Рак.

Странное такое слово, несерьёзное, как будто детская пугалка какая-то: у-у-у-у, рак клешнями тебя цап! Как будто утро настанет, тени развеются и все призраки уползут, убегут, гремя поварешками, попадавшими на пол, как в мультике.

Но утро настаёт, и на мои вопросы он ставит всё то же короткое жуткое клеймо: рак. Настаёт понедельник, вторник, среда, какие-то ещё дни, а это странное куцее слово остается неизменным, но под натиском моих вопросов хотя бы обрастает скупыми, едва ли собирающимися в единое целое деталями.

Очень неохотно, даже не через раз, а через десять, он делает мне подачки: никто не знает почему, но травма спины спровоцировала онкологию в тазовой области. Третья степень. Четыре химии. Рецидив спустя несколько лет. Снова победил. С тех пор всё было хорошо, пока несколько недель назад не начались опять эти боли. Специально не говорил мне, чтобы я вот этого как раз не устраивала. Да, болит сильно. Нет, у врача ещё не был. Может, это случайность, может, ещё пройдёт. Да, врачи нужные остались. Хорошо, он съездит, только чтобы я отстала. Нет, мне с ним нельзя.

Нельзя даже подвезти его: я и так слишком много знаю, а это не то, что можно с кем-то разделить. Но я стараюсь, я изо всех сил стараюсь впитывать и запоминать каждое его слово, пропускать через каждую свою клеточку всё, к чему он позволяет мне прикоснуться.

Мне вдруг открывается ещё один слой его мира, ранее недоступный, наносящий на карту свои пометки: вот хоспис, в котором он лежал, вот кладбище, на котором ему подарили место, вот сюда он ездил получать бесплатные лекарства. Обрастает пугающими деталями пустующий период его жизни между падением и поступлением в театральный. Вот почему нет никаких фотографий за то время: ненавидел себя облысевшего после химии, не позволял фотографировать.

И снова, хотя куда уж больше, он вырастает в моих глазах – маленький мальчик, могучий герой, столкнувшийся со всем и переживший всё: переезд, расставание с братом, жуткую травму, утрату мечты, смерть родителей, страшную болезнь и даже её возвращение. И всё это не просто не сломило его, а сделало вот таким, полным очарования, смело мечтающим, ставящим цели и просто, просто восхитительным.

Я встречаю его от врача, нетерпеливой собачкой вертясь в прихожей, не давая даже раздеться, приставая и выспрашивая. Ян отмахивается, ничего толком не говоря, почти даже не огрызаясь, просто отстраняя. Только позже, сидя за компьютером, подзывает меня: анализы пришли – хочешь посмотреть? Да, я хочу с тобой прочитать все медицинские талмуды, выпить все твои инъекции, обмотаться с тобой заодно всеми твоими перевязками. И конечно, я готова заучить все циферки в твоих анализах, если так хоть немножко смогу с тобой разделить этот путь.

В эти дни я наконец-то разрешаю себе подумать о том, как будет выглядеть наша жизнь дальше. Не в радости, а в горе я даю наконец волю фантазиям, всё это время старательно разгоняемым.

Ближайшие несколько лет, допустим, мы будем жить точно так же: он будет собирать материал, я закончу институт, здесь всё ясно. Дальше склейка кадров, и мы уже в Лос-Анджелесе, ходим к Кириллу на барбекю, я учу Сашку по русским прописям, а заодно и репетиторствую у половины его класса. Яна начинают звать в большие проекты, сначала на роли второго плана, потом, конечно, на главные. Мы переезжаем в дом побольше, настоящий, американский, с зелёной лужайкой перед ним, через которую по утрам мальчик на велосипеде кидает газету. И обязательно пальма у дома – как символ вечных каникул.

Болезнь, конечно, уйдёт, не может не уйти. Если кто-то создан для того, чтобы с таким справляться, так это Ян.

Со временем он, конечно, наверняка сдастся, сам захочет близости. Он же всё-таки мужчина, это природа. А я буду бегать по утрам по набережной, буду заниматься спортом на заднем дворе, скину десяток лишних килограммов. Там ко всему этому будет располагать сама атмосфера, сам стиль жизни: это же страна свободы, страна разврата, страна, в которой огромные чернокожие сорокалетние женщины ходят в топиках и обтягивающих мини, которые у нас себе не позволяют даже сорокакилограмовые девочки.

И мы родим ребёночка со странным отчеством Янович, хотя отчество ему, конечно, не понадобится, ведь он уже будет американец, со вторым именем вместо отчества, и назовем его Каспер, а моей семье будем представлять Костиком, чтобы они совсем уж не сошли с ума от такого американского внука.

Думать обо всём этом сладко и немножко тоскливо. Иногда, когда Ян исчезает без объяснений, а я лежу с бессмысленным трофеем – подушкой, украденной с его половины, – я, бывает, скатываюсь в нехорошие мысли… Это похоже на расчёсывание болячки – знаешь, что нельзя, станет хуже, дольше будет заживать, понимаешь, что нужно просто остановиться, но почему-то продолжаешь это делать в каком-то мазохистическом экстазе. Я представляю другую себя, где-то в параллельной реальности, где я живу самую обычную, плоскую жизнь и встречаюсь с самым обычным мальчиком, предсказуемым, ожидаемым, провожающим меня до подъезда, покупающим мне шоколадки и делающим все самые ужасные, самые пошлые вещи вроде цветов на 14 февраля или даже замочков на мост – хотя уж в этом я бы не призналась никому, наверное даже под страхом смерти. У него какая-то обычная работа, на которую носят рубашки, у него джинсы из обычного массмаркета, он, может быть, даже ещё живёт с мамой, но собирается предложить мне вместе снимать квартиру. И он любит меня самым обычным образом и тискает меня, как котёнка, и слюняво целует в нос, а я морщусь и тыкаюсь к нему в подмышку.

У той, другой меня, конечно, не такой уродский нос. Ну и всё прочее по списку.

Но это не более чем случайная слабость, и я это, разумеется, несерьёзно. Кроме всей тривиальности и пошлости этой лубочной картинки, очевидно, что ни один «простой» мальчик не даст мне всего того, что даёт Ян, не увидит и не поймёт вот так, до мельчайших атомов, моего устройства, не поднимет меня на тот уровень осознания и взаимопонимания, которое есть у меня с Яном.

Готова ли я прожить всю жизнь без физической близости ради всего того, что он мне даёт? Иногда, на эмоциях, мне кажется, что нет. В основном, в трезвом рассудке, я понимаю, что, конечно же, да.

Экран пестрит непонятными терминами и цифрами, я выхватываю отдельные слова из таблицы с результатами анализов: СОЭ, эритроциты, нейтрофилы… всё красное, обведено прямо в документе корявым кружочком. Ян быстро закрывает файл.

– Это не очень хорошо, да?

– Нет, блин, они для красоты всё красным разрисовали, это их любимый цвет. Не задавай тупые вопросы.

Мне кажется, все мои вопросы тупые, но некоторые всё же очень хотят быть заданными.

– Что теперь?

– Теперь пойду-ка я позвоню Кириллу.

Он выключает компьютер, идёт на кухню, оставляя обе двери открытыми и будто сам подталкивая меня если не подслушать, то хотя бы послушать их разговор.

– Утро доброе ударникам труда и обороны! Ну и вам тоже, Кирилл Александрович. Как ваше ничего?

Александрович. Просто отчество, но в их случае – целая история. Почему он так его зовёт? Означает ли это что-то важное для них? Или это просто случайный вариант обращения?

– Ну славно, славно. Чё там, как твои пальцы, гипс сняли уже? Точно, я и забыл, что ты амбидекстер. Как Сашка?

Я вдруг обнаруживаю, что к этому чужому заморскому мальчику у меня океан нежности, что этот Сашка из страны мустангов и единорогов мне уже совсем родной.

– Ага, ага. Не, ну правильно, конечно.

Ян говорит бодро, почти весело, будто не было только что этих таблиц со страшными словами и страшными красными линиями.

– Так, и чего ты надумал? Тут одна женщина уже извела меня вопросами о тебе.

Ух! – накатывает волна смущения. Как будто мама за столом на день рождения рассказывает про тебя, гордого первоклассника, какую-то стыдную историю. Ну надо же такое, ну зачем же так?!

– Это уж я не знаю, надо смотреть. Сашку возьмёшь или он к маме?

Я решаюсь считать приглашением такое бессовестное упоминание о себе и тоже захожу в кухню, взяв с собою в качестве алиби забытые в комнате чашки.

– Ну ты посмотри тогда, напиши, ладно?

Я медлю, выковыривая из чашек прилипшие чаинки. Не удерживаюсь, оборачиваюсь на Яна.

– Да вот, стоит, смотрит на меня щенячьими глазами. Передам, передам. Давай, чао, целую в ушко! Пока-пока. Сашку обнимай за меня!

– Никакими щенячьими глазами я на тебя не смотрю.

– И пришла не для того, чтобы лучше слышать?

Мы улыбаемся, шахматисты, просчитавшие друг друговы замыслы на четыре хода вперёд, – нам всё ясно друг про друга, мы всё друг в друге понимаем.

– Мы поговорим про твои анализы?

– Не-а, – легко, точно отказывается от мелочи, конфетки, чего-то совершенно не важного. – Давай лучше ещё кое с кем поговорим?

Он набирает чей-то номер, включает громкую связь, кладет, вернее почти кидает, телефон на стол.

Я ставлю чашки в раковину, замираю, ожидая пояснения. Длинные звонкие гудки.

– Алё. – Я не сразу понимаю, кто это: нежный, почти детский голос.

– Привет, – говорит Ян и совершенно искусно молчит.

– Всё в порядке, мась? Чего ты вдруг ни с того ни с сего? – И по этому «мась» я узнаю Алёну.

– Просто захотел поговорить.

Я скольжу взглядом по столу и встречаюсь глазами с Яном.

– Ой, здорово, сейчас только я выйду, подожди минуточку. – Слышно, как Алёна, отодвинув трубку, кричит «ма-а-ам» и что-то ещё, как будто обещает, «да-да». – Всё, я тут, милый. А чего ты вдруг?

Просто зефирка, зефирка в облачке, вся такая в ситцевый цветочек!

– Соскучился. – Он говорит это таким тоном, что я даже не чувствую горечи – наоборот, захватывающий бодрящий азарт.

Он издевается и даже не пытается это отрицать. Мы смотрим друг другу в глаза, и я любуюсь тем, как полыхает его взгляд.

– И я соскучилась! Ты уже освободился со съёмок?

– Угу.

Вот поэтому я здесь, а она там: потому что я различаю все ингредиенты в коктейле его издевательства, а она вообще этого не слышит. Вот поэтому у неё какие-то легенды про несуществующие съёмки, а у меня привет от Кирилла. Вот поэтому я мою его чашку, принесённую из нашей спальни, а Алёна валяется в телефоне на столе.

– Может, увидимся тогда? У меня вокал через час, но я могу отпроситься. Только надо, чтоб ты всё-таки показался маме, если мы поздно вернёмся.

Ребёнок, просто ребёнок. А ведь мы ровесницы с ней! Но я здесь, я тут живу, это моё место, а она отпрашивается у мамы, чтобы поесть с ним мороженого.

– Я тебе уже сказал, что нет. Я не планирую общаться с твоей мамой.

Мы с Яном будто гипнотизируем друг друга, почти не моргая, почти физически соприкасаясь в этом протянутом взгляде.

– Ну вам же всё равно придётся рано или поздно познакомиться, масёныш…

Мы одновременно морщимся, и у меня аж дух захватывает от восторга! Мне абсолютно наплевать, как она там называется, кем она там себя считает, если, даже ведя диалог с ней, он настолько мой, настолько со мной заодно, про одно, об одном. Он – мой, я – его, и не имеет никакого значения, что там «принято» у других.

– Не хочу торопить события! – говорит Ян, и мы улыбаемся друг другу и этой восхитительной ереси, в которой она, как дальтоник, снова не различает интонаций, довольно хихикая.

– Когда же мы увидимся?

– Когда я заскучаю.

– Так ты же уже соскучился? – Жеманство пятилетки!

– Мы увидимся, когда мне станет скучно. А сейчас, Аленёк, ты меня отлично повеселила.

Он нажимает пальцем на экран, отсекая Алёну и доставшиеся ей 4:23, прекращающие отсчёт времени вместе с её мучениями, и целиком возвращается ко мне.

– Ну как тебе? – Он спрашивает с искренним любопытством.

– Мне почти жалко её. – Я чувствую себя по-королевски, даже голос у меня какой-то царственный.

Он улыбается, ему нравится, что я говорю. Он снова и снова выбирает меня, я снова и снова не подвожу. Кажется, только мне он достаётся настоящим.

– Не стоит. Она всё это заслужила. Ей в конечном счёте всё это пойдет на пользу.

– А что за название у неё?

– Аленёк? О, ей страшно нравится. На самом деле это Алёна, перемешанная с оленёнком. Потому что она глупая, как тот же оленёнок, до восторга, почти художественно глупая!

– Масёныш, ну ты чего! – передразниваю я, кривляясь и растягивая.

– Ой, блять, даже не говори ничего, это просто невозможно.

– Должна быть какая-то статья за такое издевательство над русским языком.

– Я вообще не понимаю, кто им насрал в голову этими «масями» и «заями».

– И ведь у них одни и те же слова для всех: любила одного масю, теперь любит другого масю.

Ян смотрит на меня тем самым взглядом, которым никто никогда не смотрел, кроме него, от которого я становлюсь в десять раз лучше, в сто раз важней, за который я готова вообще всё.

– Они просто не могут глубже.

Есть Мы и есть Они – все остальные.

Леся без интереса проходит насквозь весь женский отдел, по пути лишь на пару секунд коснувшись какой-то длинной малиновой вещицы, легко, будто погладив, и затягивает меня на мужскую половину.

– Я хотела с тобой поговорить, – мягко начинает она.

Значит, мне не показалось, что она всю неделю как-то особенно вкрадчиво предлагает мне встретиться.

– Что? – отвечаю резко, и Леся даже вздрагивает, а я сама немножко удивляюсь тому, как грубо у меня это получилось.

Я в очередной раз не успевала к началу пар, после того как отвезла Яна на смену в этом его ресторане, а тут Леся снова позвала… В общем, с институтом опять не сложилось. Вот сказала бы она сразу, что будут нотации, – я бы, может, была благоразумней!

– Хотела про Яна спросить… Как он вообще?

Но я чувствую, по той мягкости, с которой она говорит, что разговор не про здоровье Яна.

– Ничего нового. У врача больше не был, но и приступов больше не было.

– Ну уже хорошо. Наверное. – Леся снимает с вешалки странные мужские брюки, песочные, с какими-то дурацкими заклёпками. – Как думаешь, попробуем?

Я знаю, что на Лесе прекрасно смотрится абсолютно всё, но сейчас мне не нравится.

– Мне кажется, это перебор.

Леся щупает ткань, пробует длинным алым ногтем, хорошо ли держатся заклёпки. Заключает:

– Я всё-таки попробую.

Магазины – это Лесина стихия, есть отдельное удовольствие в том, чтобы созерцать её в процессе выбора и примерки. Но мне уже не до созерцания.

– Так что с Яном? – Лучшая защита – это нападение.

– Да, «что с Яном», – откликается Леся, – это вопрос. Кать, что у тебя с Яном?

– Мы же это уже раз десять обсуждали, нет?

– Да, но у меня такое чувство, – Леся стягивает с манекена платок, проводит им по щеке, морщится, но заботливо пристраивает его обратно, – что что-то не так.

– И это мы уже проходили.

– Кать, я всё понимаю про высокодуховность, вот эти ваши все приколы, правда, всё понимаю. – Она осматривает зал взглядом пастуха, проверяющего, всё ли спокойно в стаде, и поворачивает к примерочным. – Но мне кажется, тут что-то ещё. Мне кажется, с Яном что-то не так.

– Да, у него рак! – Я смотрю вызывающе, но Леся не сдаётся и не ведётся.

– Я знаю. Не заводись. Я не про это. – Она заходит в примерочную и задёргивает штору, я сажусь в креслице напротив. – Мне не очень нравится, как он с тобой себя ведёт.

– Как он себя ведёт? – Не заводиться не получается.

– Ну… Он грубит тебе. Он как-то так с тобой разговаривает… Не на равных.

– Потому что ему действительно нет равных.

Леся выглядывает из-за шторки, смотрит на меня долгим взглядом. Я не выдерживаю:

– Что?

– А он вообще точно в этой команде играет?

– Тьфу, Лесь! Да! Но он вообще вне игры.

Леся ныряет обратно за шторку и через минуту отдёргивает её, представая передо мной в тех самых мужских брюках, низко сидящих поверх чёрного боди, неожиданно обнаружившегося на ней и очень интригующе открывающего безупречные косточки на бёдрах. Шик и разврат – даже бордовая помада откуда-то появилась у Леси на губах.

– Что скажешь?

А что тут скажешь? Никогда мне не видать ни таких косточек, ни таких бёдер, что бы я ни делала. Леся остается довольна моим взглядом, кивает и тоже садится на пуфик в уголочке примерочной.

– Скажи мне, – я внутренне сжимаюсь, предчувствуя новую порцию раздражающих вопросов, – ты действительно с ним счастлива?

Она смотрит проникновенно, почти нежно, и меня окончательно захватывает злость.

– Ты же вообще не понимаешь, о чём говоришь, ты же даже представить себе не можешь. Ты сама-то хоть когда-то была счастлива, а? С тобой-то все ведут себя как с принцессой, каждый из твоих мужиков, по очереди, да?

– Катя, не надо.

– Не надо ко мне в душу лезть и строить из себя такую всю взрослую и умную. Не надо трахаться со всеми, а потом изображать, что ты здесь оплот морали, – я натыкаюсь взглядом на косточки над линией брюк и зачем-то добавляю: – а не шлюха.

Леся вздыхает, а я пугаюсь слова, которое у меня вылетело, и выбегаю из примерочных.

Ян преподнёс подарок с самого утра, буквально пока я чистила зубы. Длинная чёрная коробочка из плотного картона с золотым кантиком и золотая цепочка внутри с абсолютно однозначной коровой, имеющей в виду, очевидно, Тельца. Про корову я зря, конечно, подарок на самом деле хороший: Ян реабилитировался после 8 Марта, на которое он подарил мне подсвечник. Голубого цвета. Не знаю почему. Что я должна им освещать? Что он хотел этим подсветить?

А здесь действительно хороший подарок, если не считать того, что я Овен, а не Телец. Но это близко, понятно, почему перепутал. Я всё равно не верю в гороскопы. Вот то, что я золото не ношу, – это мог бы запомнить, мы это даже обсуждали пару раз.

А сопровождающие подарок слова «Желаю счастья в личной жизни» меня действительно впечатлили. Там было ещё про третий десяток – тоже впечатляюще и просто кошмарно, но чем больше я просила не повторять этот ужас, тем азартнее он меня подначивал, и про вышеупомянутую «личную жизнь» спрашивать уже было некстати. Полдороги, пока я везла его на смену в ресторан, он рассказывал про свой кастинг, а потом пришла боль, и вторые полдороги он молчал – тут снова было не до вопросов.

С этой его новой работой я пропустила уже такое количество пар, что решила сегодня опять не идти: не хотелось выслушивать нотации в собственный день рождения. Мог бы устроиться и в ресторан поближе, честное слово! Я, может быть, тогда даже умудрялась бы успевать хоть на половину занятий. Нет, все эти растущие долги – точно не то, о чём хочется думать сегодня. Долги, долги, со всех сторон долги: академические – в институте, эмоциональные – перед Яном, уже привычные – кредит на машину, удачно небольшие за ремонт – перед Игорем.

Но есть такие вещи, о которых не думать не получается. Что это за «счастья в личной жизни»? Есть ли хоть какая-то вероятность, что это намёк на наш разговор перед тем, как Кирилл попал в аварию? Вероятность, что сегодня мы если не перейдём на следующий этап, то хотя бы в виде исключения…

Но в торговый центр я еду, конечно, не поэтому. Просто совпадение, просто давно хотелось купить себе что-то такое… Когда же, как не сегодня, можно с чистой совестью потратить оставшийся лимит на кредитке. И в магазине нижнего белья я оказываюсь просто потому, что двадцать лет ведь – пора иметь хорошее взрослое бельё. Хотя я и понимаю, как это выглядит.

Белое – скучно, бежевое – несерьёзно, чёрное – мрачно, розовое – смешно, спортивное – ни к чему, бесшовное – просто, в цветочек – по-детски, сеточка – перебор… Не то чтобы я когда-то представляла себя роковой львицей в красном кружеве, но роковой львицей в леопарде представляла ещё меньше. Сердобольная тётушка, предварительно тщательно меня измерившая вдоль и поперёк, заглядывает ко мне в примерочную и, взглядом спросив позволения, проводит пальцами по косточкам под грудью, удовлетворённо кивает. Давно же никто не трогал меня как следует – с чувством, с толком, с расстановкой. Эта фраза звучит в сознании голосом Вити, летом после восьмого класса читающего нам «Горе от ума» вечером, на маленькой дачной террасочке, пока мы с мамой – обманчивая идиллия! – вышиваем. Думать о Вите в таком виде – как минимум отвратительно.

Я ещё раз, чтобы убедиться, что точно нет, переодеваюсь в леопардовый комплект: когда ещё на мне такое побывает, в конце концов? Истерически смешной вдруг кажется мысль: «Когда на мне уже хоть кто-нибудь побывает?» Верчусь перед зеркалом, подбирая позу – не столько повыгодней, сколько наименее проигрышную, – и вдруг вижу в отражении Лесю, правомерную любительницу леопарда, даже это, мысленное, сравнение с которой сразу делает из меня жалкую придорожную деваху.

Красное всё-таки беру, но решаю реализовать другую свою женскую ипостась – хозяюшку. Объезжаю четыре супермаркета в поисках листов для лазаньи и уже чувствую удовлетворение от приложенных усилий – вот она, волшебная сила труда. Хотела сделать своё коронное блюдо – фаршированные перцы, но решила, что лазанья как-то попраздничней. На предпоследние деньги закупаюсь, припорошив взрослый набор продуктов сверху попкорном, шоколадками и жвачками, на последние – заправляюсь. Ничего, не сегодня так завтра папа подарок переведёт.

В начальной школе папа всегда приезжал на мой день рождения. Забирал меня прямо с уроков, потому что кто же учится в день рождения? Обязательно вёл куда-нибудь – в зоопарк, в цирк.

Папа – это праздник. Праздник – это папа.

Покупал попкорн и сладкую вату, леденцы на палочке и обязательно жвачки с переводными татуировками. Витя потом, конечно же, запрещал такое, но в день рождения не ругал, и это стало моей маленькой традицией – нелепые переводилки с собачьими лапками, полыхающими клубничками, ничего не значащими для меня надписями.

Первый раз он не приехал, когда мне исполнилось одиннадцать. Я так и просидела все пять уроков, нарядная и счастливая, уверенная, что он просто задерживается, даже не допуская мысли, что он забыл.

Пока не оказалось, что он забыл.

Уже к вечеру, когда закончились и надежда, и слёзы, он позвонил. Извинялся, что-то объяснял и обещал, но уже ничего не мог поправить. Расплатился щедрым, по меркам одиннадцатилетки, подарком и как будто открыл для себя такую возможность – компенсировать своё отсутствие конвертиками и переводами.

Потом оказалось, что у его Марины день рождения со мной в один день. Я бы не удивилась, если бы она это специально, назло мне.

Нелепо, конечно, выглядит, но когда, если не сегодня! Стираю красное кружево в салатовом тазике и вешаю сушиться на батарею. Удобно родилась, получается, – отопление ещё не отключили!

Листы для лазаньи лучше всего несколько минут поварить, а затем просушить на полотенце: так они будут помягче. Процесс этот ужасно дурацкий и неудобный: в кастрюлю листы влезают по одному, иначе слипнутся. Готовить параллельно с этим начинку или соус можно, конечно, но каждые две минуты приходится прерываться на то, чтобы выловить проваренный макаронный лист, оттащить его на полотенце, расстеленное на обеденном столе, и, постаравшись не разломать, закинуть новую партию. Я потому и не люблю готовить, что все эти танцы с бубнами – ужасно утомительны.

Сегодня мне некуда спешить, и я не утруждаю себя одновременной игрой – тасую лазаньевую сердцевину без отвлечения на всё остальное, не считая мультика про далматинцев по телевизору, неизвестно как закравшегося в будничную сетку передач. Наверное, кто-то в последний момент не пришёл поскандалить с родственниками на всю страну – и пришлось выкручиваться.

В общей сложности от поставленного чайника через фарш и бешамель до духовки получилось почти два часа. Даже остались силы на шарлотку – сразу, пока остались, – залитую в форму и вставшую в очередь на духовку.

Это тебе не дешёвые конфетки одноклассникам по случаю дня рождения раздавать! Вот это Ян удивится, конечно!

Я не очень люблю всё это с готовкой, не понимаю, зачем тратить на это время. Меня вполне устраивает столовая на работе и в институте – заплатил и съел, без хождения по магазинам, стояния у плиты, мытья посуды. Да и экономней выходит. В общем-то, в последнее время я только там и ем. Ян любит хорошую дорогую еду, стейки, какой-то модный сыр… Даже покупает орехи. Но закупать домой на равных с ним – у меня не хватает денег, а съедать то, что он купил себе, – наглость.

Впрочем, это даже хорошо. Недавно выяснилось, что за четыре месяца жизни здесь я сбросила семь килограммов – ещё ни одна диета не давала такого эффекта. Жаль только, этого всё ещё не видно в зеркале.

Что же это всё-таки было, про «счастье в личной жизни»?

У Яна смена сегодня дневная, и уйти он обещал пораньше, но ехать за ним всё равно ещё не скоро. Набираю себе праздничную ванну, даже беру с собой, по-праздничному, сок в холодном стакане и пачку чипсов. Сюда бы ещё далматинцев, вторую серию, и было бы вообще роскошно.

Пена кончилась, и живот выпуклым пузырем торчит под водой, немым укором и за чипсы, и за, раз в год, лазанью, и за, вообще-то, совсем и не любимую мной шарлотку.

Зато ляжки, похоже, действительно стали меньше. Обхватываю рукой белую мякоть, провожу от гадких ушек к вполне неплохим коленям. Кожа у меня хорошая, нежная – хоть в чём-то повезло. А вот здесь, между бедрами, – раздвигаю ноги чуть шире – никогда ведь мне не видать просвета, даже если я буду на одной воде сидеть.

Тело, лежащее под водой, звонко отзывается на касания, заскучавшие бёдра ждут продолжения, зазывая повыше пальцы, с уже заволновавшимися подушечками – от долгого пребывания в ванной. Смотреть туда неприятно, стыдно, но так тянуще хочется потрогать, что я, зажмурившись, накрываю ладонью то, что так удачно скрыто от глаз конструкцией тела и ещё удачней – пушистым перелеском, и там всё оказывается таким странным, живым, и будто само подсказывает, что делать.

На бортике раковины пиликает телефон, и я в ужасе отдёргиваю руку – будто уже застигли, разоблачили, всем рассказали.

Но это всего лишь будильник – лазанья просится прочь из духовки.

Я восстаю из ванной, обтекая, словно водяной, и шлёпаю на кухню босыми ногами, оставляя скользкие холодные следы. Дверца духовки обдаёт меня паром, и лазанья уступает место шарлотке, оставаясь отдыхать под полотенчиком на столе. С лёгким паром! Захватываю со стола вкладыш с татушкой из жвачки и шлёпаю обратно.

Ну и хорошо. Нечего туда лазить. Сделала бы там что-то не так и всё бы на сегодня испортила.

Тщательно выскабливаю все те части тела, которым положено быть гладенькими. Тигра, маленького, но очень злобного, несмотря на окружающие его неопределённые цветы, прилепляю на ключице – хоть какие-то кости у меня по-настоящему видны. Получается безобразно замечательно!

Красная, почти высохшая бретелька закрывает одну тигриную лапку. Я даже надеваю платье – единственное, которое способно было приехать сюда в рюкзаке без потерь, и одно из трёх в принципе у меня существующих. Праздник всё-таки!

– Это что за наряд? Решила одеться в женщину в честь начала третьего десятка? – Ян садится в машину и удивлённо разглядывает моё платье. Только тут я вспоминаю, что это же то самое, корпоративное, директорское платье, и морщусь. Ян принимает это на свой счёт и одобрительно добавляет:

– Не огорчайся, ты самая красивая девушка в этой машине, разменявшая третий десяток. Подожди, нет, не разворачивайся, едем к моим! Нас уже ждут, они хотят отметить с тобой.

Меня накрывает странное чувство тепла и досады. Никто из моей настоящей семьи не говорил, что хочет отметить со мной, разве что интересовались планами, не особо-то искренне. А вот эта моя приёмная семья хочет отметить мой день со мной, сами приглашают.

– Но я еды наготовила, всё дома…

– Забей, они закажут, а это мы с тобой завтра съедим. Поехали, поехали, женщина, я серьёзно.

Потому, наверное, я и прибилась к этой семье. Не знаю, что они думают о наших с Яном отношениях, но ни разу они не дали мне повода засомневаться в том, что я не просто желанный гость в их доме, но и заслуживающий собственного места за столом член семьи.

Ян включает в машине музыку на полную, и снова не до вопросов про личную жизнь. Всю его музыку я знаю поимённо, дословно, добуквенно, в каждой его песне – я бэк-вокал и скромная подтанцовка, кроме разве что песен из мюзиклов, хотя и здесь я уже делаю успехи. Но сегодня у нас в меню неожиданно радио: «Её звали Лиля, её звали Лиля!»

– Знаешь эту песню?

– Нет.

– Это про первую девушку Кирилла. Группа называется «Джанни Родари», Кирилл с их вокалистом вместе в школе учился, они были вместе в эту Лилю влюблены. Классе в девятом Кирилл Пашку даже на дуэль вызывал. Но Лиля сама Кирилла выбрала.

– Знаешь, какая у тебя суперсила? – Я надеваю свою корону королевы-консорта и нащупываю рукой пачку.

– Какая? – Ян протягивает зажигалку – не зажжённую, просто чтоб я не искала.

– Все истории на свете – о тебе. Или о твоей семье. Я, наверное, уже не удивлюсь, если окажется, что ты даже с духами общаться умеешь.

Он постукивает костяшками по стеклу, вынимает сигарету почему-то из-за уха.

– Проницательная ты женщина. А ведь только-только разменяла третий десяток! Рассказывай, что ты там наготовила в первый день третьего десятилетия?

– Лазанью и шарлотку. Их не в честь кого-нибудь из твоих назвали?

– Нет, но одна моя одноклассница по фамилии Аристархова утверждала, что она потомок Аристарха Самосского. Это считается?

– Определённо! Я вот что подумала… Ты когда-нибудь готовил лазанью?

– Нет. Кирилл взял билеты, прилетает на следующей неделе. Нам с тобой, кстати, тоже пора заканчивать обсуждать отпуск и покупать уже билеты. – Я спотыкаюсь на ямке, не успев вильнуть рулём, кончик пепла падает Яну на брюки, он чертыхается и хмуреет, но я за ним не успеваю:

– О, здорово! Где он остановится?

– Не знаю. Что там с лазаньей?

– Он надолго? По делам или так? Один?

– Стоп. – Ян произносит это тихо, но я понимаю, что продолжать не стоит. – Что ты хотела сказать про лазанью?

Я послушно возвращаюсь к мысли, занимающей меня последние пару часов.

– Что любовь – она как лазанья. Уходит один человек из твоей жизни, появляется другой. Но любовь никуда не девается. Она просто ложится сверху следующим слоем. Виден только верхний, текущий, но все они есть внутри, все они влияют на вкус.

– Знаешь, Кам. – Я сжимаюсь, приготовившись всё-таки понести ответственность за пепел на брюках. – Ты сама не представляешь, насколько ты уже выросла. И насколько уже ты в меня вросла. Я надеюсь, что ты ещё и нескоро поймёшь. Потому что тебе придётся идти дальше. А у меня будет огромная дыра, когда ты уйдёшь.

Он выкручивает громкость музыки так, что вибрация кресла проникает ко мне в позвоночник, и отворачивается к окну. Я чувствую: что-то произошло, только что, прямо вот здесь, но что – не понимаю.

День рождения получается чудесным и совсем не похожим на чинные застолья с заученными тостами, так обожаемыми бабой Валей. К нашему приезду у Игоря с Надеждой уже накрыт стол, меня встречают с хлопушками и в смешных картонных колпаках. Мы едим и болтаем, поём и танцуем, и я действительно чувствую, что стала частью этой семьи.

Кажется, мы с Яном необычно много касаемся друг друга сегодня – я не могу не думать об этом «счастья в личной жизни». Он не отдёргивает ногу, когда я прислоняюсь к нему под столом, облокачивается на меня, развалившись на диване между раундами в «крокодила», даже обнимает меня на общей фотографии.

Напряжение растёт, и к моменту, как мы возвращаемся домой, я уже совсем смелею – и чего уж там, хмелею – и прямо в прихожей скидываю на пол пальто, занимаю выгодную позу, легонько опираясь лопатками о дверной косяк, и стягиваю с плеча платье – чёрт, то самое платье, тем же самым движением.

– Смотри!

Ян в полумраке прихожей придвигается совсем близко, нагибается, чтобы рассмотреть, и я чувствую его тёплое дыхание на своей ключице.

Сейчас, вот сейчас!

Поднимает глаза на меня, ещё секунда, и я поцелую каштановый завиток, пружинкой спускающийся прямо до его ресниц…

– Думаешь детскими татушками как-то уравновесить третий десяток? – Он садится на корточки и развязывает шнурки.

Я остаюсь стоять. Не сейчас.

– Думаю, я уже достаточно взрослая.

Он поднимает глаза, улыбается, ласково говорит:

– Дурочка. – Он начинает развязывать шнурки на моих ботинках. Ужасно, просто невыносимо близко к моим голым ногам, к кромке платья, под которым, спасибо тёплому апрелю, одно только красное кружево.

– Ян, я…

– И я… тебя умоляю, пойди попей водички, прими душ и ложись спать.

И я иду, и пью, и принимаю, и ложусь, и всё ещё изнемогаю от ожидания – это не всё, это просто не может быть всё, не имеет права быть всё.

Он шурует на кухне – убирает, наверное, мои остывшие кулинарные изыски. Пьёт чай, с кем-то тихо разговаривает по телефону.

Уже почти полночь, а папа так и не позвонил.

Изо всех сил стараюсь не заснуть и дожидаюсь своего – он приходит наконец, ложится на своё место, отворачивается к стенке. Одеялом он накрыт только до пояса, я вижу белеющую полоску кожи между резинкой трусов и футболкой, под которой он прячет свои тайны.

Ещё минут пять или десять, пятнадцать, я жду, то проваливаясь куда-то, увлекаемая сном, то снова прислушиваясь к дыханию. Коротко вибрирует телефон. Папа, наверное, – вспомнил всё-таки. Только закончили отмечать с Мариной, и увидел время.

Поворачиваюсь лицом к Яну и начинаю медленный, уже привычный, знакомый путь. Плечо вперёд, шею вытянуть, на пару сантиметров подвинуть таз, немножко доползти ногами – повторять столько раз, сколько позволит наглость или сколько понадобится, чтобы оказаться в его тепловом поле, чтобы лежать и нюхать песочную сладкую кожу, крошечные шоколадные родинки на его безупречных лопатках. Мне хочется стать его геометрической проекцией, развёрткой куба, чтобы соприкоснуться всей площадью кожи, каждым сантиметриком, что у меня есть.

Но сегодня я не останавливаюсь, подобравшись, подкравшись на выверенное расстояние, сегодня я подползаю так близко, что стоит ему только глубоко вздохнуть, как мы наконец соприкоснёмся, сольёмся… Иногда он во сне вдруг перестаёт дышать – какая-то ещё болезнь, он объяснял, – я шепчу ему «дыши!», и он возвращается.

Но сейчас он дышит ровно, размеренно. Я вялым движением, будто сплю, двигаю ногу, прижимая к его ноге, – позволяю себе изредка такое баловство, иногда даже остаюсь незамеченной. Тёплая мягкость мужских волос колючей проволокой касается моей ещё гладенькой голени.

Я делаю следующий шаг: таким же, будто спящим, движением я закидываю руку ему на спину – получается почти объятие. Замираю, но ничего не происходит, и ужас сменяется жгучим, сжирающим, плавящимся в животе желанием.

Тыкаюсь лицом в его затылок, вдыхая самый любимый и родной на свете – после маминого – запах, и расту, увеличиваюсь, заполняю всю комнату, всю улицу…

– Отвали. – Он так резко и сильно отталкивает меня, что я больно влетаю локтем в подлокотник, прямо нервом, и слёзы сразу сами откуда-то появляются, будто только ждали повода. Он видит это и добавляет уже мягче, снова отворачиваясь:

– Отъебись, пожалуйста, и спи.

И судя по дыханию, действительно засыпает сам почти сразу.

Только я не могу.

Сначала тихо, как ниндзя, чтобы он, лёжа всё ещё преступно близко, не услышал, потом громче, не в силах сдерживаться, я плачу. Из глаз – папиного, чуть восточного разреза – одна за другой солёными вяжущими дорожками катятся слёзы, то затекая в уши, то съезжая на шею – щекотно, но совсем не смешно. Это длится долго, бесконечно долго. До тошноты, до больной головы, до мокрых пятен на подушке – я плачу и плачу, от отчаяния и безысходности.

Только когда за окном, у соседнего подъезда, начинает, охнув, кряхтеть мусоровоз – первый предвестник утра, опережающий и солнце, и петухов, и даже, зимой, дворников с их лопатами, – я беру себя в руки. Это больше продолжаться не может.

Так же тихо, как перед этим, я подбиралась к нему, я выбираюсь от него. Сначала из кровати, потом из жизни. Беруши из-под подушки. Книжка на подлокотнике дивана. Несколько тетрадок на столе. Десятка два моих вещей на единственной, всего неделю назад выделенной мне полке. Зарядка в розетке – особенно аккуратно, чтобы не щёлкнула. Мои носки на батарее. Пиджак, живущий на стуле. Платье, сброшенное на пол. Вот и всё, нажитое за четыре месяца. Всё легко умещается в один рюкзак.

Добавляю к этому две баночки в ванной и заглядываю в приоткрытую дверь, ещё раз, напоследок, но сразу отвожу глаза: не выдержу, я этого не выдержу.

Щёлкает снаружи дверной замок, отзывается гудением лифт, неприлично громко для такого часа скрипит открывающимися дверьми.

Когда подъездная дверь, подумав секунду после нажатия кнопки, наконец выпускает меня наружу, оказывается, что слёзы ещё остались. Я, пытаясь отогнать их, вспоминаю про эсэмэску от папы и судорожно достаю телефон, опускаясь на лавочку у подъезда.

Только перечитав дважды, окончательно запутавшись, опухшими, затуманенными глазами я смотрю на имя отправителя.

«Я всё думал, как лучше поздравить тебя. А в итоге дождался до последнего и опоздал. Будем считать, что я поздравляю тебя не с прожитым годом, а с новым, наступившим. Может быть, даже немножко встречаю его вместе с тобой? Будь счастлива и любима, с днём рождения, прекрасная Катрин!» – пишет Рома.

С того момента, как он привез меня в этот дом в ночь после аварии, мы ни разу даже не общались, не считая дежурных реплик при встрече. Но сейчас всё вдруг становится кристально ясно, вдруг совершенно отчётливо прорисовывается выход – просто нужно, чтобы он забрал меня отсюда обратно, увёз куда-нибудь подальше, неважно куда, просто приехал бы и забрал, потому что сама я, кажется, больше не могу отсюда сделать ни шага.

Вместо родного порядка цифр, по которому я привыкла звонить каждый день, на экране отображается новый, незнакомый, дежурно и неловко подписанный «Рома школа физ». Я удивлённо разглядываю эти цифры, слушая гудки – один раз, другой, третий. Рома не берёт.

А вот там слева, над подъездом, за шторкой с глупыми цветочками, за баррикадами из настоящих цветов, спит Ян, спит ещё в той жизни, где я на месте, рядом, где ещё ничего не случилось. Так досыпают последние часы безмятежной жизни рядом с уже умершим, уже начинающим холодеть, ещё не зная, ещё не имея возможности что-либо знать.

Хотя уж о чём о чём, а о смерти он знает лучше других. Послезавтра снова к врачу, будет ясен план лечения. Говорит, что не боится, я спрашивала, но не знаю, как можно не бояться. Сколько же смерти нужно впитать, как же плотно с ней слиться, чтобы перестать её бояться? А если там всё плохо… После того что он рассказывал, я даже не знаю, лучше, чтобы этот путь для него был долгим или наоборот. Как он пройдёт его один?

Снова один, снова, в который раз, брошенный самым близким. Оставленный наедине со своей болью и со своей гениальностью. И я такого никогда больше не встречу. Ни с кем, кроме него, не будет такого единства. Ни с кем я не буду стоить так много. Больше никогда.

А я ведь уже не знаю жизни без него. Эти полгода были больше и весомей, чем все десять осознанных лет до этого. Я порвала с домом, с Лесей, я почти забросила институт, я не знаю этой школы до него. Вся моя жизнь крутится на его орбите, вокруг него и по его законам.

Рома всё не отвечает. Вертятся плохие, бессмысленные стихи – мусоропровод для мыслей.

Я курю тринадцатую сигарету подряд, бережно кладу бычок на лавочку к зачем-то аккуратно сложенным в линеечку предыдущим двенадцати окуркам и долго безысходно блюю.

Когда Ян просыпается, я уже сплю на своём месте, книжка лежит на подлокотнике дивана – и даже носки снова висят на батарее, как будто ничего не произошло.