Глава седьмая

Элара



Я резко оборачиваюсь, и у меня перехватывает дыхание: Вейл по-хозяйски растянулся на кровати. Я тычу в сторону двери пальцем, жалея, что это не нож.

— Проваливай!

Он закладывает руки за голову и скрещивает лодыжки — явно наслаждается тем, как уютно устроился на руинах моей выдержки.

— Ну и что он сделал? О чем вы говорили?

— Что он сделал?! — я смахиваю с подбородка, кажется, последнее присосавшееся существо. — Он окрестил меня ливнем из опарышей, которых выковырял из собственной гниющей груди!

Вейл изучает мое лицо так, как мужчины разглядывают оттенки пряжи. Скучающе.

— А-а…

— Он гниет заживо, Вейл! — кричу я. — И он подонок. Впрочем, подонок лишь наполовину, по сравнению с тобой, раз ты ни о чем таком не обмолвился!

Он пожимает плечами с бесящим спокойствием.

— Я сказал достаточно.

Я топаю к нему.

— Я не подписывалась на то, чтобы завоевывать сердце человека, который разлагается быстрее, чем успевает забывать о манерах!

— Разве хоть одна история о спасении королевства была простой? — мягко спрашивает он, склонив голову, будто только что проснулся после дремы под деревом и теперь с интересом меня разглядывает. — Я выбрал тебя именно потому, что это трудно.

— О, вот мы и запели эту песню, — мой смех звучит отчаянно и куда выше, чем обычно. — Ты пришел к моим дверям не потому, что я красавица или храбрая, и уж точно не из-за моего ума. Нет, ты пришел, потому что я дочь могильщика. Потому что я привычна к гнили, и ты подумал: «Идеально, она создана для того, чтобы целовать труп, который еще помнит, как разговаривать».

Он садится, спуская ноги с кровати, чтобы раздавить опарыша, который не успел уползти.

— Одних поцелуев будет мало, Элара.

В животе неприятно колет.

— Прошу прощения?

— Очевидно, должна состояться свадьба, — говорит он. — А за ней — надлежащая брачная ночь.

Картинка возникает сама собой: мое тело под телом короля, влажная марля, прилипшая к соску, гной, стекающий по шее. Что-то подступает к горлу так быстро, что я чувствую вкус железа; от кислой слюны, скопившейся под языком, меня едва не выворачивает.

Желудок скручивает, но не только от отвращения.

— С… с ним?

— А как еще женщина становится женой? Королевой? — он выгибает бровь. — Ты ведь знаешь, как появляются наследники? Нам нужно, чтобы ты принесла свою жертву как можно скорее. Следующая королева Каэля сможет сама побеспокоиться о продолжении рода, когда он немного попрактикуется на тебе.

Я бью прежде, чем успеваю подумать, — пинаю Вейла в сапог с такой силой, что он заваливается набок.

— Мог бы начать с этого!

Он выпрямляется и поправляет белый шейный платок, будто лишняя складка — его главная забота в жизни.

— Прикосновения к тем местам, где его кожа еще кажется человеческой, сотворят чудеса, учитывая, как долго он лишал себя этого. Просто не приближайся ртом туда, где гниль пахнет хуже всего.

— Ты отвратителен, — выплевываю я со всей яростью, на которую способен мой голос.

— Я практичен, — он принимает мою вспышку как волну, которая просто разбивается о него и стекает прочь. — И я пытаюсь спасти твоего брата.

— Не притворяйся, будто тебе есть дело до моего брата.

— Мне-то нет, а вот гнили очень даже, — он встает, и в этой маленькой комнате становится так тесно, что стены кажутся соучастниками. — Каждую минуту, что ты споришь со мной об обстоятельствах, в которых нет моей вины, гниль поднимается еще на дюйм⁷ по его пальцам.

Его слова падают, как камень в отцовское ведро — тяжело, с хлюпаньем, утопая в кровавой правде. Я глубоко вдыхаю, и жар гнева сменяется чем-то менее едким. Этот ублюдок прав. И если выбирать между похоронами Дарона и постелью с живым трупом?

Что ж, я выбираю второе.

— Я знаю, — медленно говорю я, заставляя дыхание и сердце успокоиться. — Просто…

Вейл выгибает бровь.

— Если тебя пугает возможность забеременеть…

— У меня не было крови уже год, а то и дольше. — Трудно выносить ребенка, когда в тебе самой не хватает крови, так что об этом я не беспокоюсь. — Дело в том… — в моем голосе звучит дрожь, и мне хочется, чтобы это все еще была злость, а не нервы. Не предчувствие беды. Не старый, чистый, праведный страх. — Единственные мужчины, которых я касалась, были уже холодными.

Он вскидывает взгляд, в котором вспыхивает любопытство.

— Ты… — Пауза. — Девственница?

Я прижимаю ладони к юбке. Изучаю глазами что угодно, только не его. Я не отвечаю. Не говорю, что так уж вышло, а чем дольше этого не случалось, тем страшнее представлялось в голове.

Он все равно читает это по лицу.

— Перейдем этот брод, когда настанет время, — говорит он, отступая на крошечный шаг, будто давая мне вздохнуть. — Не раньше. А пока не дай ему себя запугать. Оставайся на месте. Стань к нему ближе.

— Но он омерзителен, — голос дрожит, превращаясь в конце фразы в жалобное хныканье. — Он… чудовище.

— Он не чудовище, — в голосе Вейла проскальзывает едва заметная дрожь, которая удивляет меня больше, чем то, как его обычное хладнокровие дает ей место. — Он человек, гниющий заживо, который все еще пытается снять проклятие, хоть и неуклюже, да и глупо. Он эгоистичен, но он умирает от желания близости.

— Близости, — я пробую это слово на вкус, как нечто горькое. — Он мерзок.

— Прости за прямоту, но и от тебя не так уж… веет… — он описывает в воздухе изящные круги рукой, оливковыми глазами подыскивая подходящее слово, — очарованием.

— Замолчи, — я меряю помещение шагами, потому что иначе снова сорвусь, а это никому не поможет. — Он устроил мне проверку, и я… я провалилась. Сбежала.

— В свои покои, а не из замка, — он поднимает палец. — Это разные вещи.

Обхватив себя руками, я вздыхаю. Каштановая прядь щекочет шею — должно быть, выбилась из растрепанного узла.

— Что теперь?

Прищурившись, он долго меня изучает.

— Умойся, переоденься и возвращайся, чтобы начать все сначала. Поменьше опарышей, побольше успеха.

— Будто мисс Хэмпшир уже не готовит мой расчет, чтобы выставить меня вон без рекомендательного письма. Он попытался прогнать меня в ту же секунду, как я вошла.

— А между тем он еще ни разу не увольнял ни сиделок, ни горничных, ни лекарей, — он скрещивает руки на груди, отчего серебристо-синяя парча жилета натягивается. — Как думаешь, почему?

— Потому что ему и не нужно. — Разве это не очевидно? — Он прекрасно знает, что они и сами разбегутся.

Он замолчал и втянул верхнюю губу, прикусив ее, а затем выпустил с негромким звуком.

— Представь, каким шоком для него станет… та единственная женщина, которая осталась.

Это заставляет меня на секунду замереть.

— А когда он начнет играть в мясника и кромсать себя?

— Тогда ты будешь смотреть на него с энтузиазмом ленивца, — говорит Вейл. — А еще лучше, помоги ему направить скальпель. Твое непоколебимое прикосновение станет для него чудом.

— Я не хочу его касаться, — шепчу я скорее себе, чем ему, прекрасно понимая, что мои желания мало что значат. Другого пути нет, по крайней мере, если я хочу, чтобы моя семья жила…

Вейл поворачивается к окну и со вздохом прислоняется лбом к стеклу.

— Поверь, я знаю, как это трудно… смотреть на нечто столь отталкивающее и все же находить в нем красоту.

Я вижу, как его взгляд теряется за стеклом, где-то вдали.

— Говоришь по опыту?

Он потерял мать? Жену? Любовницу?

Мне не должно быть дела до этого. Но, возможно, в этот момент, в порыве чистого отчаяния, я ищу крупицы мужества в самых нелепых местах.

— Если не считать его эгоизма в вопросах проклятия, — говорит Вейл, так и не ответив на мой вопрос, — он не злой человек, Элара.

Медленно кивнув, я разжимаю объятия и провожу ладонями по лицу. Кажется… кажется, я это понимаю. У короля скверный нрав и вспыльчивый характер, да, но в нем ведь есть и проблески доброты?

— Он морит себя голодом. — Ведь как бы сильно он ни хотел есть, умереть от голода не может. — Похоже, уличные слухи не врали. Он отдает еду беднякам.

— Как я и сказал, он не злой.

— Но все равно глупец.

Пытается перехитрить Смерть вместо того, чтобы принести невесту в жертву и покончить с этим. Никто не становится таким заносчивым сам по себе. Кто же внушил ему эту идею?

— Он явно болен гнилью, но его раны выглядят… странно, — говорю я. — Корона исцеляет их?

— Только для того, чтобы мор вскрыл их снова, — Вейл кивает. — Бесконечные страдания. И никакой смерти.

— Все короли рано или поздно умирают, — замечаю я. — И тогда проклятие передается по наследству, я полагаю? Как?

— Эти обстоятельства к нашему делу не относятся, — он откашливается. — Пока он по праву носит корону, его нельзя убить. Пока песок в его часах не иссякнет. А если бы он бросил эти глупости и насытил проклятие, то прожил бы еще много лет. В конце концов, он еще молод.

— Он не выглядит молодым, — с этой его осанкой подагрического священника. — Он кажется древним.

— Двадцать девять лет. Вряд ли это старость.

— Двадцать девять, — повторяю я, наполовину с недоверием, наполовину с трепетом. — Тебе следовало рассказать мне все это раньше, чтобы я хотя бы знала.

Вейл снова привычно пожимает плечами и отворачивается к окну.

— Ты и так опасалась одного только проклятия. Я не мог рисковать и отпугнуть тебя, делая задачу еще менее привлекательной, чем она была.

— Ясно.

Я вдыхаю, беру себя в руки и иду к маленькому зеркалу на стене. Замечательно. За время этого хаоса волосы выбились из узла и висят вокруг лица безжизненными неровными прядями. Я вынимаю остальные шпильки, отказываясь выглядеть побежденной, когда снова выйду туда.

Только эта проклятая копна не желает слушаться. Пряди выскальзывают из пальцев, путаются в гребне и топорщатся там, где я хочу их пригладить. Я пробую снова. И снова. Но беспорядок только растет.

Позади меня Вейл наблюдает за процессом, скрестив руки. Веселье смягчает резкую линию его челюсти.

— Ты делаешь только хуже.

— Я в курсе, — я втыкаю гребень в очередной колтун. — Мертвецам было плевать, как я выгляжу. А теперь волосы не слушаются. Упрямые.

— В хозяйку, — бормочет он, а затем, после паузы, спрашивает: — Можно мне?

Я смотрю на него через зеркало.

— Что, думаешь, справишься лучше?

Уголок его рта дергается.

— Возможно. Ты явно не создана для суеты перед зеркалом.

Я знаю, что это шутка, но она задевает что-то маленькое и предательское внутри.

— Явно?

Он поднимает руку в притворном жесте капитуляции, на губах играет подобие улыбки.

— Неудачный выбор слов. Я сказал это по-доброму.

Мне следовало бы отказаться из одной только гордости, но гордость не удержит эти чертовы волосы.

— Ладно, — бормочу я. — Только быстро.

Он встает сзади, в зеркале его отражение так близко, что я вижу слабый пульс на шее. Его пальцы скользят сквозь мои волосы, медленно и уверенно разделяя пряди на три равные части. Зубья гребня мягко проходятся по коже головы, посылая по шее легкие искры. Это кажется слишком интимным и в то же время странно успокаивает.

— Ты уже делал это раньше, — говорю я, стараясь звучать равнодушно, хотя голос выходит мягче, чем хотелось бы. — Сестры? Жена?

— Ни сестер, ни жены, — отвечает он бесстрастным тоном. — Просто… наблюдательность. — Закончив, он перевязывает конец косы черной лентой со столика и перекидывает ее мне через плечо. — Вот. Вполне пристойно.

Я поворачиваюсь к зеркалу, касаясь пальцами аккуратного плетения.

— Ты явно упустил свое призвание дамского угодника.

— А ты ничуть не промахнулась с призванием могильщицы, — говорит он, отступая. — Голодна?

— Да, — я указываю на дверь, отчаянно желая унять странный жар под кожей. — Жажду, чтобы ты ушел.

Он склоняет голову в легком поклоне.

— Как угодно.

Я выдыхаю, когда за ним опускается засов. Стою еще мгновение, глядя на свое отражение, на косу, слишком аккуратную, чтобы быть моей. Затем расправляю плечи. Как только соберусь с духом, я вернусь к королю.

На этот раз я не провалюсь.

Я никогда не боялась трупов.

Не начну и с этим.