Глава пятая

Элара



Карета ждет там, где восточный мост прогибается над рекой. Этот обломок прошлого едва помнит времена, когда был красив. Позолоченная отделка? Потускнела от непогоды. Резные драконы вдоль рамы? Изъедены временем и теперь похожи на беззубых ящериц. Герб на двери исцарапан в кашу, будто город приставил нож к собственной гордости и продолжал резать, даже когда потекла кровь.

Я стою, положив руку на защелку, и оглядываюсь.

Наш дом вдали кажется совсем крошечным, как зверек, что сжимается перед хищником. Матушки в дверях нет. Нет, она стоит у плиты и делает вид, будто я не объявляла о своем уходе на работу во дворец.

Было бы ложью сказать, что у меня не разрывается сердце от мысли, что я оставляю их. И оправданий у меня немного, кроме монет, нужных на бесполезные лекарства и еще более бесполезных лекарей. Несправедливо, что сегодня я буду спать на накрахмаленном белье с набитым хлебом животом, пока моя семья ложится вместе с крысами, а их желудки сводит от голода.

Я забираюсь в карету.

Внутри сидит Вейл. На нем та же одежда, что и… ну, всегда: чистые сапоги для полов получше этих, добротный жилет, к которому не липнет грязь, и белое жабо у горла — яркое, как голубь, которого слишком сильно сжали в руках.

Он хлопает по сиденью рядом с собой.

— Закрой дверь.

Я повинуюсь. Кучер щелкает языком, и карета дергается. Занавески вздрагивают и замирают.

Вейл наклоняется, разматывает завязку на ближайшей шторке и задергивает ее.

— Для приватности.

— Это ради чего? — я устраиваюсь так, что наши колени соприкасаются, в карете поскупились на свободное место. — Для уроков по разгадыванию загадок или чтобы шепотом обсуждать государственную измену?

— Ради твоего обучения, — отвечает он. — И потому что мне не нравится, как свет выставляет меня напоказ, когда я теряю бдительность.

Самовлюбленный павлин.

— Это шутка?

— Почти.

Колеса влетают в выбоину, в которой можно было бы похоронить ребенка. Я подпрыгиваю и хватаюсь за карниз для штор. Рука Вейла ложится мне на колено — придерживает, поддерживает, слишком теплая. Он не убирает ее, пока дорога не становится менее жуткой, а потом отнимает руку и потирает пальцы, будто прикоснулся к грязи.

— Во-первых, — говорит он деловито, — ты не будешь его жалеть.

— Жалеть его? — переспрашиваю я. — С чего бы? Из-за его упрямства я потеряла соседей, которых знала, и родственников, с которыми даже не успела познакомиться.

Но ведь это не совсем правда, так? Король пытается разрушить проклятие. Я просто не знаю, глупо это, доблестно или и то, и другое сразу.

— Во-вторых, и это, пожалуй, важнее, — Вейл усаживается чуть боком, его бедро прижимается к моему так, как позволяют себе люди в поездке, когда делают вид, будто не касаются друг друга. — Дыши со мной. Глубоко. Грудью.

— Прошу прощения?

— Элара…

— Вейл, — я улыбаюсь, слишком сильно обнажая зубы. — Хочешь, чтобы мы с тобой пыхтели в запертой коробке на рассвете? Сначала хотя бы накорми меня ужином.

— Мисс? — доносится голос кучера из окна вместе с цокотом копыт. — С вами все в порядке?

Я на мгновение закусываю щеку изнутри, а потом кричу:

— Просто компания скучная!

— Дыши, — повторяет Вейл, серьезно и очень терпеливо. Он касается двумя пальцами мягкого места прямо под ребрами. — Не здесь, — перемещает руку выше, кладет ладонь на грудину. — Здесь. Тише. Наполняй верхушки легких. Глубже. Меньше… — он бросает взгляд на мое горло, — меньше виноватых ноток.

— Я никогда не извиняюсь.

Но я делаю, как он просит, потому что карета тесная, и моя бравада не может выпрямиться здесь в полный рост, не ударившись головой.

— Зачем нам это?

— Так король заметит, что ты не задыхаешься от страха, — говорит он. — Что ты не вздрагиваешь.

— Перед его… авторитетом?

— Именно, — бормочет он, убирая руку. — Он позорно труден в общении, отвергает любую предложенную помощь. Когда будешь говорить с ним, никогда не говори, что хочешь помочь. Нет. Ты хочешь… ты хочешь… остаться.

— Помощь делает мужчин слабее. — Матушка говорила мне это сотню раз, когда отец не позволял ей подержать ведро. — Слово «остаться» заставляет их чувствовать себя…

— Нужными, — заканчивает он. — Он давно не чувствовал себя нужным.

— Трудно поверить, — я фыркаю. — Гниющее королевство или нет, он все еще король. Наверняка девушки в очередь выстраиваются на дворцовом гравии ради шанса обменять свои спелые сливки на картошку.

Его челюсти сжимаются.

— Власть заставляет сердце биться чаще далеко не у каждого, как обещают в песнях.

Дорога делает глубокий вдох и выдыхает, раскачивая нас. Мимо узкой полоски света, где занавеска неплотно прилегает к раме, проносится деревня: черные окна, коза на крыльце, жующая тряпку, словно сено, двое мальчишек, играющих в кости зубами.

Из дверного проема выскакивает женщина, ее худые ноги бледными вспышками мелькают в дорожной пыли. Она бежит за каретой, протянув руки, будто воздух может уронить в них хлеб, если только потянуться подальше. Я смотрю, как она превращается в точку, и прикусываю язык — какой смысл королю морить проклятие голодом, если первым делом оно морит нас? Может, он просто эгоист.

— Там будет прислуга, — говорит Вейл спустя время. — Немного. Разумные ушли, когда появился запах.

— Запах?

— Уксус, мирра и все в таком роде, — он пренебрежительно отмахивается. — Чтобы отогнать гниль.

— Как мне его называть? Король?

— Ваше Величество, пока он сам не разрешит иначе, — говорит Вейл. — В идеале он должен забывать собственное имя, когда говорит с тобой.

— Ты хочешь, чтобы я с ним кокетничала.

— Я хочу, чтобы ты была собой, — он наклоняет голову. — Высказывай свое мнение так, как ты умеешь. Будь резкой, не приукрашивай. Не кланяйся слишком низко.

— Я и не собиралась бросаться в пол. Я делаю это только перед смертью и разлитым супом.

В его оливковых глазах на миг вспыхивает странная сосредоточенность, но он тут же встряхивает головой.

— Никаких цветов. Никогда.

— Какая трагедия. На фоне лилий я выгляжу великолепно.

— Никогда не открывай шторы, — он переводит взгляд на щель, где утреннее солнце безуспешно борется с серым маревом, нависшим над округой. — Свет бывает безжалостен.

— Почему бы просто не сказать, что король уродлив?

То, что Вейл меня не поправляет, лишь подтверждает догадки о том, что поколения королевского инцеста могут сотворить с лицом.

— И как мне заставить его принести меня в жертву? Попытка влюбить его в себя кажется довольно противоречивой затеей.

— Мы разберемся с этим, когда придет время. Поначалу его нежелание брать королеву было чистым упрямством. — Вейл проводит большим пальцем по нижней губе, на мгновение погрузившись в свои мысли. — Но та решимость разрушить проклятие, что появилась у него в последний год…

Последний год? Это же совсем недавно. Возникает вопрос, что изменилось? Кто-то или что-то должно было натолкнуть его на мысль снова попытаться обставить Смерть. Сон. Жрец. Воспоминание. Что-то же произошло.

— Ты знаешь, откуда это взялось? — спрашиваю я. — Идея разрушить проклятие?

— Полагаю, это был лихорадочный бред. — Взгляд Вейла в полумраке невозможно прочесть. — Он не говорит, а я не нашел ни записей, ни свидетелей чего-либо, что указывало бы на иное.

— Что ж, отличный список качеств для любовника. Судя по описанию, король так же приятен и общителен, как дикобраз, которым решили подтереться после гороховой похлебки. И ты хочешь, чтобы я его соблазнила? Привязала к своей душе? С моими длинными тусклыми волосами? С самыми заурядными карими глазами? При том, что я понятия не имею о тех немногих женских чарах, которыми обладаю. — Для убедительности я вытягиваю руки перед собой. — Я дочь могильщика.

Он изучает мои мозолистые, привыкшие к труду ладони, и берет одну из них. Поворачивает ее, находя большим пальцем центр, будто собирается вложить туда монету. Вместо этого он описывает там маленькие круги, так нежно, что к моей шее приливает жар, а я изо всех сил хочу притвориться, что тот лишь от гнева.

— Никогда не тянись к нему первой, ты позволишь ему потянуться самому. Если он отступает, ты остаешься на месте, не преследуешь, — он придвигается ближе, наши колени снова соприкасаются. — В этом и заключается соблазн.

— А слова, — я отдергиваю руку, потому что, если он продолжит ее ласкать, в карете кончится воздух от того, как часто я дышу. — Что мне говорить?

— Ничего слащавого, — говорит Вейл. — Он услышит в этом насмешку. Ничего жестокого, он и так большую часть времени жесток к себе, — он наклоняет голову, изучая мой рот, словно мастер, измеряющий шов. — Пусть он услышит, что он хороший.

— Хороший, — повторяю я. — В смысле… «вы так хорошо справляетесь, Ваше Величество»?

— В том смысле, что ты его не боишься, — уточняет он, и слова тяжело и уверенно повисают между нами.

Карета влетает в колдобину, которая могла бы стать могилой, и я валюсь вперед. Вейл ловит меня за талию, придерживая одной рукой за поясницу, а другой подхватывая за руку. Занавески хлопают по окнам и затихают. Его дыхание совсем рядом.

— Видишь? — шепчет он. — Позволь человеку потянуться. И он это сделает.

— Я тебя ненавижу, — говорю я, лишь бы выплеснуть этот проклятый жар, застрявший под воротником.

— Отлично, — Вейл усаживает меня обратно, но на этот раз садится подальше. — Ненависть — это четкая линия. Любовь — сплошные пятна.

— О, в пятнах я разбираюсь. — от небрежного тона ко мне возвращаются остатки смелости, которая сейчас так необходима. — Похоже, ты все продумал.

— На самом деле нет. — Вытянув длинные ноги настолько, насколько позволяет салон, а позволяет тот немного, он закидывает одну на другую. — Как я уже сказал, любовь — штука хлопотная. Во многом придется импровизировать, когда мы приблизимся к цели.

Мы продолжаем грохотать по дороге. Наступает полдень. Проходит. Кучер один раз останавливается напоить лошадей. Вейл остается внутри с задернутыми шторами и протягивает мне горбушку хлеба и кусок твердого сыра из маленького полотняного мешочка, будто я на пикнике, а не еду навстречу собственной смерти.

Если у меня получится.

А у меня должно получиться. И быстро.

— Не забудь про монеты для моей матери, — говорю я, пережевывая пищу, о которую кто-то другой сломал бы зубы. — И про хлеб.

— Даю слово, — отвечает он. — Кто-нибудь постучит к ней и передаст. Могут сказать, что тебе нравится во дворце, если ей нужно, чтобы история была красивой.

— Ей не нужна красота, — отвечаю я, и старая боль, по размеру с ладонь Дарона, вновь напоминает о себе. — Ей нужна еда.

— Она у нее будет, — говорит он, и, несмотря на обычную многословность, эту фразу он не превращает в загадку.

К тому времени, когда свет за шторами становится угрюмым, мои кости уже наизусть выучили каждую колдобину на этой дороге. Карета замедляется, потом еще сильнее, пока не переходит на осторожный темп, словно человек, старающийся не разбудить собаку.

— Смотри, — Вейл двумя пальцами отодвигает занавеску, ровно настолько, чтобы впустить внутрь полоску раннего вечера.

Уродливый и болезненный на вид, совсем не такой, каким я видела его из дома, дворец вырастает из холма. Крыши из осыпающегося сланца цвета мокрых воронов, окна взирают на мир сквозь паутину и трещины. Никаких знамен. Камень вокруг служебного входа покрыт черной сыпью там, где когда-то плевались дымом факелы. В воздухе пахнет уксусом, салом и застоявшейся водой.

— Вблизи он совсем не радует глаз. — Неожиданно, хотя в этом есть смысл. Нет денег — нет налогов. — Грустно.

— Он именно такой, какой есть, и не лучше, — говорит Вейл, когда мы останавливаемся у низких ворот. Двое мальчишек с фонарями стоят плечом к плечу, оба худые, как колышки в заборе. Карета замирает. — Лишь немногим душам во дворце известно о силе, которой обладает Корона. Еще меньше тех, кто знает ее цену. С королем притворяйся, что ты из последних, иначе он может что-то заподозрить.

— Логично.

— Ты не будешь говорить обо мне. Ни с кем.

Я хмурюсь.

— Почему?

— Чем меньше вещей нас связывает, тем безопаснее, — отвечает он. — Я действую в тени. Если бы королевство узнало, что не король поддерживает в них жизнь, пусть даже едва-едва, он стал бы тем, в чем его и так подозревает каждый голодающий.

— Некомпетентным? Тем, кого пора свергнуть?

Уголок его рта дергается.

— Наш король следит за тем, чтобы я не получал признания, потому что признание перерастает в преданность, а преданность — во власть. Но не заблуждайся, он терпит мою работу лишь до тех пор, пока я остаюсь невидимым.

— А если мне нужно будет тебя найти?

— Я сам тебя найду, — его брови приподнимаются. — Ты поняла?

Это не вопрос о понимании. Это требование молчаливой покорности.

— Я простая, — говорю я, — но не тупая.

Кучер с кряхтением слезает и стучит по дверце рукояткой хлыста. За ним, там, где дворцовый камень встречается с грубым дубом, открывается дверь для слуг. Оттуда выходит, как я полагаю, главная управляющая.

Я ожидала накрахмаленного льна, чистых туфель. Хотя бы видимости порядка.

Вместо этого я вижу женщину, которая так часто крахмалила одно и то же черное платье, что оно пошло белыми трещинами по швам. Кожа на ее виске блестит от влаги, название которой я боюсь произносить, а чепец грязно-серого цвета.

Как и те немногие пальцы, что у нее остались.

Внезапная волна дурноты накатывает на меня, топя храбрость в нарастающем ужасе. Они бы никогда не наняли больную, зараженную служанку для работы так близко к королю, впуская гниль во дворец.

Если только она уже не здесь…

— Сиделка? — улыбка женщины напоминает след от ножа, она открывает дверцу кареты. — Наконец-то. Иди же сюда.

Я едва помню, что у меня есть ноги. И все же я как-то собираю свои коричневые хлопковые юбки, спускаюсь на камни и уставляюсь на жирную, блестящую пустулу над правой бровью женщины. Внутри нее что-то шевелится.

Личинки.

За моей спиной щелкают вожжи.

— Монеты! — Я быстро оборачиваюсь к карете, к рассказчику, который заманил меня в очередную могилу. — Для моей семьи. Сегод…

Карета с жадным рывком срывается с места. Занавеска один раз вздрагивает, ровно настолько, чтобы я успела заметить темный силуэт рукава внутри. И вот карета уже скользит по дорожке, исчезая в дымке.

Я проглатываю любое проклятие, которое матушка бы мне не простила, и дышу, справляясь со страхом.

Дыши. Глубоко.

Еще раз. Глубже.

Дворец тоже гниет. Ну и что?

Буду чувствовать себя как дома.

Я поворачиваюсь к женщине.

— Элара. Меня зовут Элара.

— Можешь называть меня мисс Хэмпшир, — она тянется ко мне обрубками вместо пальцев. — Пойдем же в твои покои, девочка. Я покажу дорогу.

Ее ладонь теплая, влажная.

Отсутствующие пальцы образуют для моей руки ложе, из которого я не могу вырваться, не оскорбив предложенную доброту. Я считаю: один, два, нет, нет, три. Пальцев меньше, чем у моего брата.

Я позволяю этому подобию руки вести меня по истекающему болезнью и смертью камню, убеждая себя, что это не дурное предзнаменование.