Солнце ещё восходит, я точно знаю:

Видела через шторы на чердаке.

Мне обещали, что станет легче. К маю.

И выходные, к весне.

По вечерам я исправно температурю,

Мне снятся дети, и росчерки, и букварь.

Саша, душа моя, можешь не бить их стулом?

Котик мой, солнышко, зайчик, блять, перестань.

Мальчик солнца и тени, театра и темноты,

Задающий движением пальцев рисунок нот,

Вытанцовывает словами и жестом жжёт.

Я кидаюсь вопросами, чтобы нащупать брод

Через его неистовые костры.

Как муха тонет в меду,

Я по самому краю иду,

И вот-вот я в него сорвусь – да и упаду.

Как на лампочку мошкара,

Выдыхаю в него «ура»,

Я не выдержала, я созналась во всём вчера.

Как спорят до хрипоты,

У меня про него мечты,

Я боюсь его залюбить ещё до весны.

Как муха тонет в меду,

Я весь день его жду и жду.

Он разлюбит меня – и как я переживу?

Две минуты, чтоб полюбить,

И двадцать – вернуть обратно.

Твои дни – за окошком поезда мой пейзаж.

Я люблю тебя так на коленях, так безоглядно,

Я люблю тебя за билеты и за багаж.

Кто ты есть, когда мы прощаемся у подъезда?

Как смеёшься, когда не рядом, как говоришь?

Но я знаю немногое, что ты принёс из детства,

И то огромное, что с Гибралтарских крыш.

Задавать ещё миллион вопросов

Мальчику с шрамиком рядом с носом.

Ну и что, что кто-то посмотрит косо?

Я хочу быть тут.

И сидеть, смотреть, как другому спится,

И вплетаться в волосы и в ресницы.

Пусть тебе Гибралтар там за стенкой снится,

Мой Волшебный Друг.

На одном бульваре мы решили не пожелтеть.

Три раза за осень солнце – невыносимо!

Зиме объявили бойкот и остались висеть.

Как пальмы в горах под снегом – недопустимо.

Романтики пятиэтажек, мы вышли из

Повиновения, вырвались за флажки!

Каштанья мечта, чтоб сверху посмотришь вниз,

А там варежки и снежки.

Собирать тебя по кусочкам, случайным взглядам.

Различать по твоим глазам, кто сейчас в опале.

Мы зашли в кабинет. Мы были так страшно рядом!

И так много спустя, так многим, сошлись и стали.

Не смущаться случайных «мы», это мы ведь, правда!

Не пытаться запрятать имя твоё в рассказах.

Я всегда так боюсь, что ты не случишься завтра.

Но я там ещё, в кабинете, боялась сразу.

К ноябрю трубы стали дымить за окном сильней.

Я рисую галочку на руке, чтоб помнить: злюсь же!

Мы считаем не дни, а часы, сколько нет вестей.

Потому что ведь он, поганец, и правда лучший.

Заколдовывать телефон не поможет, нет.

Отдавать своё время, мысли, монетки – тоже.

Он во мне – катастрофически не допет,

А без меня, по-моему, уже может.

Его хочется убаюкивать, обожать!

Поить лучшими винами, укутывать в лучший ситец,

Читать лучшие книги… Но что ему там читать?

Он и сам их напишет, Волшебный Мой Духовидец.

И Москва выпускает солнце, будто патовый аргумент.

На Мясницкой нерусская речь и цветные куртки.

Два календарных дня, а внутри пара-тройка лет.

Сколько же можно прожить и узнать за сутки!

Так я в жёлтом пальто невидима, незаметна,

Вот сейчас мне сливаться с асфальтом, лежать ничком.

Все баррикады, заборы – смешно и тщетно,

Если кто-то во сне боится спугнуть плечом.

Так во мне потухают искры и сыплет пепел,

После двух дней фейерверка – скинуть всё, постирать.

Один чёрен и зол, но лучше всех на свете,

А другой почти стоит того, чтоб учиться лгать.

В сорок ходить по дому в мужских штанах,

Кем-то оставленных или вообще забытых.

Это отчаяние. Последний шанс и страх

Снова остаться голой и неприкрытой.

В сорок, наверное, страшно их отпускать:

Он до двери дойдёт – уже не вернётся.

Если нет чувств и осталась одна кровать,

То и неважно, чем оно обернётся.

Много цветов в горшках, много снов и боли,

Много прошедших мимо, едва задев,

То ли уже не надо совсем, а то ли

Плакать на кухне, чужие штаны надев.

Мне девятнадцать. Сплю не в своей футболке,

Плачу чужими горями раз в три дня.

Я поклоняюсь даже вон той иголке,

Которой однажды шила не для себя.

Всё очень просто, вопли все, эти песни,

В каждой слезе охотник желает знать.

Это не сложно, просто так интересней —

Ночью стараться в ритме одном дышать.

Я без него могу, но зачем стараться?

На полчаса, бегом, заезжать домой.

Переодеться, помыться, и постираться,

И убегать с недосушенной головой.

Я без него могу, только мне не нужно.

Завтра поедем к твоим, а потом к моим.

Очень любить и не очень укутывать в стужу.

Бабушка, мы с ним в одной ведь кровати спим.

Отзовись, призовись дождём и прорвись сквозь зиму.

Очень много чего сказать – не вместят тетради.

Я тебя ни на грамм, ни слёзку не разлюбила!

В самолёт бы сейчас – было бы очень кстати.

Я тебя берегу от света в высоких полках,

Я смотрю тебя в калейдоскопе – смешной подарок.

Прячу, прячу тебя в себе, как лисята в норках,

Как влюблённые от дождя в тёмных сводах арок.

Ты – моё, где б ни прятался, ни смеялся.

Как бы ты ни молчал, я ведь слышу: шумят колодцы!

Твой слонёнок бумажный в машине моей помялся,

Но он всё ещё там. И мне за тебя бороться.

И вот наконец-то все стало не так уж страшно.

Кончается год гирляндами на домах.

Есть два телефона, и всё остальное – не важно.

Есть два волшебства, и счастье в их голосах.

Есть пара дорог, квартир, и красивый дом,

И сто тысяч слов со смехом и со слезами.

Есть два добрых демона, и колдовство их в том,

Что счастье сегодня – смотреть на мир их глазами.

Есть двое бесовских, ангельских, неземных,

Кипящих вовсю котлами из настроений.

Часами стоять на страже за спинами их.

Кончается год, ночами из откровений.

Выжимая 140 на МКАДе,

Я еду к Кате.

У неё золотые косы

И нет вопросов.

У неё есть полка с поэтами

И дома лето.

Мои тапочки, чай с вареньем,

У неё золотое терпение!

У неё на ноге есть шрамик;

Моя Катя – мой личный храмик.

Я приеду к ней, чтоб излиться,

В ней очиститься, в ней отмыться,

Исповедоваться, извиниться.

Катя спросит: опять не спится?

Снова грустно? Земфиру слушал?

С Катей можно наружу душу.

С Катей можно про всё и молча.

К Кате можно приехать ночью,

Пьяным, сонным, смешным, не очень!

Катю можно спросить и верить:

Катя не предаст меня, не изменит.

Не изменится, будет ждать.

Я приеду к ней, да, опять…

Когда будет смешно ли, грустно…

Катей быть – это ведь искусство!

Катя младше меня и строже,

Кати нет для меня дороже.

Она знает, мне нужно время,

Она тащит все это бремя

И смеётся, мне чай заваривая,

Ни о чём меня не уговаривая.

И поэтому после всех,

Размалёванных, глупых тех,

Выжимая 140 на МКАДе,

Я еду к Кате.

Я сижу на бордюре ванны и чищу зубы.

Третий час метавремени между вчера и завтра.

В категории важных дел – перемыть посуду

И дотянуть до марта.

Бездна растёт и померанцы жара,

Пламевы языки по ночам под дверью.

Если не записать – уликой, – как я устала,

Утром уже, наверное, не поверю.

Ночью все кошки чёрные. Обезумев,

Жёлтыми их глазами сеть светофоров

Смотрит в моё окно. Ты, хитро прищурив,

Дьявольски голубыми без разговоров

Ясно даёшь понять, что не надо трогать,

Спрашивать, приставать. Мы сейчас не вместе,

Нас с сейчас нет, вместо меня тут есть те,

Кто целый вечер боялся дышать и охать.

Пьеса отыграна. И до утра не лезьте.

А она придёт за тобой

Не в чёрном и без косы,

Скажет, улыбнувшись:

«Да Ян, не ссы!

Чё-то не успел? Ну давай, проси».

Она будет кашлять, шёпотом матерясь,

Будет ждать спокойно, зевать от твоих гримас:

«Ну, давай уж, Ян, и так тебя заждалась,

А ты даже не спросишь, хорошо ли я добралась».

Она будет парнем лет двадцати пяти,

В драных джинсах и даже с крестиком на груди.

Только ты не жди, ну пожалуйста, Ян, не жди.

Я умею мастерски строить фразы,

Чтоб нигде и тоном себя не выдать,

Я могу расплакаться по заказу,

Я могу быть тихой и безотказной,

А ты смог привыкнуть.

Наша разность так вопиюще громка!

Так невидна прочим на нас смотрящим.

Мы ведём спектакли так зло и тонко!

В нас так много театра и сцен, но только

Мне дано тебя настоящим.

Здравствуйте, тут такое, самой не верится!

Мне послезавтра двадцать! Пойти б провериться,

Всё ли в порядке: я помню, что было шесть!

Что это, что мне делать, куда теперь?

Может быть, это нужно перетерпеть?

Может быть, это Танька? Ну просто месть?

Дяденька, подождите, поговорить ещё б!

Я не боюсь воров, высоты, трущоб,

Но эта цифра… Знаете, это жесть.

Просто скажите, что я такого сделала?

Почему я оранжевый – все остальные белые?

Вы извините, я не хотела лезть.

Стать развёрткой куба, всю поверхность вывернуть в одну плоскость,

Чтобы кожей по коже сомкнуть бездонную эту пропасть

Между собой и новым, чужим, другим.

Что мы делаем здесь? Зачем мы вот так лежим?

Притворимся давай, что у нас заболел живот,

Скажем мамам, что в школу сегодня идти нельзя.

Мой хитиновый панцирь дымится, шипит, и жжёт,

И, слезая, тушится об тебя.

Самый изысканный вид мусоропровода:

Копишь в себе слова в ожидании повода,

Скопом плюёшь всю эту чушь и муть.

Напиши и забудь.

Не убежать: пока не выпустишь – чешется.

Дай себе волю – пусть ноется, воется, брешется.

Выпустить, пару минут очухаться, ещё пару – похохотать

И очищенно спать.

Так в мультиках, падая в пропасть, нелепо цепляются за пустоту.

Так в фильмах, уже серьёзней, над только что умершим шепчут «люблю».

Так Сонечкой Голуэй на рассвете шепчут «ещё чуть-чуть».

И я в пять утра над спящим взываю: будь.

Я каждым кусочком кожи на расстоянии ловлю тепло.

Я страшно скучаю, слушай, давай как тогда давно?

Я беззаветно пружиню любые всполохи твоих стай.

Я стану ещё чуть лучше. Но хоть по чуть-чуть давай.

К двадцати свои сети сплетаешь в тугой клубок.

Нету бабушки, чтоб помочь развязать, распутать.

Нету папы такого, что защитить бы смог,

Нету мамы такой, чтобы с ней как с подругой.

Я не жалуюсь. Честно-честно. Но просто мне

Очень нужно поговорить. Рассказать, отплакать.

Да, я знаю. Всё хорошо. Есть и всё, и все.

Только не с кем слабой.

Мне так нужен совет от взрослого,

Чёрт возьми, я три года назад из школы, куда самой-то?

Есть один, повторяющий «не реви»,

От него больше всех и больно.

Выжать себя, как выстиранное бельё,

Чтобы стекла вся нежность и вся любовь.

Нужно узнать, кем я буду без неё

И каково быть столько спустя собой.

Вытравить это, как в старой квартире клопов.

Выдраить, выскоблить, как нерождённый плод.

Я люблю его так, что мне не хватает слов,

И так страшно себе сознаться, что он – не тот.

Когда это случится, я лягу и так умру.

Я не помню, как жить иначе, как было до.

Можно всё промотать и чтобы уже к утру

Изо всей моей жизни вырезали его?

Чтобы не было ожидания, едких фраз

И растущей, сжирающей взаимно ненависти.

Можно, Господи, если не в этот раз,

Так хоть в следующий мне должно уже повезти.

Гул затих[15]. Поймалось равновесие,

Схвачено, попалось, не уйдёт.

Это было, в общем, даже весело,

Но теперь так больше пройдёт.

Мы рассеемся в сентябрьском шуме,

Понадеясь, что другой – не враг.

Значит, дело в ценности, не в сумме.

А быть женщиной – великий шаг.

Значит, может быть и по-другому.

Вихрем сизых пятен прочь скользя,

Больше проверять не дам другому,

Как со мною можно, как – нельзя.