Глава шестая

Элара



Серое платье, которое мне выдали, больше походит на саван.

Тихая девушка принесла его еще до рассвета, шаль закрывала половину ее лица, скрывая сыпь красных волдырей на щеке. Она не проронила ни слова. Просто положила сложенную серую ткань на мою койку, коротко присела в поклоне и скрылась, оставив в воздухе едкий запах щелока.

Я натянула платье. Оно чистое, и от этого здесь, в месте, которое источает гниль с тем же рвением, что и городские бордели, становится совсем не по себе. Подол перешивали и отпускали снова и снова. Завязки фартука дважды оборачиваются вокруг талии. Я убираю волосы в простой пучок, и уходит целая вечность, прежде чем он начинает выглядеть пристойно.

Стук в дверь.

— Девочка.

Мисс Хэмпшир.

Я открываю дверь.

Она смерила меня долгим взглядом. От нее слабо пахнет уксусом и той мертвечиной, которую уксус скрыть не в силах.

— Ты готова, дитя?

Я киваю.

Еще мгновение она изучает меня, но в конце концов тоже кивает.

— Иди за мной.

Она не столько обращается ко мне, сколько бросает слова в пустоту коридора, увлекая меня вглубь дворца. Теперь это уже не здание, а просто болезнь, у которой есть комнаты.

Камыш на полу вдоль стен буреет и гниет. Под оконными щелями расставлены чаши с чем-то едким — жалкая попытка очистить воздух. С гобеленов на бесполезных святых взирают нимбы плесени. Мимо проскальзывает мальчишка с фонарем, его левый глаз затянут белесой пеленой.

Мисс Хэмпшир идет так, будто напрочь забыла, каково это — стоять на месте. Когда она говорит, то постукивает изувеченной рукой по другой, и эти обрубки пальцев работают словно метроном.

— Пойдешь, когда позовут, и уйдешь, когда велят. — Тук. — Никакого лишнего шума. Не смей разговаривать сама с собой. — Тук. — Никаких цветов. Никогда не открывай шторы, — она бросает на меня быстрый взгляд, проверяя, усвоила ли я урок. Тук. — И следи за тем, с кем болтаешь. Дорогое сукно еще не означает чистых намерений.

Возможно, она намекает на Вейла, так что я киваю, но без того рвения, которое выдало бы сообщницу.

— Да, мисс Хэмпшир.

— Чаще всего наш король отказывается от еды, — она выдает это как факт, а не как вопиющее безумие. — Если так случится, доложи служанкам, чтобы они распорядились отправить обед в ближайший приют. Такова его воля.

Ковровая дорожка цепляет мой носок, будто спрашивая, не ослышалась ли я. Ноги сами замедляют ход. Серьезно? Я шла сюда, готовая ненавидеть обжору с жирными губами и крошками в бороде, пока город обгладывает кости. А вместо этого недоеденные обеды уходят голодным сиротам? Правда?

— Живее, — понукает мисс Хэмпшир, подталкивая меня в локоть своей культей прежде, чем я успеваю обдумать услышанное.

Мы проходим мимо каморок слуг, где в горшках плещется то, что уже не лезет в миски. Где мужчины с повязками на лицах сидят и смотрят в стены.

Гаттер-лейн. Потная аллея⁶.

Все это здесь.

Только с камнем вместо грязи.

Мы сворачиваем в коридор, где еще холоднее, а свет словно боится стен. Справа возвышаются двойные двери: высокие, изящные, с потускневшими от долгого бездействия латунными ручками. Мисс Хэмпшир даже не смотрит в их сторону.

— Масла, — она кивает на узкий стол, прибитый к стене под поникшим знаменем. В ряд стоят бутылочки из темного стекла, к горлышку каждой привязан лоскут пергамента. Почерк аккуратный, но какой-то усталый.

— Камфора, когда у него ноют суставы, — отчеканивает она. — Мирра для… ну, ты наверняка знаешь, для чего нужна мирра.

— Чтобы остановить гниение, — отвечаю я, хотя на языке вертелось: «чтобы делать вид, будто мы можем его остановить».

Мисс Хэмпшир довольно улыбается, обнажая отсутствие половины зубов, оставшиеся уже позеленели, ожидая той же участи.

— И еще сосновая смола…

— Сосновая смола? — я насторожилась. — Разве ее не используют только для того, чтобы стягивать рваные раны?

— Великолепно! — она слишком уж поспешно кивает. — Девушка, писавшая твою рекомендацию, не соврала: ты и правда знаешь свое дело.

Должно быть, это очередная ложь Вейла, чтобы пристроить меня сюда. Становится ясно, что я не единственная его подельница в этих стенах.

— Как любезно с ее стороны.

— Читай этикетки, — обрубком пальца она указывает на конец ряда. — Никакого экстракта роз. Он ненавидит этот запах.

Она останавливается у низкой двери, обитой железом, краска на которой вздулась пузырями от пожара, который так и не разгорелся.

— Тебе, разумеется, рассказали о… — она поворачивается и снова осматривает меня, будто за время пути по коридору у меня могли вырасти новые конечности. — Об… исцеляющей силе Короны?

Видимо, это и есть та часть про «здоровье», о которой упоминал Вейл.

— Да, мисс Хэмпшир.

— Наказание за сплетни о королевской семье, за разглашение того, что происходит в этих стенах — смерть под плетьми. Убьют и тебя, и всех твоих родственников, и каждого, кого ты успеешь заразить своими речами. Так было всегда, — она приподнимает бровь, и гнойник над ней натягивается до белизны. — Понимаешь?

— Я понимаю, — говорю я, но под ее взглядом вынуждена добавить: — Совершенно.

Она удовлетворенно хмыкает и наклоняется ближе.

— Простому люду ни к чему знать природу королевских недугов. Чернь только и умеет, что сочинять песни да молитвы, вмешиваясь в то, что им не под силу исправить.

Она открывает дверь и жестом приглашает меня войти.

Покои за дверью совсем не кажутся величественными.

Ни капли.

Длинный зал, разделенный на тесные закутки ширмами и панелями. Окна завешены слоями ткани, которая когда-то претендовала на белизну, но сдалась. Пахнет так, будто труп дважды разогрели на солнце. Короткие и широкие свечи расставлены кучками: их дым стелется низко и затухает прежде, чем успевает превратиться в копоть.

И он.

Сначала я вижу лишь силуэт. Мужчина на низкой кушетке за двумя ширмами — резной деревянной и марлевой. Зачем? Он не может болеть гнилью. Не король. Не с этой короной.

Мисс Хэмпшир проходит вперед и кланяется, не в пол, а лишь головой.

— Ваше Величество. Прибыла новая сиделка.

Он шевелится.

Голос звучит глухо, хрипло, будто старые жернова на мельнице.

— Прочь ее.

В его словах нет жестокости, только безмерная усталость.

— Ваше Величество, — мисс Хэмпшир откашливается и добавляет мягче: — она проделала долгий путь. И у нее лучшие рекомендации.

— Я приму ее, — спустя время отзывается он. — А потом прочь.

Мисс Хэмпшир, не оборачиваясь, делает мне знак рукой.

Я выхожу вперед.

От марли несет гноем, а узор из тюльпанов расплывается перед глазами, когда я подхожу почти вплотную. Я останавливаюсь там, где велит край ширмы, и склоняю голову.

— Ваше Величество, — мой голос звучит ровно и низко. Никакой приторности. Я репетировала это все утро.

Между нами повисает тишина, а потом он говорит:

— Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза…

…и сердце уходит в пятки.

Я видела гниль. Видела людей, захлебывающихся собственными легкими, съеденных изнутри женщин, мальчишек, чьи лица наполовину истлели, обнажив кости в жутком подобии улыбки.

Но я никогда не видела такого. Не у живого человека.

Вздрогнув, я подавляю рвотный позыв.

Лицо короля — это карта битв, в которых нет победителей. Целые провинции его плоти сшиты в границы, а затем разорваны вновь. Корона сидит на голове тусклым обручем, и там, где металл касается кожи, плоть кажется неестественно розовой и нежной, будто она вечно пытается затянуться вокруг золота, но каждый раз умирает заново. Светлые волосы растут клочьями, обрываясь там, где начинаются корки нагноившихся ран. Его подстригли коротко, и не ради моды, а из милосердия. Когда-то синие глаза едва видны за пленкой слизи.

К горлу подступает жгучая желчь. Да, я видела гниль.

Но мне никогда не предлагали ее соблазнить!

Король приподнимает руку, стараясь не тревожить больное плечо, костяшки его пальцев вздулись, два ногтя почернели.

— Ближе.

Меня тошнит. Больше всего на свете я хочу придушить Вейла за то, что заманил меня в объятия трупа. Этот человек одарит меня личинками при первом же поцелуе!

На миг вспыхивает бешеное желание развернуться и бежать. Но я вжимаю пятки в пол и восстанавливаю дыхание так, как учил этот мерзавец. Если правильно подать, Дарон умрет со смеху над этой историей.

А я твердо намерена ему ее рассказать.

— Ближе, — повторяет король. Я делаю шаг, удерживая на лице то самое выражение, которому учила мама: так смотрят на гостей с дурными вестями, когда им нужна стена, на которую можно опереться. Он беспристрастно, расчетливо изучает меня блеклым взглядом. — Имя?

— Элара.

— Зачем ты здесь?

Это не просто вопрос, и мы оба это понимаем. Что дальше? Может, он подозревает своего помощника и ждет, когда я сдамся? Или не подозревает, а просто стирает всех в порошок, пока его не оставят гнить в одиночестве?

— Потому что мисс Хэмпшир обещала мне горячую еду, крышу над головой и монету, — я вдыхаю его зловоние, даже не поморщившись, и иду к столу с кувшином. — И потому что ваш голос звучит так, будто вы жуете щебень.

Я наливаю воду. Ставлю графин с беспардонным стуком. Оборачиваюсь и протягиваю ему кубок.

— Нет, — слово падает резко, как монета на камень. — Уходи.

— Сразу после того, как выпьете это, — я протягиваю руку к кушетке, не отводя взгляда от его пораженных гнилью глаз. — И это только начало. Корки на вашей голове… их нужно размочить, чтобы очистить раны.

— Я не нуждаюсь в уходе. — Его спокойные, как перед бурей, глаза косятся на кубок и возвращаются ко мне. — Ты пришла напрасно.

— Мне обещали миску еды, постель и деньги за ваше здоровье, — говорю я голосом могильщика, который привезла с собой из дома. — Если вы испустите дух, виноватой сделают меня. Так что извольте выздоравливать, и делайте это как положено.

Он издает короткий звук — скорее удивление, чем смех.

— А ты остра на язык, девчонка из канавы.

— А вы не дурак выпить, — я снова подвигаю кубок, наклоняясь совсем близко к сыпи на его шее, которая уходит под источающую жар марлю. — Если вам нужны сладкие речи, не стоило пугать тех, кто был до меня. От меня вы услышите только горькую правду.

— Правду, — он поднимает руку, но не за кубком, а к повязке на ключице. — Если ты так настаиваешь на правде, испей ее до дна.

Он не рвет рубаху, а расстегивает пуговицы. Снимает марлю с осторожностью человека, складывающего знамя. Ткань поддается. Блестит влага. Рана под ней зияет сырым мясом, усыпанным воспаленными гнойниками.

Это проверка.

Он ждет, что я вздрогну, отведу взгляд или попячусь к двери. Он стал знатоком чужого отвращения, и я для него — лишь очередная величина.

Я просто киваю.

— Займусь этим сразу после воды.

Он берет тонкий стальной ланцет с низкого стола и прижимает острие к самому вздутому белому гнойнику. Он смотрит мне в глаза, надавливая. Кожа рвется. Проступает желто-белая капля с розовой прожилкой. Она наливается, тяжелеет и лопается, извергая поток гноя, кишащий личинками. Он ловко ловит их ладонью. Собирает. И бросает в кубок.

— Я сказал… — он не мигает. — Вон!

Движение руки резкое, без предупреждения.

Удар наотмашь по краю кубка.

Вода взмывает в воздух, розовея на лету от примеси гноя. Кубок бьет меня по пальцам. Теплая, кислая, с железным привкусом влага заливает мне лицо и попадает в открытый рот. Личинка влетает в горло, как комок риса.

Всхлип отвращения вырывается помимо воли, я захлебываюсь кашлем. Руки глупо хлопают по лицу; одна личинка прилипла к нижней губе, другая заползает в ноздрю.

Прежде чем я успеваю приказать ногам стоять, они сами разворачивают меня. Я бегу — нет, лечу — мимо ширм. Мимо занавесок. Мимо мисс Хэмпшир, которая прижимает обрубки пальцев ко лбу, пока я выскакиваю в коридор.

Воняет уксусом. Камень истекает потом.

Я скребу ногтями по щекам, стряхивая и стряхивая эту гадость. Прочь! Прочь с меня! Когда мне кажется, что личинок не осталось, еще одна вываливается из складки одежды прямо на дверную защелку покоев.

Я толкаю.

Покои всасывают меня внутрь.

Захлопываю дверь.

Вода. Таз. Я опрокидываю кувшин так быстро, что край бьется о чашу. Скребу лицо тряпкой до боли, пока глаза не застилают слезы.

Сзади что-то шуршит.

— Продержалась дольше предыдущей. Неплохо, — доносятся из-за спины слова. Знакомое высокомерие в голосе этого ублюдка заставляет кожу гореть от ярости. — Кстати, как тебе спальня?