На следующий день я вернулась домой поздно, было около девяти, и застала бабушку сидящей на диване и перебирающей какие-то листки.
Странно – она должна была вернуться с работы только часа через два. По ее расстроенному чуть бледному лицу я поняла, что что-то случилось.
– Ба?! – я к ней подскочила.
Она посмотрела на меня:
– Привет. Дед в больнице, я только от него. Инфаркт, – бабушка смотрела на меня потухшими глазами, – в реанимации.
Ноги подкосились, и я опустилась рядом с ней на диван.
«Дед в больнице. Инфаркт» – какой-то чужой, не мой голос сухо звучал внутри.
Тикал будильник. Навязчиво и громко. И мне впервые захотелось грохнуть его об пол, чтобы наконец замолчал.
– Как?! Что?!
– На работе ему стало плохо, – она посматривала на меня, – отпросился домой, а дома уж ему Денис «Скорую» вызвал.
– Денька?
В бабулиных пальцах мелькали мелкие бумажки с именами и номерами телефонов.
– Черт, да где же это? А, вот! – руки замерли с одной бумажкой, написанной химическим карандашом. – Она глянула на меня. – Погоди, – и подошла к телефону.
– Алло, да, могу я услышать Павла… Константиновича? Да, здравствуйте, – ее голос изменился, стал отрывистым и деловым, – это Анна Бондарь беспокоит. Спасибо. Подожду.
Я удивилась тому, что бабуля назвала свою девичью фамилию, а не теперешнюю, и тоже вышла в коридор. Там на небольшой круглой тумбочке стоял телефонный аппарат и рядом стул, чтобы можно было присесть и поговорить, но бабушка стояла.
Лицо ее выражало напряженное ожидание.
– Привет, Паш… Да, повод так себе, но что делать. Мой муж. Хорошо, диктую – Василий Иванович Смолич, тысяча девятьсот двадцать третьего года, одиннадцатого мая. Да, в реанимации. Инфаркт. В больнице скорой помощи. Хорошая? Мне тоже так говорили. Сейчас сказали – состояние тяжелое, но не критичное. Да, могу, конечно, днем? Конечно, как скажешь. Хорошо, перезвоню. И тебе! Да, я поняла, что торопишься. Спасибо огромное! Есть за что! – она напряженно улыбнулась. – И я тебя! Хорошо. Спасибо, Паш.
Она положила трубку и устало опустилась на стул.
– Бабуль?
– Да это так, старый знакомый, – она провела ладонью по лбу – пальцы подрагивали.
– А что дед Вася-то? – я присела возле нее на корточки. – И как ты узнала? И как это случилось?
– Не знаю, – бабушка пожала плечами, – меня к нему не пустили, я ж ему… никто. Просто сказали, что состояние средней тяжести – поди пойми, что это значит.
– Наверное, значит, что неплохо, – мне хотелось ее подбодрить.
– Денис позвонил на работу, – она смотрела в стену, – я сразу туда и поехала. Денис сказал, что Вася с работы рано пришел, сказал, полежит, а потом он к нему в комнату зашел, воды принести, а тот за грудь держится и по кровати сползает. Сразу в «03» и позвонил.
– Господи… – я чуть запнулась, – а… Олеся была у него?
– Денис сказал, что она сейчас у матери своей. У нее мать болеет. Отпуск взяла на три недели – и в Воронеж. Это мне Денис сказал.
Я смутно вспомнила вокзальную кассу, высокого мужчину в очках с интеллигентной бородкой, стоящего рядом с дедовой женой… Ну да, в Воронеж, к больной маме…
Выйдя пару шагов в кухню, я глянула на часы:
– Может, к Деньке сгонять? Он же там один. Не поздно еще – начало десятого.
– Я к нему заехала после больницы, – бабуля поднялась со стула, – может, у тебя завтра получится к нему после института?
– Заеду, – я спохватилась, – давай-ка, садись, я сейчас быстро ужин разогрею.
Она села на стул и чуть откинулась на спинку:
– Устала.
Пока я разогревала картошку на сливочном и обжаривала кругляшки колбасы, мысли обгоняли одна другую: «Как это могло случиться? Ведь дед Вася… он же сильный, веселый, он же… У него не может быть никакого инфаркта… Реанимация… господи, какая реанимация?» И вспомнила – Денька говорил, что видел, как отец за грудь хватался. Слезы подступили к горлу. Он же не умрет? Он же не может умереть!
Я украдкой смотрела на бабушку – она сидела, прикрыв глаза.
– Может… маме позвонить? – я тут же поняла глупость сказанного.
К чему сейчас маме на третьем месяце известие об инфаркте отца?
– Если станет совсем плохо, – холодным голосом сказала бабушка, – тогда будем звонить, но я очень надеюсь, что все обойдется.
И я поняла, что она имеет в виду под «совсем плохо» – это когда НЕ говорить маме будет уже нельзя. Упаси господи.
– А… Олесе? – честно говоря, я понятия не имела, что будет, если позвонить ее якобы больной матери в Воронеж.
– Денис сказал, что телефона там нет, так что придется отправлять телеграмму, делать нечего. Сходи с ним завтра на почту, дайте молнию.
Выкладывая на тарелку еду для бабушки, я почувствовала, что тоже проголодалась:
– На, ешь, я сейчас и себе погрею.
Я не знала, что делать. Как делать. И… как завтра.
Бабуля повернулась к столу и улыбнулась мне:
– Спасибо, Ксюшка, что бы я без тебя делала!
– Ладно тебе, – мне была приятна ее похвала.
Потом мы обе стучали вилками, а закончив, бабушка снова чуть откинулась на стуле, но ее лицо было не расслабленным, а сосредоточенным:
– Днем поеду в больницу, меня должны пустить, с врачом поговорю. А ты… после института…
– Да, помню, зайду к Денису, дадим телеграмму. Ба… а мне к деду можно? Он же… в сознании? Он будет рад меня видеть. Наверное, рад.
Она посмотрела на меня, а потом мимо меня на настенные ходики – гирька уныло свесилась и едва не касалась пола.
Я проследила ее взгляд, встала и подтянула гирьку в виде еловой шишки наверх.
– Конечно, рад, – улыбнулась она, – и как только будет можно, ты обязательно его навестишь.
Я вздохнула… «как только будет можно» … Дед-дед… мой любимый дед Вася! Его белесые, седые уже волосы, нос картошкой и широченная улыбка! Как это вообще может быть?
«Не умирай, пожалуйста, не умирай!»
Я помыла посуду, оглянулась на бабулю, которая все еще сидела за столом, посмотрела на шкатулку, так и стоящую на подоконнике, будто забытый под новогодней елкой «ничейный» подарок.
Они познакомились в партизанском отряде, ну, насколько я знала.
– Пойдем спать, – я скорее утверждала, а не спрашивала.
– Пойдем, – эхом отозвалась она.
Сон не шел, я ворочалась с боку на бок, вспоминая все, что уже успела выучить о сердечно-сосудистой системе и сердце в принципе. Может, пойти на кардиолога, а не вирусолога – тоже интересная специальность.
Ближе к часу ночи я услышала какое-то шебуршание в бабулиной комнате, шаги, испугалась, встала:
– Ба? Ты как? Все хорошо?
– Да, – услышала я голос из кухни, а следом тонкий писк дверцы от буфета.
Я вышла на кухню.
Тускло горел ночник, удлиняя тени, бабушка в халате поверх ночной сорочки накапывала себе корвалол:
– Уснуть не могу, а завтра много дел, ты давай, ложись, все хорошо.
– Да уж, – я указала на корвалол.
– Это так, для сна, – она поставила пузырек обратно, залпом выпила разбавленный в рюмке корвалол и запила водой, – фу, гадость. Давай и тебе накапаю? Может, валерьянки?
Я пожала плечами:
– Нет, мне не надо, я лучше «гриба» попью, тебе налить?
Она кивнула, и я налила нам обеим.
– Ладно, пойдем попробуем уснуть, – бабуля с чашкой вышла из кухни, – иди ложись.
– Можно я с тобой посижу? – я ощущала странную тревогу – не хотелось оставлять ее одну.
– Не волнуйся, все будет хорошо…
– Можно?
В своей комнате она полулегла-полусела на высоких подушках, на разобранном диване, а я устроилась в кресле с пуфиком, включила маленькую настольную лампу и взяла анатомию – самое верное средство для сна.
– Бабуль, – прошептала я, оторвавшись от книжки, – можно один вопрос? Вы же с дед Васей познакомились в партизанском отряде? Ну, там, на Полесье?
Она молчала, я подумала, что, верно, она так быстро задремала, и уткнулась в текст.
– Нет, – ответила она из темного угла.
Я опешила. Как так? Я же точно помнила, что раньше она именно так говорила. И дед подтверждал. И спросила лишь для того, чтобы снова услышать эту историю – она мне очень нравилась, потому что была очень романтичной и красивой.
– Погоди… он же увидел тебя в первый день, когда прибыл в отряд, ты сидела возле костра и раздавала еду солдатам. Он же… он сам так рассказывал.
– Нет, – снова сказала она и включила бра над своей кроватью, – я же сказала, что все тебе расскажу, Ксюш, помнишь?
– Угу.
– Я все равно не усну быстро – если хочешь, могу рассказать дальше. А там и до деда Васи дойдем.
– Хочу, – сказать, что я была удивлена и заинтригована – ничего не сказать.
Как ей рассказать? Это самое сложное. Как об этом можно рассказать? Она хорошая и Ваську любит. Он заслуживает любви.
Хотя бы от дочки и от внучки. Похоже, Денис его любит тоже, славный мальчишка получился. Только ты, Васенька, должен поправиться.
Я перевела взгляд на Ксюшку – смотрит внимательно, ждет продолжения. Ну, что ж…
– Дни летели быстро – те, которые я проводила у дед Мирона, и медленно – дома. Варька мне казалась нерасторопной, Дашка безрукой, Яська плаксивой, а мама придирчивой – все было не слава богу. Хотя на самом деле мне просто хотелось одного – быть с Анджеем.
Он был осторожный и нежный. И скоро мы стали спать вместе.
У деда была довольно большая передняя – с печкой и прислоненной к ней лежанкой, на которой можно было днем прилечь, отдохнуть. И небольшая спаленка на одного – узкая кровать да сколоченная тумба. Сам он зимой часто ночи коротал на печи, а спаленка – это для лета.
Я спала возле кухонного закутка, к печке близко. И дед недавно примастерил там шторку – все-таки я уже была девушкой. Кровать предполагалась для одного, но мы с Анджеем помещались. На его чердаке Анджей почивал на соломенном топчане и кинутых поверх него шкурах.
Это было удивительное время. У-ди-ви-тель-но-е…
Он меня учил танцевать. Оказалось, что к тому времени, как попасть на фронт, было ему двадцать три года, он успел поучиться в университете на инженера, но не окончил – сбежали они семейством к брату отца. Хорошо знал математику и физику, говорил свободно по-польски и по-немецки. И в университете были у них занятия по танцам – вальсы, фокстрот. Вот он и меня учил, смешно было. Не получалось ничего – я ж сроду не танцевала. Мы и математикой занимались, и языками – тогда он мне и сказал, что, мол, надо бы мне дальше учиться, дескать, способности у меня хорошие.
А я в ответ рассказывала ему сказки про леших и ведьмаков да чертила углем на печи русские буковки. И хохотала. Мы так много смеялись тогда – не передать. Будто это будет всегда, он и не беглый пленный солдат, и нет никакой войны.
Помню, осмелели мы и повадились в баньку бегать, натопим, тепло там, хорошо. И окно там было удобное – видно весь двор, дом и чердак.
Он сидит, ножичком ложки для деда из дерева вырезает, а я рядом сижу, стишки за ним немецкие да польские повторяю, да поглядываю на него – не могу наглядеться. Волосы курчавые отросли, выпросил он у деда нож старый да мыло, наточил его остро-остро и брился раз в пару дней, чтоб бородой не зарастать. Глаза… а глаза его будто звезды. Улыбается мне, словно солнце всходит. И вспомнила я тогда деда, который рассказывал про жену свою, баб Дуню. Неужто это и есть – любовь?
Так я и жила меж двух домов весь январь. Морозы уж немного спали, хоть и начало февраля было, а кажись, дело двигалось к весне. Но я той весне и вовсе не рада была – не ровен час, болота размерзнут. Дед ведь обещался по размерзшим болотным тропкам Анджея в Польшу переправить. Не век же ему на чердаке куковать. Я и хотела, чтобы зима-зимушка была бы как можно дольше. А еще лучше – всегда.
Мы с дед Мироном несколько раз шептались – може, раскрыть партизанам-то наш секрет? Может, и не будет-то ничего худого? Анджей – не фриц-то, чай! А добротный поляк, который ненавидел фашистов, как и мы с дедом. Лютою ненавистью. Отчего б его не пристроить в наш партизанский отряд, тем паче что он и был согласен, но… коли бы сразу сказали да признались, оно было б и понятно, а сейчас… дед говорил, что хлопцы там разные, в партизанах-то, кто может и пальнуть безо всякого разбора. И не факт, что поверят нам, к нам вон и мужичье – Тихон с Сашко таскаются, а они вообще непонятно за кого и как – вроде как за всех помаленьку, да и ни за кого. То, что сам дед партизанам помогал, – вроде хорошо, да особо-то и не считается.
В общем, решили мы, что зря рисковать не будем, неизвестно – как оно обернется.
И вот сидели мы как-то в баньке – на дворе день белый, снег вчера целый день валил, небо низкое, облаками, будто ватой, укутано – видать, снова к теплу. Он деревяшку ножиком скоблит – снова ложка будет. Я спрашиваю:
«Весна ведь все одно наступит – близко, далеко ли… а все одно. Дальше-то что нас ждет?»
Он глядит, улыбается:
«Так ты теперь со мной, Анья, так?»
«Так, – глажу его по щеке, – только как?»
«Надо Мирону сказать про нас, – он встал, отложил ножик на полку, рядом с березовыми вениками, – все лучше будет».
«Э-э-х… – я загрустила и совсем не была уверена в том, что деду эта идея понравится. А уж мамке моей и подавно.
Он приобнял меня:
«Коли дед Мирон переправит меня в Польшу, так я вернусь за тобой, обустроюсь и к осени вернусь, точно говорю. Обещание даю. А там хоть уплывем с тобой за океан, хочешь? На большом-большом корабле в далекую Америку! Там нет немцев, и я слышал, там евреев не гоняют».
Я хмыкнула:
«За океан? На большом корабле? И как попасть на тот корабль? А как мамка моя, сестры? А твои?»
«Да-а-а… – он тоже вздохнул, – а если…»
«Тс-с-с-с… – я услышала, как гавкнул и замолк Жулик, – ой, беда, не ровен час – дед. Или партизаны».
Я подхватилась, рванула к окошку, глядь – пусто.
«Хватай боты, – он босой, но хоть в портках, – я сейчас выйду, если нет никого, махну тебе – беги в дом, на чердак, ложись там на пол и к окну не суйся, понял?»
Анджей кивнул.
Я быстро шасть – на двор, Жулик из будки вышел, порыкивает, да в сторону глядит. Значится, идет там кто-то. Машу Анджею – мол, давай быстрее – он по двору наискось пробежал и в доме скрылся. И почти сразу за ним во двор зашел Сашко.
Я аж рот открыла – тьфу ты господи, ему-то что здесь? Дед же сказал, что не придут мужики-то.
А сама расхристанная – в юбке, нижней рубахе, да только платок сверху наброшен. Валенки на босу ногу.
Жулик его знал, вот и не брехал особо, но все равно предупреждал меня, порыкивал – молодец пес.
«Дядь Сашко? – я плотнее запахнула платок. – Ты к деду? А его-то нет».
Он стоит, улыбается во весь рот, потом пистолет свой достал да на меня наставил:
«А я знаю».
Мне и страшно, и смешно вдруг стало, я гляжу, ничего не понимаю:
«Ты это чего, дядь Сашко? Чего ты в меня тыкаешь? Закричу ведь, как бог свят. Ты что удумал?»
«Да и кричи! – он перестал улыбаться и шаг по шагу подходит ко мне с пистолетом. – Кто услышит-то? Твой дед мне должен, вот ты за него должок-то и отдашь».
За мной забор, с одного боку банька, с другого – дом. Куда деваться?
«Брось, дядька, не дури, – тут мне по-настоящему страшно стало, смотрю в его глаза, а они черные да волчьи, посверкивают, будто пьяные, хоть горилкой от него и не несет.
Что делать? Заору – Анджей выскочит. Сашко его тут и уложит. У него и автомат за спиной колыхается, и нож большой охотничий на поясе. А у деда дома только старая винтовка, да и то Анджей не знает где.
«Шагай в баньку, лярва! – оскалился Сашко. – Шагай, не то выстрелю!»
Я помаленьку отступаю назад, чувствую, пяткой на что-то наступила, мельком зырк – поленце. Я схватила, кидаю ему в лицо вместе со снегом, а сама обернулась и по поленьям вверх к забору, чтобы, значит, за забор перевалить да в лес.
Но не успела я – только на заборе повисла, он меня за ногу с него и сдернул, я по дровишкам-то и прокатилась, щеки ободрала, плечо, нос расшибла.
Сашко меня за волосы схватил, коса-то у меня была будь здоров! И еще разок лицом о дровяной настил приложил.
В голове сверкнуло чем-то зеленым, бухнуло… боль в глазах, в носу. А он моими же волосами шею обмотал, придушивает и держит, крепко держит.
Во рту солоно от крови, плююсь, кашляю, гляжу в забор, а он плывет у меня перед глазами, плывет, сама думаю – все одно, кричать нельзя, хуже будет. В лесу только лисы с белками и услышат, а коли Анджей выскочит, вступится, так Сашко убьет его не разговаривая.
Р-р-аз – и нет забора, только лицо близко – повернул он меня к себе, глаза злые, слова неразборчивые, вместе со слюной через кривые зубы летят:
«Ты шо думала – дурак? Никто не узнает, как ты фашиста припрятала? А?»
«М-м-м-м»…
«Получай, стерва!» – тряхнул меня так, что едва голова не оторвалась. И потащил в баньку.
Я ногами перебираю-перебираю, да они в валенках разъезжаются, не слушаются, голова, кажется, большая-большая стала – боли много.
Откуда узнал? Как? Кто? Кто видел-то?
Страх внутри горячим камнем перекатывается – от глаз к рукам, от рук по спине вниз, к животу.
Он меня приволок в баньку, да прямо в предбаннике юбку и задирает.
А я ему тихо так, ласково:
«Стой-стой, погоди, что ж ты у меня такой торопливый, уж коли так, так не спеши, дядько, пойдем в парилку, да и веничком меня отходишь».
Я стараюсь разбитым носом шибко не шмыгать и говорить ласково.
Он аж зарычал, заурчал по-звериному:
«Оо-о-на как… нра-а-авится тебе, потаскушке, погорячее!»
«А то поди ж ты… – стараюсь слова выговаривать, – чего б не понравилось-то, такой мужик!»
А сама гляжу в его рожу перекошенную, и аж дурно делается. Ужас с тошнотой вместе к горлу подкатываются, боюсь, вот-вот выплеснутся.
После этих слов он чуть ослабил хватку. И ладно, и хорошо. Я дрожь стараюсь унять, а все никак не могу: руки ходуном ходят.
«Придушу тебя, лярву, – сладко шепчет Сашко, идя в парилку, – опосля и придушу, а потом и фрица того, коли сыщу, и деда твоего полудурочного».
От слов его страшных спина аж занемела вся. Я слышу – за спиной он портки-то расстегивает.
«Погоди, – говорю, – не спеши». И двигаюсь ближе к полке с вениками.
В баньке-то светло, мы с Анджеем пару керосинок сюда притащили, да так они и остались гореть – одна на полу, другая на серединной полке стоит.
«А че мне годить-то, – оскалился он, юбку с меня стащил, а под ней ничего-то и не надето, наклонил вперед, руки вверх завел, притиснул к краю полки да косу на шее поддернул так, что едва дышится. – Ах! – схватил меня за ляжку и руку промеж ног запустил, – а ты уж и готовая!»
Губы кусаю, чтоб не заорать, сама в окно банное гляжу – вон он, дом-то, рядышком, близенько… вон и окошечко чердачное, родное мое, на самом верху.
Я вспомнила, что ножик, которым Анджей ложки вырезал, тут остался, и молюсь, хоть бы он не откатился далеко к стене, не то все, пропала я совсем, руками заведенными шарю-перебираю по полочке. Веник пальцем трогаю, двигаю, а коса на шее натягивается, еще чуть – и задохнусь совсем, еще немножко, капельку и… вот и рукоятка деревянная. Вот… еще чуточку… подтянулась, взяла. Чувствую, как руки его обшаривают меня по-хозяйски, будто кобылу, елозят. Потом дернулась, почувствовав чужое внутри. Больно.
Стиснула зубы – и услышала я в голове голос деда: «Не думай! Ну-ка, Нютка, крепенько нож бери, всей ладонью, и помни: нож – это продолжение твоей руки, все одно как пальцы. Держи, направляй четко. Сначала в голове вообрази, куда бить будешь. Не спеши, дай зверю подойти, расслабиться. Пред ударом – замри, долго выдохни и потом – бей! Без жара, твердо и точно!»
Рукоятка легла в ладонь, будто там и была всегда. Я закрыла глаза, представила Сашко позади себя – голова, шея, тулово… У меня есть только один шанс, только один…
Опустила руку, расслабила… стараясь не обращать внимания на то, что он делает… чуть подвинулась вперед, оставляя место для замаха, долго выдохнула… Ж-ж-ж-ах! Быстро и точно, как учил дед Мирон. Р-р-р-раз, еще р-р-раз…
«А-а-а-а!.. – услышала я его стон. – А-а-ах ты по-о-огань…»
Еще… еще… – я резко обернулась, пнула его ногой, он отлетел к стене. Страха уже не было, осталось что-то животное, отхлынувшее к сердцу – р-р-раз… – достать, достать его… дос-тать!
Он вдруг стал меньше – упал на колени, копошится – штаны-то он спустил, они ему теперь помеха, а там и его нож на поясе, и пистолет в кобуре.
А я бью снова и снова.
«Тв-в-в-ва-а-арь…» – хрипел Сашко, пока кровь из него лилась на пол баньки. Что-то клокотало у него в груди, в глотке… Чувствую удар промеж ребер – будто камень в меня влетел. И еще, еще… не сдается зверь, но слабеет, слабеет!
Громко!! Я сразу и не поняла, что это – грохот потряс нутряной воздух баньки. Сизый дым расползся по углам, защипал в глазах. Это он дотянулся до кобуры и выстрелил. Я даже и не поняла, куда ушла пуля – куда-то мимо.
Пот катился по спине градом. Сашко враз ослабел, повалился на бок, на спину… Я ткнула ему ножом в шею и провернула, как учил дед.
Он захлебывался своей кровью и уже не двигался.
Отойдя на шаг, я смотрела ему в глаза, которые из звериных становились человечьими… мертвея.
Скрип… открылась дверь – на пороге Анджей с кочергой наперевес. Видно, услышал выстрел.
Все на самом деле так быстро случилось.
Открыв рот, он пару мгновений смотрел на меня – я стояла с ножом в руке, в одной исподней рубахе, которая чуть прикрывала низ – юбку-то с меня Сашко сдернул. Рубаха была почти вся окровавленная. Голые ноги, рукава, шея, лицо – все было в красных брызгах.
Воздух в тесной баньке стал жаркий, сытный, солоно пах железом, порохом от выстрела и тяжко и замогильно – случившейся смертью.
Глаза у Анджея распахнулись, пытаясь вместить случившееся, он мгновенно побелел и метнулся вон. Через секунду я услышала, как его рвет на истоптанный снег двора.
Я бросила нож и, ошалелая, с тяжелой головой, тоже вышла на двор. Влажный морозец, подергиваясь ленивым ветерком, обдал меня чистотой – облетая, выдувая из нутра смрад и гниль. Мне захотелось зарыться в снег и смыть с себя чужую и свою кровь. Я упала возле дровяника в сугроб и закрыла глаза, чувствуя, как под моим горячим телом мокро тает снег, проникая в меня искристым холодом.
И через этот холод откуда-то из дальнего далека я услышала голос Анджея, но не могла понять, что он говорит.
Почувствовала его руки на своих плечах, он поднимал меня:
«Анья, Анья! Что он сделал? Ты раненая? Раненая? ЧТО он тебе сделал? ЧТО СДЕЛАЛ?!»
«Тихо! – прикрикнула я. – Че горлопанишь? – Мне вдруг его голос показался писклявым и чужим. – Ниче он не сделал! НИЧЕГО он не сделал! НИЧЕГО, НИ-ЧЕ-ГО!!» Мне хотелось кричать снова и снова. Чтобы самой в это поверить.
Анджей скользнул по моим окровавленным ногам и смущенно отвел взгляд.
«Это его кровь, – я увидела, как он смотрит, – не было ничего, слышь? НЕ БЫЛО! Не успел он, так шо брось, не думай!»
Я пожалела, что зима – сейчас бы на речку, да отмыться, чтобы кожа скрипела, но нельзя. Зашла домой, как была, в сенях сдернула грязную, промокшую насквозь кровью, потом и снегом рубаху, так голая и пошла дальше, в переднюю. Наскоро в кухне обмылась – надела новую рубаху да дедовы чистые портки, подвязалась бечевой – уж больно они были мне велики, поверх жилетку, тулупчик – да и вышла снова во двор.
Анджей уже был в баньке. Сашко лежал – мертвее мертвого, зенками стеклянными в низкий потолок глядючи.
Сжав зубы, я веки ему и прикрыла. Упокой господи душу его поганую, черную цыганскую кровь.
«Надо тут убирать», – оглядевшись, сказал он.
«Одна я не сдюжу, а тебе лучше дома посиживать», – я уперла руки в бока, пусть пока лежит как есть, а помыться мне все одно надо, не могу я так. – Давай, помоги мне скоренько воды натаскать, погреем в печи. Бери из баньки мыло».
Анджей взял мыло – смотрит, ножик его на полу в запекшейся крови валяется.
И я посмотрела:
«Коли б не ножик твой, так была б я уже не на этом свете, а на том, так что спасибо тебе. Век теперь должна тебе буду».
«Ничего ты не должная, – он глаза отвел, – никогда не будет должная».
Замели мы кровавые следы на дворе, заново сложили поленницу, быстро натаскали воды. Я все оглядывалась, боялась, что Анджея кто-то увидит.
«Ты как сам прибежал-то?» – мы отнесли в дом последнее ведро, и я поставила его в печь – два других в сенях дожидались.
«Стрелял. Я испугался, не понял кто. Почему ты не позвать помогать?»
Не побоялся, прибежал… без ружья, с кочергой. Мне смешно стало. Услышал пистолет и пришел, сам без оружия. Кочерга… смех один.
Я вышла в сени.
«Иди сюда, – открыла дедов сундук, – вот, гляди, тут винтовка лежит. Чтоб знал».
«Добре», – он кивнул.
Притащили мы из баньки большое корыто, и я отправила Анджея наверх, на чердак.
– Я с тобой побуду, – шептал он.
– Не-не, – я отнекивалась, – иди давай, мне самой нужно, самой, без тебя.
И он отступился, потупил взгляд, будто виноватый пес, и ушел.
Я налила себе пару ведер горячей воды, разбавила холодной и села в корыто – мыться.
Закрыла глаза – бульк на дно и лежу там, пока воздуху хватит. И чувство такое, что не было ничего. Вообще ничего этого не было, будто приснилось мне. Будто в голове помешалось – не хотелось мне верить и знать, что это все на самом деле.
И вспомнила, как дед мне рассказывал, что на дальнем хуторе двух сестер, снасильничанных и удушенных их же косами, нашли. Уж не Сашко ли это был? Мне он тоже косу на горле затягивал.
Вынырнула я из мыльной водицы, трогаю – лицо расквашенное, больше почему-то губа разбита, не нос, и на щеке здоровая ссадина – это я по дровишкам-то проехалась. Так и сидела, пока вода в корыте не остыла совсем.
Один раз Анджей с чердака своего выглядывал да спрашивал, как я. А я снова отослала его наверх, думая о том, что не было бы его, так и всего остального б наверняка не было.
Мне нужно было увидеть Сашко и убедиться в том, что я это не придумала и мне не приснилось. Вылезла я из корыта, в простыню замоталась, дверью – скрип, и в баньку по холодку бегом – а там мертвяк – мертвеее мертвого, лежит как есть.
Стою, гляжу: «Это я его убила. Я убила. Я!»
Вспомнила, как нож входил в тело, будто в масло – легко, играючи. Голова вдруг поплыла и так дурно сделалось, что ухватилась я рукой за стену, да по ней на пол и стекла. Сижу, будто в глухой серой пелене – вечер наползает в низкое окно баньки, пахнет ржавой застоявшейся кровью и человечьим смрадом, а я и встать не могу – ноги ослабли. Так и сижу, притулившись к стене, – мерещится мне, что стены баньки становятся теснее, сжимаются, обступают со всех сторон. А мне кажется: и ладно, и поделом! Поглядела я покойнику в холодный затылок, отдышалась, уняла сердечко, что трепыхалось пойманной рыбешкой, подождала, пока дым в голове рассеется, чувствую – руки-ноги еще слабые, что соломой набитые, но встать могу – поднялась, да и домой добрела, там воды подогрела да снова в корыто плюхнулась. Вспомнила, как странно глядел на меня Сашко, когда мы Люську хоронили, как сказал он дед Мирону «сочтемся». Он уже тогда знал про Анджея? Но откуда? И он ли один? Цыган проклятый! Страх пробирался холодной змеей внутрь. Что же дальше?
Воспоминания вставали передо мной прожитыми минутами – я сомкнула веки и снова почувствовала запах той мыльной воды, морозного дня, гулкую тишину лесного дома и перестук дятла в лесу, который я слышала тогда, всем телом ощущая, как остывает вода в деревянном корыте и мыло щиплет раны.
– Бабуль, – прошептала внучка, – ты… не спишь?
– А? – я открыла глаза. – Нет, милая, не сплю. Не хотела я тебе всего рассказывать, да куда деваться, ты уже взрослая, чтобы меня понять.
– Бабулечка, – вскочила она с кресла и ко мне на кровать, – я так тебя люблю!
Обнимает, целует в щеки. Хорошая моя девочка.
– Я бы сама этого гада мерзкого убила! – а в глазах праведный гнев.
– Ш-ш-ш-ш… что ты, – улыбаюсь ей ласково, – не бери грех на душу, и в мыслях тоже не бери. Никогда не знаешь ты, кто стоит смерти, а кто нет. Не тебе это решать.
– Но ты же решила! – она отстранилась, удивляясь.
– Это он решил, – я посмотрела на часы. – Глянь, скоро уж утро. Тот, кто нападает, Ксюш, всегда должен быть готов умереть. Я не хотела его убивать, мне просто хотелось выжить самой.
– Да-а-а-а… – кажется, она удивилась моей мысли, – а что сказал тогда твой дед? И вообще, что было дальше?
– А дальше мы идем спать, – я убрала из-под головы одну из подушек, – завтра у нас длинный день, ты ведь помнишь, да?
– Угу, – кивнула она, потирая глаза, – я из института не поздно приду, сразу к Денису, потом на почту, потом домой, ты мне позвони, расскажи, как там дед Вася, ладно? И можно ли к нему. Если можно будет – я сразу и подъеду.
– Ладно-ладно, – улыбаюсь, – иди спать.