Осин Евгений.

Объяснительная.

Антонов Антон начал кидаться самолётиками, и мы выкинули их обратно.

Я смотрел тему про счёт от одиннадцати до двадцати. И записывал схему о том, как говорить по-испански свой возраст и задавать вопрос.

Даша, моя дружественная девятиклассница, с довольным видом наблюдает, как я перебираю изуродованные детскими, один другого хуже, почерками белые листы. Дети рассыпались по куцей пришкольной площадке, пытаясь в отведённое для этого непродолжительное время побыть детьми.

Объяснительная – в учителя прилетел самолётик, который кидали Антон Антонов, Григорий Савельев и Женя Осин. Но второй ряд сидел тихо и слушался учителя.

Я снова сползаю взглядом на Дашу. Она явно ждёт похвалы: справилась, может не идеально, да, но вот, смотрите, всё как положено, где взрослый недосмотрел, там дети пишут объяснительные. Такие мёртвые пластмассовые слова: «Слушался учителя». Стоит кому-то, даже девятикласснице, оказаться в роли надзирателя, как она становится «учителем»; «слушался» – вообще ничего не значащее слово, ближе всего по смыслу соотносящееся с разумной мольбой: «Я хороший, любите меня».

Савельев Григорий.

Объяснительная.

Антон Антонов начал вырывать из тетради листы и делать самолётики. Один раз он попал к нам, мы хотели его выкинуть, но он делал всё больше и больше. Потом у нас стало очень много самолётов и мы начали кидать ему.

Весь этот бум авиационной промышленности – результат неожиданного визита одного из особо тревожных родителей. Этот самый, кстати, Антон на прошлой неделе помахал ножницами у волос одной особенно скандальной девочки, и сегодня папа этой девочки пришёл выяснить, как это так вышло.

Как-то вышло.

Сорвал с совещания Муравья, Муравей – меня, я – Дашу, чтоб присмотрела за моими, пока они делают домашку.

Гриша Савельев и Женя Осин кидались самолётиками, а нас с Колей Ганушкиным обвиняют.

И Гриша, и Женя, и даже Коля скачут тут же, совершенно не ведая, какая страшная драма приключилась между ними. У детей всё просто и быстро: короткая дружба, короткая вражда, маленький мочевой пузырь.

У этой компашки третий день уже длится какая-то загадочная игра, напоминающая больше всего капоэйру. Рядом мой сообщник Васенька пытается веточкой, как ножовкой, перепилить перекладину лесенки, талантливо играющей роль забора или даже тюремной камеры. Подельники ждут его снаружи, бодро поддерживая и просовывая новые виды «напильников».

Самолётик Григория Савельева попал в учителя. Я просто давала им их самолёты.

Имени на бумажке нет, но я догадываюсь, кто это: есть в классе одна девочка, оказывающаяся во всех этих мальчишеских разборках. Самая высокая, неуклюже толстая, вынужденная, вероятно, быть завербованной потенциальными обидчиками, чтобы не быть жертвой. Не только у взрослых, но и у детей в школе жёсткая система ролей.

Остальные девочки держатся несколькими стайками: чем нарядней и правильней, тем ближе к учителю, всегда готовые ещё и прибежать на помощь, выслужиться, отличиться – они же отличницы. Девочки даже умеют играть сидя, умеют развлекаться, разговаривая. Слышу краем уха: «Ты живёшь на улице Радиальной – значит, будешь родителем». Эту игру я тоже уже знаю, за обедом видела: они придумали такое гадание. За обедом, правда, были не улицы, а музыкальные исполнители. Я подсунула им группу «Кино», чтоб главная гадалка могла радостно сообщить мне, что я буду актрисой.

Я Прокопчук Георгий.

Мы сидели спокойно, и Антон начал кидать самолётик. Я кинул один раз, а Никита 10 раз. И я низнаю Гриша либо Женя кинул самолётик прямо на учительский стол, это наверно был Антон. Простите мы больше так не будем.

«Мы больше так не будем» – ещё одна ничего не значащая, никуда не ведущая фраза, ещё одна просьба о принятии. Они будут – и так, и ещё как угодно. Верил ли этот мальчик, когда писал, хоть на секундочку? Или просто повторял заученные слова, которые нравятся взрослым?

Я не хочу читать дальше.

Улица Михаила Певцова – будешь певицей.

– Спасибо, Даш.

Я бы выбросила эти листики прямо сейчас, но нельзя развеивать по ветру чары моего грозного учительского статуса. Даша заискивающе смотрит на меня, хитро щурится, подаёт какие-то сигналы. Я не понимаю. Она мнётся, явно смущённая тем, что нужно говорить словами.

– Теперь я могу пойти туда? – кивает в сторону беленького хозяйственного домика на территории.

– Хочешь устроить субботник?

Улица Эльдара Рязанова – переедешь в Рязань.

Даша закатывает глаза, но видит, что я действительно не понимаю, и, понизив голос, объясняет:

– Нас за этот домик отпускают… курить.

– Кто отпускает? – таращу глаза я.

– Ну на физкультуре, Ольга Алексеевна… – Даша, похоже, немножко радуется тому, что знает больше меня, может просветить. – Только вы не говорите никому. Хотя, в общем-то, все знают, кроме директора и пары учителей. Даже завуч однажды видела и ничего не сказала.

Улица Бутлерова вызывает разногласия, не слышу, на чём сошлись.

Даше пятнадцать, а она уже часть этой системы, уже пропитана ею насквозь – от двойных листочков до двойных стандартов.

– Как твоего папу зовут?

– Алексей. – Какое точное совпадение. Она даже не удивляется вопросу. – Так постоите на стрёме?

– Нет, Даш, не могу. – Я могу, но я не хочу, мне это не нравится, я ищу глазами, на кого бы перевалить ответственность за детское курение, и обнаруживаю вышедшего из школы Рому. – Попроси вон Романа Никитича.

Даша оборачивается, видит его и вздыхает:

– Роман Никитич, наоборот, нас гоняет…

Улица Саморы Машела – переедешь в Самару.

Рома замечает, что мы смотрим на него, и немножко меняет траекторию, двигается в нашу сторону. Я капитулирую и взываю к девочкам:

– Вы мне по улице ещё не гадали. Ясеневый бульвар, что скажете?

Девочки предлагают варианты, главная провидица – обладательница бус из крупных стеклянных камней – сообщает:

– Это от слова «ясно». У вас скоро всё прояснится!

Хорошее предсказание, как раз то, что мне сейчас нужно.

– Роман Никитич, а вы на какой улице живёте? – Странно было бы предположить, что эти девочки дадут ему пройти мимо. Они его обожают, все до одной, несмотря на нелепое отчество.

– А вы в гости собираетесь? Или ограбление планируете? – Рома стоит совсем рядом, сбоку и чуть сзади, я чувствую тепло его гравитации.

– Мы вам погадаем! – смешно изображая томный взрослый взгляд, обещает прорицательница.

– Ну хорошо. Я живу на улице Тимура Фрунзе. Номер дома, квартиры, ПИН-код от карты нужен?

Девочки что-то нелепое отвечают ему, но я уже не слышу, я вспоминаю свою марку с дымящимся самолётом моей первой любви – бравого лётчика Тимура Фрунзе, – и всё вдруг действительно проясняется. Я поворачиваю голову к Роме, который уже встречает меня едва заметной терпеливой улыбкой, и улыбаюсь в ответ.

* * *

– Ну что, чаю? – говорит Игорь, и мелкой сыпью по мне пробегают мурашки.

Чаю я и ждала с самого начала вечера. Придумала я всё это не вчера, но осознание того, что может произойти, всё равно очень пугающее.

– Я тогда тортик ваш принесу, – спохватывается Надежда.

Это мой тортик. Собственноручно сделанный. Получившиеся с третьего раза коржи, крем по маминому рецепту и даже неожиданно приличные украшательства из топлёного шоколада.

И медовая пропитка.

Надежда заносит моё творение, ставит посреди стола – может, не день рождения, но момент торжественный. Мы с Яном расставляем чашки, блюдца, ложки… Я стараюсь на него не смотреть. Я уже несколько недель стараюсь на него не смотреть и даже не знаю, заметил ли он это.

Время как будто замедляется – режиссёр приглушил бы здесь свет, размыл задний план, наложил тревожную нарастающую музыку.

Огромный, сверкающий нож медленно и аккуратно касается поверхности торта, лишь слегка утопая в верхнем слое, ещё не надранив его, будто примеряясь, касаясь молочной мякоти невестовой девственной кожи, а затем сочно, жадно вгрызается во влажную тёмную плоть.

– М-м-м-м, а аромат какой, Катюш! Я не знала, что ты такое умеешь!

Ещё бы, в торте горстка ароматизаторов: мне нужно было перебить запах мёда.

Я тоже не знала, что такое умею. Я вообще не знала, что на такое способна – с тщательностью настоящего убийцы… Впрочем, это действительно можно считать покушением на убийство.

– По какому же поводу нам такая радость?

– Да просто. – Слышу свой голос и стараюсь сделать его пободрее. Мне кажется, я подозрительно смотрюсь, подозрительно смотрю. – Учебный год закончился, время появилось.

Ловким движением Надежда вырывает кусок мякоти из торта, невинный полосатый треугольник – получилось даже аккуратно внутри. Один кусок, второй… Вот наконец, сопровождаемый лёгким звяканьем лопатки о блюдце, как входным звонком вежливого гостя, кусок медовика опускается и на тарелку Яна.

«Три минуты, – говорил он мне, – ну, может, пять. Пары капель достаточно, и если рядом нет укола, то всё, кирдык. Мир не скупится на способы убить меня». Он сидел на пассажирском, курил, мы снова куда-то ехали. Мы всё время куда-то ехали.

Я вытаскиваю себя из собственной глубины на поверхность диалога, что-то отвечаю, кому-то улыбаюсь, но все мои локаторы настроены на тарелку Яна. Он будто шутит со мной, медлит, несколько раз берёт и откладывает ложку, уходит за чайником, чтоб долить себе кипятка, ест зачем-то шуршащую конфету, и наконец, мягким движением отломив кусок, кладёт его в рот. И ещё один. И ещё.

– Реально вкусно.

Маленькая стрелочка едва заметно делает шажок: я продумала даже это, нашла наручные часы на случай, если в моём поле зрения не будет других, – знала, что утону во времени.

– Это что, блин, такое? – Я слышу голос Яна и захлёбываюсь ужасом оттого, что сделала. С трудом поворачиваю к нему голову – может быть, вообще впервые за весь вечер.

Он протягивает пустую вилку, и я не сразу понимаю, что происходит. Затуманенным взглядом расшифровываю чёрный волосок, попавший, очевидно, в корж.

Тарелка Яна почти пуста. Пять минут прошло.

Значит, и это тоже.

Значит, аллергия – тоже неправда.

Значит, это не совпадение, что в перерытой мною аптечке не было ничего от аллергии.

Все две недели каждый раз, откапывая всё новые и новые нестыковки, я продолжаю надеяться. Продолжаю отгонять от себя слово «ложь». Продолжаю думать, что, может быть, в этот раз – нет, что мне всё кажется и это просто набор совпадений.

Но все две недели я на разные лады занималась разрушением мира, которым восхищалась. Что-то сходилось: Ян фигурировал (ха-ха!) в списках студентов института в нужные годы, на сайте завода, где «работал его дед», оказывалась названная, хоть и не Янова, фамилия.

Что-то не сходилось вовсе – нигде никакой информации о фигуристе с таким именем и фамилией. Но ведь мог же он и имя поменять, в конце концов?

Что-то мы установили в разговорах с Лесей: я изложила ей всё как есть, от начала и до конца. Как же она хохотала на том моменте рассказа, где Ян, едва ли ровно едущий на коньках, дважды прыгнул именно тогда, когда я отвернулась! Хотя, чисто теоретически, могло ведь такое быть?

Что-то Леся нашла в интернете, с мастерством обманутой и обманывающей жены (всё в прошлом, она решительно настроена больше не допустить подобного ни с одной стороны) проследила судьбы всех Игорей, бывших в «Норд-Осте». Нужного не нашлось. Но мало ли что это за списки и насколько они достоверны?

Для некоторых вещей, правда, пришлось поступиться моральными принципами и пошарить в личном: на два обнаруженных загранпаспорта – шесть штампиков совсем не экзотических стран, не покрывающих и половины ранее мною слышанного. Но ведь если есть два паспорта, то мог быть и третий?

Я даже позвонила Алёне и, можно сказать, почти извинилась. В общем-то, я ни в чём перед ней не виновата, но для людей, причинивших друг другу, пусть и невольно, такую боль, нет более подходящего слова. С Алёной вместе мы установили, что слышали от него две совершенно разные истории про болезнь. Ей не было ничего известно про рак, да, но зато была подробная история про больное сердце. И конечно, здесь я тоже говорила себе, что, наверное, по большому счету, может ведь и такое быть?

Что-то оставалось неясным: правда ли история с Гибралтаром? Откуда в его лексиконе «хабарики» и «мультифоры»?

А что-то пугало: в здании, которое он показывал мне, называя своим хосписом, располагался психиатрический диспансер. Здесь я вспоминала про странную тишину тогда, дома у Игоря с Надеждой, когда я ляпнула про психушку… Вспоминала и немедленно прекращала об этом думать.

Чем пристальней я смотрела, тем заметней становилось, что я вообще ничего не знала о человеке, с которым жила полгода. Чем больше я думала, тем хуже понимала, где правда в его словах, а где вымысел. Оставалось надеяться, что хотя бы он сам ещё чувствует разницу.

Я не хотела убить его, ни в коем случае – разве что метафорически, пару раз. У меня в сумке шприц на два миллилитра и ампула дексаметазона в кармане джинсов – ещё одна. Я всё прочитала, сама выяснила что, сколько и куда колоть. Чёрт, я даже потренировалась на своём деде, чей ежедневный набор уколов уже тянет на акупунктуру, – вот насколько я не хотела его убить!

Но не было никакой аллергии.

Игорь самозабвенно пересказывает что-то из недавно прочитанного, Надежда неспешно моет посуду, нежно вставляя поясняющие реплики в его иногда слишком увлечённую речь. Ян и Танюша валяются на диване, она старательно цепляет уже не первый десяток булавок к своим порванным чёрным джинсам: Таня теперь гот или что-то вроде того.

Я закрываю глаза и стараюсь вдохнуть поглубже, впитать это всё, насытиться, как последним днём на даче в конце лета. Мне было здесь очень хорошо. Наверное, вот так я бы хотела, чтобы было в моей, то есть моей собственной, семье – когда я вырасту.

Игорь сейчас дорасскажет, предложит Яну сыграть что-нибудь, Таня, вспомнив, что ещё почти ребёнок, поведёт нас показывать свои новые рисунки. Ещё несколько таких же уютных привычных дел, и я уеду отсюда в последний раз. Послезавтра самолёт, восемь дней солёного моря, сладкого мороженого, раздельных кроватей. А потом – всё. Я уже точно знаю, что не вернусь, – ни сюда, ни к Яну домой.

Не знаю, в какой момент я решила. Я сама не заметила. Просто вдруг обнаружила, что решение уже есть, что всё уже произошло – само, где-то внутри, показавшись лишь лёгкой рябью на поверхности. Где-то вместе с этим созрело грустное, но чёткое решение после приезда продать машину, закрыть кредит и отдать деньги папе. Почему-то папиных денег больше не хочется.

Я потихоньку забирала вещи от Яна. Смешно, конечно, если учесть их количество. Но, во-первых, в этом есть что-то важное, ритуальное: я готовлюсь, понемножку, с каждым уходом из нашего – полнейшая чушь! – его дома, забирая частичку себя. Мне нужно это время, нужно отплакать наедине с собой все кусочки этого горя по отдельности, потому что всё его разом, если бы пришлось уйти сразу же, одним днём, – я бы просто не выдержала. Во мне всё ещё целое водохранилище любви и преданности, которые никуда не делись. Выжать бы себя, как выстиранное бельё, чтобы стекла вся нежность и любовь, промотать бы всё это время до момента, как всё закончится. Вот бы кто-то просто всё это вырезал из истории, из моей памяти, чтобы я ничего не чувствовала.

Но я чувствую. Чего я только не чувствую! И обиду, и горечь, и страх, и любовь, любовь, любовь, которая так и не нашла себе подходящего места между мной и им. Любовь не исчезает так быстро. Она вообще никуда не девается, просто рано или поздно тебе достаётся новый слой лазаньи.

Когда мы прилетим из отпуска, я просто вернусь в другой дом. Оставлю одну жизнь и проснусь уже в другой. Кроме того, что у меня нет на это сил, было бы ужасно глупо уходить со скандалом и прямо перед долгожданной, уже оплаченной поездкой. Наверное, что-то удалось бы вернуть, но много ли? И как на такое решиться? Или лететь кому-то одному? Нечестно. Лететь вдвоём? Сразу после разрыва – то ещё развлечение получится. Не лететь никому? Опять-таки – все деньги сгорят.

Значит, сразу после.

Значит, всё это – я ещё раз вдыхаю поглубже – в последний раз.

У машины Надежда обнимает нас на прощание, как всегда, и я задерживаю её в своих руках чуть дольше, чем нужно, в последний раз вбирая её тепло. Может быть, спустя время я смогу приехать сюда одна, сама по себе? Может быть, мы встретимся с Надеждой за кофе где-нибудь в городе?

Я догадываюсь, что нет. Скорее всего, я больше её не увижу.

Когда я трогаюсь, она подбегает, будто забыла что-то, стучит Яну в окно:

– Дорогой, позвони Ане с Мишей.

– До свидания, – отвечает он ровным голосом, уже поднимая стекло.

Я выезжаю задом из двора, поправляю зеркало, отвечаю на СМС, долго ищу очки. Когда ворота за нами уже закрываются, я спохватываюсь:

– Чёрт, я часы оставила!

– Зачем ты вообще их надевала?

Вопрос, к счастью, риторический.

Очень удачно: Надежда ещё во дворе, одна, что-то хозяйственно перекладывает.

– Катюш, забыла что-то?

– Да, часы, сейчас заберу. Я хотела вас спросить… – Волнуюсь, хотя это уже и не важно. – Михаил – это же его папа?

– Да. – Надежда грустно кивает, поджимает губы. – Совсем не говорит о родителях? Аня вся изводится.

– Совсем не говорит, – отвечаю я в том же сочувственном тоне.

Даже врать не пришлось. Как именно я догадалась про родителей, даже объяснить не могу: ничего конкретного, просто общее ощущение от интонаций, от пауз между словами, звучащих в её разговорах с Яном. Или, может, я просто сомневаюсь уже во всём, а попала случайно?

Можно было бы спросить, что именно между ними случилось. И даже спросить, что вообще всё это, на хрен, было? Рассказать всё, что знаю я… Но не нужно, этого делать не нужно.

– Он лекарства-то принимает? – Мы одни во дворе, но Надежда переходит на шёпот и говорит немножко стыдливо. – Уж и не знаешь, как его спросить, так чтоб не разозлить. Сейчас, конечно, не то, что раньше, но…

Ян, как будто слышит, гудит в машине за забором. Надежда хлопает себя по губам и машет мне, мол, иди, иди, не думай об этом. Я радуюсь, что не нужно отвечать. Я, кажется, уже не хочу знать подробности. Я больше не хочу ничего спрашивать.

– Спасибо большое. За всё.

Я ещё раз обнимаю Надежду, в самый последний раз.

«Дочь, поможешь?»

Я знаю, что это значит, и не хочу отвечать. Не хочу помогать, не хочу вообще пока с ним общаться.

Папа не особо-то и ждёт ответа, почти сразу присылает вдогонку: «Улица Октябрьская дом 17 четверг с 19 до 23. Спасибо!» – и дурацкий подмигивающий смайлик в конце.

Он имеет в виду прошедший, а не грядущий четверг, а адрес – не место встречи, а информация для меня, чтобы я обеспечила ему алиби, когда его Марина снова в слезах позвонит. Мы проделывали это уже раз десять.

Но больше не будем. Я больше в этом участвовать не хочу. Почему вообще раньше мне это казалось нормальным?

Сегодня у меня другое дело по собственному желанию. А ему пора по-честному поговорить со своими женщинами, сколько бы их ни было и как бы он ни расставлял приоритеты между ними – нами.

Я включаю авиарежим и убираю телефон на дно сумки, вылезаю из машины.

Будто девочка-чирлидерша из американской комедии, одной рукой придерживая не по годам короткую, даже для неё, плиссированную юбочку, второй рукой Лера наглаживает – полирует? щупает? соскребает птичье дерьмо? – красный панцирь машины. Машина блестит, почти переливается на солнце и просто кричит о своей новизне. Притормаживаю, чтобы тихонько сфотографировать на телефон – для Леси. Я действительно всё рассказала, вообще всё – и вот теперь дополняю рассказ иллюстрациями. И Леся приняла всё, что у меня для неё было, с лёгкостью случайного прохожего, но с чуткостью лучшего друга. За время, что мы не общались, она съехала от мужа – мирно и полюбовно, с финансовой поддержкой на первый год, но в свободное плавание. «Больше не хочу от него зависеть. Встану на ноги, а там посмотрим. Но как раньше – нет».

– Эй, ты же куришь? – Лера окликает меня, когда я уже убираю телефон.

Вспомнила или просто предположила? Подхожу, доставая из кармана пачку, протягиваю ей.

– М-м-м, ментоловые, это я понимаю! А зажигалка есть?

Она прислоняется спиной к сверкающей на солнце машине. Интересно, ей попу не обожжет, с такой длиной юбки?

На светлом кожаном сиденье аккуратная розовая сумочка и больше ничего – ни шелухи от семечек, ни горы фантиков, ни смятых пластиковых бутылок, ни чеков, ни даже сменной одежды или плюшевых игрушек. Я проверяю гипотезу, кивая на машину:

– Новая?

– Вчера из салона! – возбуждённо отвечает Лера. – Видела, какая обивка? А диски какие красивенькие?

– В лотерею выиграла? – Настроение у меня не очень, но хочется поддержать диалог, хочется, чтоб она меня вспомнила, немножко даже хочется, чтоб всё узнала.

Деловито, как малыш, хвастающийся игрушкой, с преувеличенной гордостью Лера отвечает:

– Подарок! – И чуть менее гордо, но всё ещё очень уверенно: – Компенсация Муравьишки за очередную измену.

Компенсация! Муравьишки! За измену! Очередную! Сложно сказать, какая из частей этого предложения поражает меня больше. Ей не нужно меня помнить, не нужно даже понимать, что это – я: она и так всё знает, и так всем довольна, для неё это просто очередная измена.

– И как, удалось компенсировать?

– А то! Смотри, тут вон и люк есть!

Я смотрю на люк и иду в школу – наконец-то писать заявление.

Невнимательный посетитель и не заметил бы следы моего присутствия в квартире даже тогда, когда я очень старалась их оставить. Но почему-то сейчас, когда все мои оставшиеся вещи уже упакованы, квартира выглядит грустной, опустевшей. Или просто, в отличие от Яна, чует второе дно у этого отпуска и тоже прощается со мной навсегда? Ян, кажется, ничего не чувствует – ничего не заподозрил то есть. Не знаю, больше из жалости или из страха, но я действительно старалась, чтобы он не заметил всего того, что происходит со мной в последние недели.

Дома его нет, но есть сообщение: «Приеду сразу в аэропорт. Полей ещё раз по графику и захвати чемодан». Его то есть чемодан. Много ли у меня вещей, как, впрочем, и всегда, Ян не интересуется. Действительно, что такого: у меня – второй чемодан, у него – второй паспорт.

Есть ли вероятность, что там, где он сейчас, он не забудет распечатать билеты? Лучше мне это сделать: неизвестно ещё, сколько его ждать в аэропорту.

Ищу нужный файл на компьютере и натыкаюсь глазами на пэдээфку с анализами от врача. Открываю и снова, как и неделю назад, вижу в ней, в графе «пациент», совершенно незнакомое имя, которое он даже не удосужился исправить.

Даже сейчас, даже после всего, что я знаю, даже при том, что и эту самую улику я уже видела, я всё равно чувствую себя предателем. Чувствую предателем – себя. Даже не оттого, что заглядывала куда не следует, а оттого, что начала сомневаться и тем самым рушить то странное, чудесное, особенное, что между нами было.

Жужжит, просыпаясь, принтер: он, как и Ян, просыпается долго, сложно, не с первого раза. Мне уже нечего делать здесь, и, чтобы не ждать, уныло разглядывая обои, я иду в последний раз покурить на балконе. Пожалуй, балкон – это моё самое любимое место в квартире (хотя технически оно и за её пределами).

Я зарисовываю на память кирпичные кубики стены, граффити на заборе напротив. («Зачем?» – спрашивает оно меня. Не знаю зачем, просто чтобы побольше с собой унести.)

Под окном чернозём, нежно возделываемый соседкой с первого этажа. Какие-то будущие цветы, подобие альпийской горки из десятка валунов, облезший садовый гном, табличка «Соседи!..» с каким-то, наверняка не совсем грамотно сформулированным, призывом. Вдоль подъезда выстроились в ряд четыре деревца: одно голое – сплошные ветки, не ожившие в этом году, второе – белое, усыпанное цветочками, и ещё два, уже покрывшиеся листьями, только почему-то то, что повыше, – всё желтое. Будто времена года выстроились в ряд. Осень, зима, весна… Лета в этом доме я уже не увижу.

Поворачиваюсь спиной к улице и смотрю сквозь стекло на родной уже кухонный пейзаж. Следы моей жизни здесь не заметны ни для кого, кроме него. Нет моих баночек и побрякушек, нет фотографий, блокнотиков, тряпочек. Но зато я повесила другие занавески, развернула стол, переделала всю систему хранения в холодильнике на почти Витину, разобрала все залежи в шкафах – я всё здесь изменила, даже если этого не видно со стороны.

Запоминаю кухню, мысленно дорисовав Яна, сидящего за столом, и чувствую волну щемящей нежности – ничего уже не меняющую, но, может быть, навсегда со мною остающуюся.

На холодильнике, в стопке яичных коробок и пёстрых пакетиков, замечаю кусок белой бумажки и не могу поверить… Неужели оно? Сохранил? Почему? Не настолько же он любит цветы, чтобы беречь бумажный? Ещё один вопрос, который я уже не хочу ему задавать.

Белое, я угадала, оказывается бумажным цветочком, сделанным для меня Ромой. Сую в карман и думаю: надо у него спросить, не завял ли ещё.

Закрываю на балконе забор, вопрошающий у меня «Зачем?», и возвращаюсь в комнату, к компьютеру.

В глаза бросается папка с названием «Чеки». Это строгая финансовая отчётность или имеется в виду тот, кто жил здесь до Илюши, не оставивший почти никаких улик, кроме пару раз случайно оброненного имени?

Говорят, в момент, когда человек умирает, его тело становится легче на восемь граммов. Душа улетает. Становится ли на душе тяжелей на пять граммов в ту секунду, когда человек решается на измену? На два грамма легче, когда наконец произносишь: «Я люблю тебя»?

Какая точность должна быть у весов, объясняющих, почему именно эта капелька становится последней? Почему ссора из-за незакрытой зубной пасты разражается в четверг, а не во вторник?

Почему я вместила в себя ложь о брате, с которым он даже – до сих пор покрываюсь мурашками, думая об этом, – разговаривал при мне по телефону? Вместила десятки больших и маленьких лжей, сделавших его из родного человека незнакомцем, но вот именно эта ложь, запечатлённая на открытой мной только что фотографии, оказалась переломной? Вот он, прямо такой же, как сейчас – вряд ли больше нескольких лет назад снято, – стоит на берегу моря, обнимая кого-то, лучезарно улыбаясь. Стоит без футболки.

Не потому ли, что на другой стороне этих весов грузиками располагается всё то, что было вложено? Каждая ночь за эти полгода, когда я засыпала, мысленно представляя сквозь футболку шестнадцать кошмарных шрамов? Каждый день, когда, глядя на один шрамик на щеке, я думала о других шестнадцати? Каждый раз, когда я могла в нужный момент обернуться или открыть глаза, и увидеть, и посмотреть, но выбирала быть честной до конца – ведь «никто, кроме врачей, не видел»?

Площадочки весов, покачавшись, приходят в равновесие – один из видов магии, наряду с фотосинтезом и электричеством, – и всё остальное вдруг проясняется тоже, окончательно сбалансировав цену времени и цену денег.

И я не еду в аэропорт, а еду в институт, забирать документы.