– Нам точно сюда? Разве не здесь работает…

– Здесь! – Леся перебивает меня, по-детски радуясь проделке.

Я всё-таки хочу прояснить:

– Та девочка, с которой твой муж…

– Да, да, да, та девочка, с которой всё ещё… – Леся тянет эти слова и делает пригласительный жест, как будто, как в детском стишке, я должна закончить вместе с ней: – Трахается мой муж!

Очень хотелось сегодня обойтись без этого, но Леся, конечно, не тот источник, откуда можно запитаться целомудрием – которого мне сегодня очень, очень, очень не хватает.

– А где она учится, не знаешь?

– Я вообще не знаю, зачем она живёт.

Место могло быть и хуже, конечно. Почти в центре, почти не во дворах. Хотя нет, всё-таки во дворах. Пивное, но не ужасно, без огромных деревянных стульев, без телевизоров, показывающих странные, не совпадающие со звуком клипы, в дни, когда нет футбола, без меню в файликах, которые Ян называет смешным, неизвестно откуда взявшимся словом «мультифора».

Ян, который водил меня в музеи и на концерты, который показывал мне фильмы и читал мне стихи, который говорил со мной почти как с равной и которого я променяла на то, о чём вспоминать так стыдно, что даже больно. И натёртые пальцы на ногах, даже заклеенные пластырем, напоминают при каждом шаге, что я ничем не лучше тех грустных красивых девочек, про которых в школе ходили всякое непечатное писать в подъездах.

Леся воркует с хорошеньким официантом, прося нас пересадить, и поясняет мне, сверкая глазами: там обзор получше. Велит мне внимательно смотреть по сторонам и уходит мыть руки.

За прошедшие сутки я раз семь почистила зубы, помылась раз десять – всеми скрабами и мочалками, до красной кожи, – выкинула трусы и колготки, два раза постирала платье и повесила пальто выветриваться на балкон. И всё равно не могу отмыться.

Смутно помню, что к этой пропасти меня подтолкнуло что-то хорошее, что было какое-то приятное чувство, меня туда заманившее, но, как ни стараюсь, не могу нащупать ни его следов, ни каких-либо других оправданий.

– Не появлялась? – спрашивает, ещё не успев сесть. Как ребёнок, ждущий Деда Мороза.

– Нет, Лесь, не появлялась. Почему вообще мы этим занимаемся?

– А почему бы нам этим не заниматься? Хочу посмотреть на неё живьём. И палочек сырных вот поесть. Молодой человек, можно нам сырных палочек?

Молодой человек Лесей уже безусловно очарован и улыбается так, что даже я чувствую, как откликается где-то внутри… И бью себя по рукам мысленной линейкой: мало тебе было вчера, да?

– Всё нормально? – Мои внутренние страдания так шумят, что даже Леся слышит. Но случившееся слишком отвратительно даже для раскаяния – вообще для произнесения вслух.

– Да. Я просто чуточку ослепла от блеска вот этой штучки у тебя на руке. Это что за сокровище? – Тема успешно переводится на новый браслет с камушками на Лесиной модельной руке, которую она мне радостно демонстрирует с разных ракурсов:

– Ничего так, а? Это очередные извинения. – Слышно, что она не очень довольна.

– Как-то связанные с тем, что мы сегодня здесь?

– Увы, полагаю, что да. – Официант ставит перед Лесей бокал пива, слишком большой и грубый для неё. Она очаровательно улыбается, глядя ему в глаза, и мгновенно же забывает об этом, как только он отворачивается. – Я, по большому счёту, ведь не просила его этого не делать. Я просила, чтоб это никак не влияло на мою, на нашу с ним жизнь. Элементарное уважение друг к другу – это важнее эксклюзивности. Просто, я извиняюсь, теперь это и секса касается.

Ну конечно, касается. Всё на свете – касается секса, всё только вокруг него, для него, из-за него и происходит. Из-за этих глупых, болезненных, сопровождаемых запахами, жидкостями, волосами и обидами копошений.

Почему, почему такое пепелище, если я сама, я всё это сделала сама? Вчера я сама пошла с ним, я почти хотела, когда он начал всё это…

– В общем, у него в процессе… Ну, короче, упало всё… – Редкий случай: в Лесе совершенно ясно проступает смущение. Впрочем, тут же бесследно исчезает: – Просто что же это за хуй такой, который перестаёт стоять? Ты не кончал? Я не кончал. Тогда почему же так произошло?

Матрица сбоит, звенит, выдаёт мне знакомый сюжет, вывернутый наизнанку. Я официантка в пивном баре, я потаскуха в школьной столовой, в белом фартуке, в чёрной парандже, угощаю отравленными сигаретами девушку с ярко-розовым браслетом.

Он тоже Лере что-то подарит теперь? Круговорот измен и извинений.

– И вот знаешь, это само по себе явление-то нормальное. Мне даже стыдно немножко, если честно, что я ему так. Он всё-таки парень не молодой уже. – Леся перехватывает мой взгляд, наглаживающий сверкающие камушки на её руке, и я отмираю. – Ну просто я уверена, что это не случайность. Что он где-то успел свои силы потратить. А вот это уже ненормально. Я всё-таки жена, и у нас есть некоторые обязательства друг перед другом.

Ёжусь и задеваю о стул мозоль на пальцах. Становится окончательно понятно, что я ничего ей не расскажу.

– А вот и она. – Леся принимает сосредоточено-отвлечённый вид; неясно, играет она или нет.

Мимо проплывает лебёдушка в балетках с чрезмерно синтетическим цветочком, в блестящих колготках, с прямой чёлкой и совершенно бессмысленным лицом. Леся – разочарованно или мне кажется? – постановляет:

– Ну тут и обсуждать нечего. Надеюсь, он ей хотя бы духи хорошие подарит на Новый год. Ян так и не выходит на связь?

Ловлю себя на том, что слишком жадно присасываюсь к кружке. Алкоголь никогда не был моей проблемой, но так-то и блядство – не было. Пиво не делает чётче сознание, мутное со вчерашнего вечера, но чуть разбавляет градус самобичевания.

Что ей сказать? Что вчера на корпоративе, о котором она не помнит, Ян окончательно дал понять мне, что его молчание не случайно? Что вместо раскаяния, попытки всё поправить я переспала, если вообще это можно так назвать, со стариком директором в грязной, вонючей раздевалке? Что потом ещё и запечатала своё унижение сигареткой с его девушкой? Что мне хочется проснуться и обнаружить, что всего этого не было, что сейчас всё ещё утро понедельника, я на своей половине дивана рядом с тем, кто делает меня сильнее и выше? Что я жалею, жалею, жалею обо всём, что случилось на этой неделе?

– Нет, Ян на связь не выходит.

– Знаешь что. – Леся резким движением снимает с руки браслет. – Только я сразу говорю, это не обсуждается, вообще не обсуждается, никаких возражений. – Кладет браслет передо мной и убирает руки под стол. – Это тебе, я видела, что он тебе понравился, вот и всё, значит, твой.

Я пробую возражать, но больше для того, чтобы не вернуться к разговору о Яне, – к которому, я уже знаю, приползу сама если не сегодня, то завтра: если Леся решила, спорить с ней бессмысленно. Мальчику-официанту она оставляет визитку своего стоматолога, поясняя, что это лучшее, что она может ему дать: стоматолог у Леси и правда мировой мужик.

«Спасибо. Я уж думал, забудешь». Ну с чего вдруг, когда я себя так зарекомендовала? Если полистать нашу историю переписки, окажется, что я всегда пишу первая, за исключением его спонтанных приступов желания поделиться со мной какими-то шуточками и картинками, Восьмого марта и моего дня рождения, о котором он не вспомнил всего пару раз.

«Как я могу забыть, папочка, ты же у меня самый любимый».

Обнаруживаю идиотскую пластмассовую улыбку на своём лице и привожу его в соответствие с действительностью. Блестящее актёрское мастерство помогает по жизни, но мешает на парах: я машинально демонстрирую улыбку, когда печатаю что-либо, что должно звучать мило, и это выдаёт меня с моим телефоном под партой – в последние месяцы особенно часто. Другое дело в школе: я же училка, когда хочу, тогда и улыбаюсь телефону. Или вот когда не хочу.

«С Новым годом не получится. Маринины родители приедут» – последний гвоздь в крышку этого праздника. Две недели назад договорились, что я буду встречать у них: Леся улетает, Ян собирался с семьей, я с семьей – не собиралась.

Печатаю тоскливое сообщение – как жаль, что так поздно выяснилось, даже не знаю, где теперь встречать, какая неприятная неожиданность – и стираю. Папа, очевидно, ничего не ответит. Хотя Марине, пожалуй, стоило бы прочитать: она же всё читает, везде лезет, она ведь ко всему имеет отношение.

Все мои попытки общения с ней, а точнее её со мной, сводятся к нелепейшим воспитательным этюдам, на грани разумного, за гранью целесообразного. Несколько моих ночёвок у них, в ещё невинные школьные годы, представляли собой брокколи на завтрак, проверку домашек, за которые уже выставлены оценки, и хозяйственные обязанности, к которым я до сих пор не имею отношения дома, – типа мытья сантехники. Видимо, Бог есть, раз он не дал Марине своих детей.

В общем-то, она не оставила нашим отношениям шансов ещё при первой встрече десять лет назад: долгожданный обещанный папа опаздывал, я щенячьи ждала в прихожей, выскочила, как только он позвонил, – по лестнице бегом быстрее, в узенькие окошки в пролётах между этажами видно папину красную машинку у дома, тяжёлая подъездная дверь замирает перед тем, как отпустить меня, – и вот он, папа. И вот она, чужая тётенька, похожая на пуделя, начавшая знакомство с вопроса «Почему ты без шапки?» и навсегда занявшая место спереди, рядом с ним.

Ян появляется из-за угла дома, при виде меня замедляет темп, переходя с зимней трусцы на более вальяжную, экскурсионную походку. Я за два подъезда чувствую его любопытство, азарт.

Медленно подходит, не отводя от меня глаз, достаёт и протягивает пачку – это почти первый шаг к примирению! Беру, закуриваю, делая слишком много мелких, ненужных движений под этим взглядом. Глупо закашливаюсь.

– И давно ты здесь?

– Не имеет значения.

Вот, в общем-то, мы всё и сказали, всё выяснили: я пришла и жду его на улице, жду уже достаточно давно, чтобы покрыться снежной патиной в почти бесснежный вечер, жду, не спрашивая, когда он придёт и придёт ли сегодня вообще. Я молча ушла и теперь молча хочу вернуться.

Тишина длится и длится, и я не мешаю ей, боясь навредить ненужными словами, давая ему право вести эту партию. Наконец он говорит:

– Извинения приняты. – Тушит бычок о крошечный сугробик, собравшийся в складке моего пуховика на плече, выстреливает его щелчком пальцев в сторону. Поворачивает к подъезду: – Приготовишь чего-нибудь?

Всё встаёт на свои места, возвращается к привычному порядку, просыпается после кошмарного сна.

Я готовлю на кухне в «моих» тапочках, он рассказывает мне взапой про свой день, и я греюсь в его словах, как пыльная кошка в солнечной луже. Даже если он сейчас расскажет, что ел младенцев по пути домой, – всё равно будет приятно и хорошо. Всё устаканилось, всё уже не так страшно, вечер тянется, год кончается, гирлянды мерцают.

Купил спатифиллум и новую фиалку. Был на кастинге какого-то тупого сериала, ушёл, даже не стал пробоваться. Кирилл собирается приехать в начале февраля. Надя с Игорем спрашивают, почему я не отмечаю Новый год с ними. А я отмечаю, я, конечно же, теперь именно с ними и отмечаю.

Будто не было этой недели врозь, будто бы я не вздумала, что физическая близость важней духовной. Как вообще мне, девочке из семьи с двумя книжными шкафами, могла прийти в голову такая идея? Как могло показаться, что секс – это что-то большее, чем просто приятный (и то: чаще – нет) бонус к отношениям? Как могло оказаться недостаточно того, что между нами?

И почему потребовалось так отвратительно в этом убедиться?

– Спать? – спрашивает Ян, и я киваю, занимая отведённое мне место в этой реальности, ставя на своей половине подпись под этим новым порядком, устанавливающимся между нами.

Еловой пахучей трухой незаметно, по щепоточке, облетают и прячутся под радостной мишурой праздничные дни. Время замирает в ленивой неге утром первого января и очухивается ближе к шестому, создавая иллюзию, что впереди ещё ого-го свободных дней. Оказывается, учителя не хотят в школу ещё больше, чем дети.

За полторы недели каникул я не просто восстановила свои позиции в отношениях с Яном, я перешла из разряда сменных оруженосцев в роль верной жены, неотступно сопровождающей патриарха во всех частных визитах и светских раутах, сглаживающей острые углы его неповоротливого эго. За прошедшие десять дней мы не расставались дольше чем на пару часов, когда мне совсем уж необходимо было отметиться у родителей. Мы окончательно превратились в супружескую пару, нет, скорее даже супружескую чету – умудрённую опытом, не тратящую время на пустяки и даже не заканчивающую друг за друга предложения – сразу предугадывающую мысль по подготовительному вдоху.

Новый год я начинаю с новой семьёй – оборванцем, подобранцем, попаданцем, неожиданно радушно принятым, непредсказуемо подошедшим, занявшим собственное место в уголочке семейной системы. С барского плеча Янового дяди Игоря мне достался на время старенький фордик – их сменная машина для таких случаев, – который я уговорила себя принять только потому, что поездки с Яном и для Яна давно уже стали более частыми, чем мои собственные. В доме у дяди с тётей, где мы провели все каникулы, у меня образовалась собственная (гостевая, конечно, но хорошо притворяющаяся моей) комната: Ян, пожалуй, даже избыточно доходчиво объяснил им, что мы друзья, друзья, абсолютно точно друзья и ничего такого, требующего совместного сна (который тем не менее все равно один раз приключился, внезапно застав нас за очередным неотложным и пустяковым ночным разговором). Надя с Игорем восприняли это в своей радикально-принимающей манере, не задавая дополнительных вопросов, Танюша сначала расстроилась, но потом всем видом стала показывать, что ей что-то такое особенное про нас понятно, что-то дополнительное известно. Если дядя с тётей всячески демонстрировали свой нейтралитет, отсутствие даже малейшего удивления моему постоянному у них пребыванию, то Танюша изобиловала вопросами, взглядами, улыбками, тихими многозначительными «о-о-о» и «у-у-у». Мои новогодние праздники – чудесные, домашние, спокойные – собрались из попеременного любования Яном, его невероятной семьей и Танюшей, иллюстрирующей весь спектр проявлений подросткового возраста. В один день она могла плавать вдоль стен мрачным готом, драматично размазывая по щекам тушь, как бы показывающую нам, сколь глубоко она непонята и несчастна, в другой – сворачиваться в ногах котёнком, по-детски не стесняясь дурачиться, не зная меры, не слыша «нет», переходя все границы и игнорируя все запреты, чтобы снова под вечер закончить слезами непонятой жертвы.

Дни каникул, непокорные режиму, расшатали нашу крошку настолько, что с рождественских колядок с друзьями Танюша вернулась не столько подшофе – то ли смелости не хватило, то ли денег, – сколько со шлейфом вполне узнаваемого алкоголя из того вида тары, которую перестаешь покупать, как только хватает хоть на что-нибудь поприличней. Я испытала почти эстетическое удовольствие, глядя, как она – как по учебнику для подростков – говорит, придерживая для равновесия стену рукой, уверенная, что никто этого не замечает: «Не знаю я, чем это пахнет». Отмечаю про себя родительскую хитрость планировки: шансов пройти незамеченным нет. Огромная гостиная, включающая в себя и кухню со столовой, устроена так, что отовсюду видно прихожую с холлом, а лестница на второй этаж разрезает её почти как подиум.

Танюша делает серьёзное лицо, со всей ответственностью стараясь не колебаться – в пространстве, – снимает ботинки, ставит аккуратно на место – ну прелесть, прелесть! Никогда же не ставит! – заявляет, что вся вспотела, срочно хочет в душ, и неровной поступью удаляется к себе наверх.

Я наблюдаю всё это, внутренне съёжившись в ожидании катастрофы, в предвкушении бури, предназначенной не мне, но ничего не происходит. Надежда вытирает натекшую от юного снега лужу, Игорь что-то перебирает в холодильнике – они перекидываются парой фраз, скорее смеющихся, чем злых. Ян даже не отрывается от фортепиано.

От такого парадоксального спокойствия я напрягаюсь ещё больше: должно же выстрелить, шарахнуть, полететь посудой об стену, вещами в мусорку, кубарем в тартарары. Не может возвращение подвыпившей четырнадцатилетней девочки вот так просто быть промотанным.

Но Игорь заканчивает с холодильником, Надежда заодно протирает всю прихожую, Ян завершает Симфонию номер пять и переходит к джазовой импровизации. Я вглядываюсь поочерёдно в их лица, высматривая признаки того, что вот-вот должно начаться, но они, похоже, не притворяются и действительно не затаили катастрофу.

– Что ей будет? – Я не выдерживаю: не понимаю, не принимаю этого спокойствия.

– Кому? – откликается Игорь, и я ещё больше поражаюсь: он вообще уже думает о чём-то другом.

– Тане.

– Да что ей будет, такой лошадушке! – смеётся Ян.

– Ты про её загул? – Надежда выходит из закутка кладовой, я киваю. – Да, наверное, ничего.

Она переглядывается с Игорем, тот пожимает плечами, кивает. Я слежу внимательно, вывернув все локаторы, но всё ещё не чувствую напряжения, поэтому иду дальше:

– Но почему? Она же… Вы же заметили, что она выпила?

Надежда мягко улыбается:

– Заметили, конечно. – Берёт с кухонной столешницы недопитую чашку с чаем, оставленную перед Таниным приходом, видя моё всё ещё вопросительное лицо, садится рядом со мной за стол и, почему-то с любопытством, спрашивает:

– А что мы должны были сделать?

– Ну отчитать, наорать. Наказать как-нибудь.

– Как?

– Отобрать телефон, запретить гулять. – Я примеряю, безголосому в памяти, Вите эти словосочетания. – Запретить общаться с теми ребятами. Заставить делать что-то по дому.

– И чего мы добились бы?

Я не чувствую напряжения в голосе Надежды, но именно от этого, от той лёгкости, с которой она всё это говорит и спрашивает, почему-то становится неуютно и неприятно.

– Она бы поняла, что так нельзя делать.

– Думаешь, поняла бы? – Игорь садится рядом с Надеждой, и я чувствую, что совсем покрываюсь копотью.

Почему-то от этого вежливо-заинтересованного тона, от этой их парной позы – сидят напротив меня вдвоём, она небрежно зацепилась лодыжкой за его ногу, – от всего этого неприятно и зло. Мне хочется, чтобы они прекратили чёрт-те что изображать из себя, пошли бы наверх и сделали то, что положено делать родителям, да так, чтобы я сама тут, внизу, немножечко испугалась.

– Ну а что, вы просто спустите ей это с рук и притворитесь, что не заметили?

Обращаю внимание, что Ян играет тише, явно слушая нашу – воспитательную? следовательскую? непоследственную? – беседу. Я сижу к нему спиной и не вижу его, только блики мутных движений в отражении стеклянного буфета, но почему-то кажется, что он тоже сейчас надо мной посмеивается, непонятно из-за чего. Игорь садится удобней и не глядя кладет руку жене на колено. Такая плотная, тугая связь у них, даже на уровне тела, – я все эти дни любовалась, а сейчас и это кажется мне каким-то картонным и притворным. Наверху что-то звонко падает у девчонки в ванной.

– А между этими вариантами, наказать и наплевать, ты больше не видишь никаких? – Игорь спрашивает аккуратно, внимательно, но злость внутри меня уже распирает дрожжами, вылезая из-под крышки, становясь заметной.

– Ну всё-всё, чего ты насупилась? – Надежда улыбается, корчит рожу, которая должна выглядеть милой, подмигивает мне. Жестом, старающимся быть незаметным, легко толкает мужа ногой. – Не куксись. Мы не будем наказывать, но мы поговорим. Это первый раз, и понятно, что рано или поздно это случилось бы.

Игорь, поняв её подстольный сигнал, тоже заканчивает с вопросами и подхватывает:

– Мы сами несколько раз в неделю пьём вино за ужином – было бы цинично закатывать ей истерику. Да и есть ли смысл говорить с ней сейчас?

– Да. Мы обсудим утром, напомним, почему алкоголь – это для взрослых и как это выглядит со стороны.

– Вместе решим, какие санкции будут введены, если такое повторится.

Они смотрят на меня, ожидая ещё вопросов, я не сдерживаюсь:

– То есть вам действительно нормально, что она так?

Игорь смеётся:

– Как – так? Ну что-то они попробовали. Но сколько они там выпили? Домой вернулась своими ногами, забирать из отделения не пришлось. Нормальный подросток.

– В конце концов, по сравнению с Янчиком, особенно после… – Надежда обрывает фразу, не договорив.

С истеричным визгом неоконченной мелодии, споткнувшейся на чёрно-белой зебре и сбитой пьяным водителем, Ян захлопывает крышку фортепиано. Во всех частях неприлично большой – едва ли это можно так назвать – комнаты становится очень тихо, слышно, как Таня хлопает дверьми наверху, пользуясь возможностью, ни с кем больше не встречаясь, лечь спать.

Это, очевидно, про его спортивную травму, разбившую, вместе с горсткой костей, все его планы на жизнь. Что было тогда? Сначала месяцы больницы, потом реабилитация, гнев, торг, депрессия. Эту часть его истории я знаю до поворота, а дальше, несколько лет, почти до старшей школы, – страшное слепое пятно. Как выглядел переходный возраст мальчика, мечтавшего стать чемпионом мира, а ставшего инвалидом?

– Игорь починит твою машину. – Ян, как хозяин этой паузы, сам же её заканчивает, вставая из-за фортепиано.

Я перевожу глаза на Игоря – тот ещё на несколько секунд задерживает взгляд на Яне, потом кивает:

– Да, у меня есть свой мастер, давний знакомый.

– Я уже обсудил это с Ромой, – продолжает Ян, медленной, царственной походкой шагая к столу. Я смущаюсь при упоминании Ромы. – Мастер Игоря уже знает всё, что там нужно. Эвакуатор заберёт машину завтра и отвезёт сразу туда, уже с деталями, которые они успели закупить. Обещали за неделю доделать.

– Тебе не придётся с ними общаться, я возьму это на себя, – говорит Игорь, – это не для девочек.

Я смотрю на Яна, опешив, обомлев, не зная даже, что и спросить. Он садится рядом с совершенно непринуждённым видом, как будто изложил прогноз погоды на неделю, а не план моего спасения. Больше всего хочется спросить про деньги, но при Игоре с Надеждой стыдно. Они улыбаются, ожидая, видимо, проявлений моей радости: вот же он, твой новый горный велосипед, лупоглазая кукла, долгожданный щенок! Но вместо этого мне хочется объяснять, что это очень даже для девочек, если они сильные и самостоятельные, что я могу всё это сделать без их помощи и не нуждаюсь ни в каких подачках, что папа учил меня со всем справляться и не быть кисейной барышней, бесполезной принцессой. Но ещё больше почему-то хочется плакать.

Меня неудержимо тянет к ней наверх, мне хочется посмотреть в глаза, хочется услышать, что она сама обо всём скажет, какие у неё будут интонации, как она будет вести себя, как она вообще со всем этим себя чувствует. Я дожидаюсь снова своей незаметности и медленно, с перерывом на безмятежно посидеть на лестнице, поднимаюсь к Тане.

Может ли что-то отражать внутренний мир человека лучше, чем комната подростка? Это помещение совсем не похоже на весь остальной дом, чистый, лаконичный, не суетящийся.

Неоновая розовая лампа, обилие рисунков, плакатов, наклеек, отражающих все стадии взросления: от пучеглазой Хеллоу Китти до полуголого парня из какого-то сериала. Хламовник, состоящий из сотен ценных мелочей: косметички, фантики, тетрадки, провода, записочки, грязная посуда, пластмассовая чепуха, охватывающая сферы от бижутерии до канцелярии, вещи, вещи, вещи, дотягивающиеся мысочками до объедков, прячущие их в рукава. На всё это великолепие родители тоже закрывают глаза.

Над кроватью странная конструкция, видимо по мотивам полога, но такая красная, что больше становится похоже на музейную витрину. Экспонат возлежит в гнезде из подушек и мягких игрушек – снова весь спектр от плюшевых зайчиков до пугающе натуралистичной рыбы. Выжидающе смотрит – она на меня, я на неё, – тоже не придумала, что сказать, смеёмся затянувшейся паузе. Откуда-то из неподконтрольных мне слоев сознания вырывается:

– Почему у тебя такой срач?

Танюша вскидывает кривовато выщипанные брови, искренне удивляясь моей предъяве. Чего уж там, я сама от себя не ожидала такого откровенного наступления.

– Может быть, ты ещё и уроки у меня хочешь проверить?

– А ты что, хоть что-то сделала?

Мы смотрим друг на друга, обе недоумевая тому, какая тональность получилась у нашего диалога, – вообще-то, между нами складываются скорее сестринские, чем детско-родительские отношения: пять лет разницы через лет пять будут почти незаметны, ещё через пять сотрутся, зарастут вовсе. Я пробую снова, по-другому:

– Ты, кажется, хорошо провела время сегодня?

И опять получается с претензией, но она не замечает и оживляется, садится по-турецки в своём гнезде:

– Да-а-а… – Смотрит на меня хитро и задумчиво, видимо решая, стоит ли со мной делиться. Я заставляю себя дружелюбно улыбнуться, хотя снова отчётливо чувствую раздражение от её такой спокойной весёлости. Видимо, моя улыбка ей подходит. – Сегодня вернулся из лагеря один ма-а-а-а-альчик… Мы с ним вроде как немножко мутили всю осень, но вроде как не очень понятно. Мы как бы не встречаемся, но, в принципе, все знают, что мы типа вместе. Не знаю, как объяснить.

Она неприятно кривляется, растягивает слова и смотрит на меня так, будто я тоже должна вот это же самое выделывать. Наверное, мне должно быть миленько или хотя бы никак, но то, что она говорит, – это квинтэссенция всего, что мне противно в обычных человеческих отношениях. А он, а она, а я подумал, а ей показалось. Детский сад, Дом-2, пошлость, которой возраст – не оправдание. Я делаю свой максимум, издавая звуки заинтересованности.

Она достаёт из-под одеяла коробочку – как бережно, ну прелесть! – показывает мне. Он подарил ей браслет с сердечком, чашку с её фотографией, к которой прифотошоплены какие-то неизвестные мне люди и ничего не значащие для меня надписи, переводные татуировки, флакончик духов – готова спорить, из перехода.

– А что тебе Ян подарил на Новый год? – Хрясь! Пощёчина розовеет сразу на обеих моих щеках.

Ничего мне Ян не подарил. Даже и не собирался. Ещё так искренне удивился, что у меня для него есть подарок, – а у меня не просто есть, у меня ехал на перекладных через знакомых знакомых из букинистического магазинчика аж в Екатеринбурге. Но всё это точно информация не для Тани.

– А ты-то своему что подарила? – Мне неинтересно, мне вообще это не интересно, но из вариантов «говорить обо мне» и «говорить о ней» я выбираю второй.

– Пока ничего. Я хочу как-то особенно, хочу пригласить куда-нибудь, чтобы не банально.

Всё, что ты делаешь, банально. Ничего, такое бывает.

Может, Ян мне тоже – «пока ничего»?

Разглядываю облупившийся лак у Танюши на ногтях. Она машинально расчёсывает ими ранку на ноге, жабры, оставленные, надеюсь, уже своей собственной бритвой.

– Куда бы ты повела Яна?

– На каток, – говорю, потому что это крутится и зреет во мне неделю, но сразу осекаюсь: это не то, что стоит произносить в этом доме.

– А он умеет кататься? Мой вроде не умеет… Хотя, может, это и прикольно, вместе попробуем. Надо только найти, так чтобы с прокатом, у нас тут нет рядом…

Она что-то щебечет ещё про прокат, про автобусы и погоду, а я через силу навожу обратно поехавшую резкость картинки. Умеет ли он кататься? Ей четырнадцать, это всё было до неё, пускай. Но просто невероятно, что ВОТ НАСТОЛЬКО это табу! Значит, никаких воспоминаний и обсуждений даже между собой, без него, никаких кубков, видео, фотографий в семейных альбомах. Настолько огромна эта катастрофа, настолько темна и бездонна, настолько запретна, что эта девочка выросла – уже, вон, до возраста, в котором дарят безымянные духи, – даже не зная о ней.

Такая нелепость: это он научил меня курить вот так, чтобы своя пачка, чтобы зимой ради этого на улицу, а теперь, у него дома, это я рвусь наконец покурить и выхожу почти всегда одна, по крайней мере до отбоя. За углом дома у меня своя баночка от щучьей икры – кладбище хабариков. Слово тоже его. И сигареты – его, я раньше другие курила, тоненькие, если уж приходилось покупать. И даже манера держать – на последней фаланге, покачивая, будто совсем не держится, вот-вот выпадет, – его.

Баскетбольное кольцо, распятое на дорогом фасаде дома, варварски пригвождённое прямо к нему, – на случай, если снаружи не очевидно, что тут живёт счастливая семья.

Где-то моя семья? Кто где, по своим норам, каждый за своим забором. Счастлив ли хоть кто-то из них? Не вместе, конечно, нет, но хотя бы сам по себе? Может быть, Эмма Марковна и да. Жалко, что мы не разговариваем о таких вещах, если кто-то и в курсе про счастье – может, не своё, может, вообще, в принципе, – то она.

Я тихонько возвращаюсь через гараж, мою руки в меру жидким и не в меру дорогим мылом, в ямки под ушами по капельке крема для рук – от запаха.

В гостиной о чём-то ругаются, Таня уже здесь, и, очевидно, она инициатор такой перемены настроения. Содержание взаимных претензий установить сложно, их обсуждение сводится к «почему – по кочану, ну ма-а-а-ам – успокойся, это невыносимо – хватит истерить». Таня громко, очень громко топая, проходит в туалет, хлопает дверью. По лицам оставшихся я вижу, что она наконец-то их вывела, и со стыдом заталкиваю обратно подкатившее чувство удовлетворения. Дверь снова хлопает, Танюша возвращается, умытая настолько, что ей бы уже не полотенце, а фен для малиновых сосуль вокруг помалиновевшего лица.

– Умылась, теперь что мне сделать?! – По воплю ясно, что эта процедура ей помогла не особо.

– Поотжимайся.

Яну весело, он сидит, закинув ноги на спинку дивана, и наблюдает за ней с видом довольного, слишком сытого для настоящей охоты кота. Таня театрально шлёпается на пол, изображает отжимания.

– Таня, встань. – Надежде не так весело.

Таня вскакивает:

– Пожалуйста, что ещё?!

– Кофе мне не нальёшь?

Ян снова поддевает её лапкой, слегка, не выпуская когтей. Она смотрит зло, издаёт стон, скрежет, плюхается на диван, стучит кулачком по подлокотнику, добавляет рычание. Ян уже тихонько смеётся, я сажусь рядом, сливаясь с его весельем. Она переходит почти на визг, Ян морщится высоким нотам:

– Тебя с таким диапазоном звуков могут в зоопарк забрать.

– Или в психушку, – добавляю я.

Танина сирена затихает; повисает какая-то неправильная, вверх ногами, как майский школьник на турнике, тишина. Я, очевидно, сказала что-то не то, какой-то пароль, шибболет, кодовое слово. Таня даже садится поровней, смотрит косо на Яна, Ян – на Надю с Игорем. Я мысленно бью себя линейкой по губам – не нужно отсвечивать в семейных выяснениях, дура, это не моё дело. Но я снова и снова попадаюсь.

Виновато, просяще смотрю на Яна: помоги, скажи что-нибудь, вытащи. Не отводя глаз от Нади с Игорем, он ровно, без интонации, говорит:

– Как будто бы пора спать?

И когда морские фигуры отмирают, начинают двигаться, продолжать свои дела с посудой, диваном, он добавляет тихо, мне, но всё ещё не глядя:

– Я потом объясню.

Он возвращается к этому совершенно неожиданно – на следующий день вечером, застав меня врасплох, только из душа, с полотенцем на голове, в глупой тканевой маске с пандой на лице, всю скользкую и сквознячную от крема. Я захожу к нему в комнату сказать, что освободила ванную, он перебирает какие-то бумажки, сидя за столом, спиной ко мне.

– Про психушку, – говорит он, и я чувствую, как влажная кожа на гладковыбритых только что ногах снова ёжится, покрывается мелкой сыпью волнения. Эту его манеру внезапно начинать и обрывать любую тему на полуслове я ненавижу примерно настолько же, насколько я ею заворожена. – Ты знаешь что-то про «Норд-Ост»?

– Захваченный театр или направление?

– Блять, направление тебе я выпишу, тебе тоже провериться не повредит. – Он ещё не злится, но, пожалуй, тут и правда шутить не стоило. – Что ты знаешь?

– Знаю, что был теракт. Захватили театр. – Я тщательно взвешиваю, чтобы опять не ляпнуть чего-нибудь. – Где-то около Беслана по времени.

– Угу, октябрь две тысячи второго. Ещё?

– «Норд-Ост» – это, кажется, название самого спектакля. Сам театр на Дубровке.

– Всё? – спрашивает он, и я тяну, чтобы не говорить «да», а то как-то мало получается.

Его устраивает, он кивает, снова шуршит бумажками, берёт ручку, откладывает ручку, постукивая пальцами по столу, говорит чётко, с паузами:

– Заканчивалась первая сцена второго действия. Девять вечера. Человек с автоматом выходит на сцену. Стреляет в воздух. Актёров, работников со всего здания сгоняют в зрительный зал. Восемьсот. Восемьсот человек заложников. Чеченцы минируют помещение. Проверяют паспорта, отпускают иностранцев и детей. – Ян делает паузу. Раз: мягкий веер ударов от мизинца до большого пальца, два, три. – Игорь сидел на семнадцатом ряду, шестое место.

Эти слова долетают до меня туго, через воду, я ещё не поняла, к чему это всё, что за историческая справка.

В горле пересыхает. Думаю про дурацкую нарисованную панду у меня на лице. Надо бы тихонько стянуть, пока он не видел, но у меня нет больше, я только надела… Стягиваю, собираю в кулачок, руку в карман, я потом её обратно…

А вот теперь поняла.

– Он ходил с коллегами, два товарища его. Три дня в зале, увешанном взрывчаткой со всех сторон. Днём и ночью в колонках молитвы, и вокруг постоянно звук скотча, которым они крепят и крепят всё больше и больше взрывчатки. Он до сих пор этот звук терпеть не может. – Голос Яна то дрожит, то становится совершенно ровным, отстранённым, озвучивающим статью из Википедии. – Туалет в оркестровой яме, куда ещё попробуй спустись по лестнице из табуреток. Отдельное варварство… ноты вместо туалетной бумаги. А из еды за два дня до их рядов дошел один баллончик взбитых сливок. Что нашли в буфете, то и швырнули им в зал. Два с половиной дня. Они даже успели привыкнуть. На второй день уже шутили: мол, скорее бы взорвали, только бы тут уже не сидеть. Столько взрывчатки, огромная бомба на балконе над ними – это и правда было бы быстро. А с другой стороны от него сидела женщина с двумя девчонками, восьмой и десятый класс. Уже не дети, их не отпустили, двинули мать прикладом, потому что слишком за них просила. Старшая девочка шутила, что надо было брать с собой «Войну и мир», чтобы летом не тратить время. На третий день он уже учил девчонок, как лучше корабли расставить в морском бое. Жизнь есть везде. – Я вижу, что Ян, все ещё сидящий спиной, вытирает глаза рукой, шумно выдыхает. – А рядом с ним один парень обезумел. Вскочил, побежал по рядам, кричал. Совсем рядом. Те начали стрелять, попали другому мужчине в голову, женщине в живот. Она вроде выжила. Но погибло больше ста пятидесяти человек. И почти все при штурме. В зал запустили газ, и большая часть людей отключилась. Там на месте террористы убили человек пять, а вот потом ещё полторы сотни умерло в больницах. Включая обоих друзей, с которыми Игорь пришёл. Сам он провёл в коме две недели. Две грёбаных недели, когда было непонятно, очнётся ли он когда-нибудь. Хочешь знать, при чём тут психушка? – Он наконец разворачивается ко мне.

Я ничего не хочу знать, я и этого не хотела. Снова, в очередной раз, он оказывается моим проводником в мир таких событий и чувств, которые в моей обычной маленькой жизни мне не увидеть даже издалека. Я не хочу этого знать, не хочу этого чувствовать, но почему-то знаю, что должна. Чтоб хоть немножко к нему приблизиться, хоть кончиками пальцев дотянуться до такого масштаба.

– После Склифа он ещё полтора месяца провел в Кащенко. ПТСР – посттравматический синдром. А потом ещё раз три недели через год. Так что «психушка» – не то, что стоит упоминать в этой семье.

Видимо, на мне совсем лица нет – спасибо, что уже нет пандовой морды, – потому что он сжаливается:

– Не волнуйся, не то чтоб тебя теперь все будут ненавидеть. Просто имей в виду, об этом тоже не стоит говорить.

Он даже улыбается мне! Может, оттого, что я так глупо выгляжу?

– В остальном ты молодец, правда. Я ещё никого не приводил вот так в семью, и ты отлично справляешься. Ты им нравишься, это не дежурная вежливость. Ну всё, господа присяжные заседатели, она потекла! – Он смеётся и брезгливо морщится, глядя на мокрое пятно на моих штанах, от маски, расползающееся вокруг кармана. – Всё, иди. Спокойной ночи, мой самородочек.