлюсь к удару о пол, но так и не достигаю его.

Я врезаюсь в него.

Это столкновение ребер и паники, мое тело скользит вниз по его жесткому торсу, пока он полностью не принимает мой вес. Его руки мгновенно смыкаются вокруг меня — одна перехватывает ребра, другая жестко обхватывает за талию, а пальцы впиваются в бедро с силой, в которой нет ничего от спасения и все — от обладания.

Я ахаю, вцепившись пальцами в его жилет, сжимая кожу и нити, ожидая, когда помещение перестанет вращаться.

— Боже мой.

— Ты ранена? — Рокот его голоса раздается прямо здесь, в чувствительной ложбинке, где шея встречается с плечом.

Я разжимаю пальцы, чувствуя под ладонью его быстрое, тяжелое дыхание.

— Нет. Нет, я…

Слова умирают в горле, которое внезапно стало слишком тесным.

Я поднимаю взгляд.

Шипение фонаря, бумажная пыль и его запах гвоздики и жара заполняют мои чувства. Он не отпускает, напротив, его хватка становится жестче, прижимая мои бедра вплотную к своим. Его взгляд темный, зрачки расширены, он опускается к моим губам с тем видом голода, который обычно заканчивается гибелью.

Мое дыхание становится прерывистым, застревая где-то в груди. Его дыхание вторит моему — неровный, рваный ритм в унисон.

Его рука двигается первой. Не для того, чтобы отпустить, а чтобы изучить. Большой палец медленно и тяжело ведет по изгибу талии, надавливая на мягкую впадинку сбоку с собственничеством, от которого колени дрожат сильнее, чем от падения.

Моя рука неуверенно ползет вверх по его лацкану, намереваясь оттолкнуть. На полпути она забывает приказ и вместо этого впивается в его рубашку.

— Элара, — выдыхает он, и это звучит как предупреждение, которому он слишком слаб, чтобы внять.

Мы замираем, воздух между нами натягивается как струна. Он наклоняется на долю дюйма, проверяя притяжение. Я не отстраняюсь. Не могу. Мой подбородок вздергивается в немом, роковом приглашении.

И тогда он срывается.

В этом нет ничего робкого. Его горячие, отчаянные, со вкусом тайн губы обрушиваются на мои. Стон вибрирует в его груди под моими ладонями, когда он пожирает мой судорожный вдох. Грубо тянет за губу, заставляя открыться, и вот уже его язык там мимолетным касанием, толчком, глубоким, всепоглощающим, уничтожающим меня притязанием.

Жидкий и тяжелый жар затапливает вены. Я таю в его руках, мое тело выгибается, подстраиваясь под жесткие линии его фигуры, руки скользят вверх, путаясь в черных кудрях на его затылке.

Вейл стонет — низкий, надломленный звук — и притягивает меня еще ближе, пока в мире не остается ничего, кроме давления, трения и вкуса его губ, преследующих мои и ловящих их с…

Он резко вдыхает. Звук острый и неправильный, словно его что-то укололо, дрожь пробегает по всему его телу.

Он отстраняется, руки покидают мое тело, оливковые глаза ищут что-то на полу, чего я никак не могу увидеть.

— Я не должен был… Я не знаю, почему я это сделал. — Сначала слова вырываются со скрежетом, но затем его голос восстанавливается быстрее, чем моя гордость может вынести. Он оправляет измятые рукава — доказательство нашей близости. — Лучше забудь об этом и будь уверена, что это никогда не повторится.

— Верно. — Жар ползет по моей шее, я отступаю от него обратно к своей цели. На книги смотреть легче, чем в уродливую пасть отвержения.

Вспыхивает гнев. На него, на себя.

В основном на себя.

Я не имею права чувствовать себя отвергнутой мужчиной, который мне даже не нужен. Я не имею права тосковать по чужим губам. Что я творю, позволяя желанию зайти так далеко со стюардом, который ведет меня к плахе? Вейл — лишь средство, соучастник моей гибели, не более, а я только что поцеловала его так, будто мне позволено жить.

Дура!

Я накидываю на себя это слово, как мокрый плащ, поворачиваюсь и встаю лицом к полке. Золото на корешке одной из книг извивается в мерцающем свете свечи. «Домашние анналы. Офелия».

— Давай закончим то, за чем пришли. — Я вытаскиваю книгу, раскрываю ее на столе и листаю случайные записи. Сообщение о лихорадке, еще одно. Прогулки. Отметки о менструациях. Бесполезно. Бесполезно. Бесполезно. — Может, ты был прав. Может, здесь нет ничего полезного.

Еще один переворот страницы…

…и заминка.

Страница застряла — она кажется толще там, где уголок был подогнут внутрь. Должно быть, она прилипла к соседней странице на годы, а может и дольше, края слегка склеились от времени и сырости. Я осторожно разъединяю их. Раздается тихий звук бумаги, но голова Вейла все равно вскидывается.

— Здесь что-то есть, — шепчу я, разглаживая хрупкий лист. Почерк жмется к самому корешку, он наполовину выцвел там, где книга была плотно закрыта так долго.

Вейл за моей спиной замирает.

— Скорее всего, перечень молитв или какая-то иная домашняя чепуха.

— Может быть… — я наклоняюсь ближе, щурясь на строки. — Это о ее Коронации. Судя по дате, королю тогда было около… пятнадцати?

Молчание его становится колючим, прежде чем он мягко выдыхает:

— Тогда читай.

После третьего удара колокола Ее Величество королева Офелия выказала волнение, неподобающее обряду. Капеллан призывал к спокойствию, хотя Ее Величество продолжала протестовать.

Очевидцы сообщают, что она ударила одного из сопровождающих по лицу и попыталась бежать от фонтана, в процессе чего разорвала платье и рассекла лоб о камни мостовой. Речь ее после того стала бессвязной — плач перемежался со смехом. Капеллан счел ее охваченной истерией, в то время как Ее Величество королева Офелия обвиняла Его Величество короля в том, что он «зарезал последнюю королеву в королевских покоях» и «заставил своего сына, принца, смотреть на это».

Когда Его Величество извлек клинок, Ее Величество пала на колени перед помостом, умоляя увести принца Каэля, выкрикивая, что не даст пролить свою кровь у него на глазах.

Охваченный отчаянием принц сорвался с помоста и попытался пробиться к матери. Двое стражников были направлены удержать его и получили ранения в ходе борьбы. Когда его не удалось усмирить, явилась Смерть в своем божественном обличье. Его прикосновение успокоило принца, который тут же упал без чувств и пребывал в безмолвии, пока четверо дополнительных стражников не унесли его по королевскому приказу.

Крики Ее Величества стихли лишь после того, как капеллан завершил помазание. Обряд был окончен под церковным надзором. Чаша принята.

Пометка на полях.

Я советовал Его Величеству держать принца под замком. Ради его безопасности и выживания покои наследника были очищены от лишних предметов, но на окна следует установить решетки.

Капеллан С.

Я перечитываю слова снова.

И еще раз.

Чернила выглядят ровными, размеренными, написанными рукой, не затронутой описанным хаосом. Но смысл под ними начинает глухо и ужасно пульсировать.

— «Зарезал последнюю королеву в королевских покоях». Вторая королева. Кровавое пятно под ковром. — Я сглатываю. — Она сказала, что король Меррик заставил своего сына смотреть. Принца. — Фраза грызет меня, как дворцовая крыса. — Зачем обвинять его в том, что он заставил Каэля смотреть на смерть прежней королевы, когда…

Мысль замирает на полуслове. Здесь что-то не так…

— Когда что? — спрашивает Вейл.

— Когда Каэль еще даже не родился. — Мои глаза возвращаются к записи. «Зарезал последнюю королеву в королевских покоях и заставил своего сына, принца, смотреть». — Был ли у короля Меррика другой сын до Каэля? Старший наследник?

Вейл хмыкает.

— Нет.

Те далекие, тихие и неразборчивые шепоты снова отдаются в черепе.

— Но зачем ей тогда говорить нечто подобное?

Рука Вейла ложится на стол рядом со мной, он склоняется над страницей.

— Истерия, — говорит он ровно и уверенно. — Ты сама видишь это здесь. Капеллан писал о бреде. Она била слуг, расшибла лоб, вероятно, получила сотрясение. Ее слова были бессмыслицей.

Я хочу согласиться, и боже, я почти соглашаюсь. Но мысль не умирает в зачатке. Она тлеет, тихая и упрямая, как отказывающееся гнить полузарытое семя.

— А что, если нет?

Губы Вейла изгибаются в вежливой, но твердой улыбке.

— Если бы существовал старший наследник, я бы об этом знал.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Ты служишь стюардом всего три года.

— Ее паника обрела случайные слова, Элара, только и всего. Больше здесь ни о каком другом сыне не упоминается. Как и нигде больше.

Логика Вейла безупречна, как свежий шов. И все же…

— Ладно, — говорю я. — Тогда давай это проверим.

Он наклоняет голову.

— Проверим что?

— Что другого наследника не было. Если Офелия бредила, то в анналах второй королевы не должно быть упоминаний о родах или ребенке, верно? Как ее звали?

Вейл смотрит на меня так, будто я сошла с ума, но в конце концов говорит:

— Королева Маэрин.

Я направляюсь к следующему ряду, глазами сканируя мерцающие корешки. Полки сужаются вокруг меня, запах пыли и старины поглощает все звуки, кроме моего дыхания. Латунные таблички мелькают мимо — гроссбухи, налоговые записи, описи — пока под столом не обнаруживается низкий сундук с выцветшей надписью: «Домашние анналы. Маэрин».

Я опускаюсь на корточки, пульс стучит в кончиках пальцев, когда я тянусь к защелке.

— Это всего на минуту.

Вейл не подходит ближе, но я чувствую его тень спиной.

— У нас заканчивается время, Элара.

— Я быстро. — Замок щелкает. Петли взвизгивают. Пыль взлетает облаком, а затем расходится, как занавес.

В сундуке порядок.

Идеальный порядок.

Потому что он пуст. Лишь пыль сохранила очертания отсутствующих книг, которые недавно отсюда забрали. Едва заметный след, где чей-то палец скользнул по дну, и это единственное, что осталось.

Вейл заглядывает внутрь и издает тихий, понимающий звук.

— Будь я подозрительным человеком, — говорит он легко, — я бы сказал, что кто-то позаботился о том, чтобы эти записи тебя не побеспокоили.

Перевод выполнен для канала «Клитература» и одноименного сообщества ВКонтакте.