Я знала, что надо уснуть, что завтра и правда непростой день, но не могла. Я все думала о том, что рассказала бабушка. Как это все? И как много я о ней не знаю. Знает ли кто-то еще? Мама? Дед Вася? Господи, хоть бы он поправился…
После института я клевала носом в автобусе, смутно перебирая в памяти сегодняшний день. Над дверями нашей анатомички красовалась надпись: «Hic mortui vivos docent». Латынь, разумеется. «Здесь мертвые учат живых».
И я подумала, что это не всегда и не только про анатомию. Наши мертвые нас, живых, и так многому учат.
Честно говоря, я не знала, что говорить Денису. И как говорить, и вообще…
– Заходи, – он открыл дверь сразу, – твоя бабушка ездила к нему? Я ездил утром, меня не пустили, сказали, что несовершеннолетний. Нельзя одному. Бред какой-то!
Он явно был зол.
– Бабушка днем должна была, – я стояла в прихожей, – но я с учебы сразу к тебе. Ты… ел что-нибудь?
Он посмотрел на меня круглыми глазами, потом кивнул:
– Ел.
– Слушай… – я не знала, как подступиться, – бабушка сказала, что надо бы телеграмму дать.
– Телеграмму? – не понял он.
Мы так и стояли возле двери. Я расстегнула пальто, но не разделась, а он и не предлагал. И запах… какой-то странный.
– Ну, твоей маме в Воронеж.
– В Воронеж? Маме? – он кивал, как болванчик.
– Деня! – не выдержала я. – Да что с тобой? Погоди… – да ты пьян!
Я отошла на шаг, вглядываясь в его лицо – точно! Старается держаться, но, кажется, в стельку!
– Кошмар! – не дожидаясь приглашения, я разделась, пошла на кухню и открыла холодильник.
– Т-ты что хозяйничаешь? – он попробовал возмутиться.
– Ты где взял? – скривилась я. – У деда? В смысле, у отца?
– О чем ты? – он старался бодриться.
Я доставала из холодильника яйца, молоко, сыр, кабачковую икру в банке и остатки перловки:
– Хлеб есть?
– Н-не знаю, – он оперся на стену.
– От тебя разит как из пивной бочки, – я замахала на него рукой.
– Че те надо? – неожиданно грубо спросил он. – Че ты тут ходишь?
Мне стало не по себе. Вообще-то он был здоровый парень несмотря на свои 15 лет.
– Сядь и закрой рот, – огрызнулась я, – тоже мне, нашелся! Я здесь потому, что бабушка попросила, а не из-за тебя. Нужно матери твоей дать телеграмму, в Воронеж. Телефона же там нет?
– Нет, – спокойнее ответил он.
– Ну вот!
Денька побледнел, отлип от стены:
– Я… щас…
И нетвердой походкой утопал в коридор. Я услышала, как хлопнула дверь туалета и послышались характерные звуки – его рвало.
– Тьфу, дурак!
Из туалета он пошел в ванную, провозился там не очень долго и вернулся на кухню.
С мокрой головой, в мокрой спереди рубашке, но уже не такой бледный.
– Красавец! – я указала на стул. – Иди переоденься и садись. Конечно, ничего не ел. И в школу не ходил, да?
– Угу, – он кивнул, пошел в свою комнату и вернулся в сухой одежке.
Я поставила сковородку на огонь, кинула масла, перловку, и стала смешивать яйца с молоком.
Поставила чайник, порылась, нашла хлеб:
– Будем есть.
– Я не могу, – Деня скривился.
– Можешь! – отрезала я тоном, не терпящим возражений. – Что ты пил? И сколько?
– Отстань!
– Денис?
– У отца взял. Водку. Полбутылки, – он подпер голову руками, – ну что, побежишь ему рассказывать?
– Очень надо! Он и сам заметит, когда вернется.
– Если вернется… – тихо-тихо сказал он, но я услышала.
– Так, прекрати! – я сжала зубы.
Он сказал вслух то, о чем я боялась даже подумать. Но все-таки думала.
– А если он умрет? – Деня поднял на меня полные отчаянья и боли глаза. – Что я буду делать?
– Он не умрет, – упрямо повторила я, выливая яйца на сковородку.
– Ты не знаешь, – он сжал кулаки, – ты не можешь этого знать.
– Хватит! – закричала я. Его отчаяние передалось и мне. – Хватит, прекрати!
Он уронил руки на стол, ткнулся в них головой и заплакал. Сильно, горько, навзрыд…
Бедный мальчик. Бедный-бедный мальчик. Я села рядом, повернула его к себе и обняла крепко:
– Ну, тише, тише. Все будет хорошо. Слышишь. Твой отец, он знаешь какой, он сильный! Очень сильный! И молодой! Он не может умереть! Не сейчас! У него же такой отличный сын! День, ну что ты!
Я гладила его по голове, словно маленького ребенка, пока он всхлипывал мне в плечо, и видела, как подгорает на сковородке омлет.
Минут через пятнадцать мы поедали не слишком вкусный, но вполне сытный ужин:
– И в магазин нужно сходить. Деньги-то у вас есть?
– Угу, – он уплетал за обе щеки.
– И… все-таки надо дать телеграмму, – чтобы мама вернулась.
Дожевав, он посмотрел на меня внимательно:
– Ее нет в Воронеже.
– Гм…
Снова вспомнился вокзал, очередь и смущенный взгляд дедовой жены, устремленный на высокого мужика с бородкой.
– Я ж тебе говорил… – он казался наигранно беспечным.
– Ты знаешь, где она?
Я думала о том, что сказать бабушке.
– Понятия не имею.
– Погоди… – меня осенило, – может быть, дед Вася… может, у него случился инфаркт из-за того… Слушай, или он узнал, что Олеся…
И видела, как изменился в лице Денис.
– Он тебе что-то говорил?
– Нет! – кажется, он снова был готов заплакать. – Он просто пришел с работы, и ему стало плохо. Честно.
– Откуда ты знаешь, что ее в Воронеже нет?
– Я звонил бабушкиной соседке, говорил с бабушкой, – нехотя ответил он, – она спрашивала, почему звоню я, а не мама, и все ли у нас хорошо. Если бы мать была там…
– Ну да, – я кивнула, пытаясь понять, что же делать дальше, – ладно, придумаем что-нибудь, а пока давай чаю попьем.
Мне хотелось придушить эту Олесю. Ну как так можно? Вот же дрянь! Денису-то это все за что?
Мы стояли в прихожей, я одевалась и хотела побыстрее попасть домой, чтобы услышать новости от бабушки, наверняка ей удалось попасть к деду.
– Ты у меня самая лучшая племянница на свете! – Денис осторожно открыл руки, чтобы меня обнять. – Можно?
Я застегнула сапоги, улыбнулась:
– Иди сюда, дядюшка.
Мы с ним тоже периодически шутили на тему нашего веселого родства.
И потрепала его по волосам.
– Давай не чуди, ты своему отцу нужен сильный и здоровый, и… трезвый! когда он вернется, слышишь? И… он вернется! – с нажимом сказала я, берясь за ручку.
– Вернется… – он кивнул, – спасибо, Ксюш! – и закрыл за мной дверь.
С Денисом мы договорились, что он позвонит из автомата вечером, чтобы узнать про отца. А про телеграмму – сказать бабушке, что телеграмму отправили. Потом долго не будет ответа, потом мы пойдем выяснять, почему его нет, и выясним, что мы случайно не тот адрес указали, и отправим телеграмму повторно, а потом, я надеюсь, Олеся вернется. Главное – потянуть время.
Я вытрясла из него обещание не притрагиваться к алкоголю и ходить в школу. В ответ я пообещала заходить к нему каждый день и как только будет можно – отвести к отцу.
Через десять минут я уже ехала на автобусе домой, чувствуя невероятную усталость, хотя было всего начало седьмого вечера.
В мозаику этого дня вклинивались мысли о том, что рассказала мне ночью бабушка. И чем больше я об этом думала, тем менее важными мне казались простые каждодневные проблемы – пойти ли с Игорем в кафе? Что поставят на экзамене? Что купить на ужин… все это была какая-то мелочь, ерунда.
Господи, она смогла зарезать здорового мужика. А я? Я бы смогла? От этой мысли дрожь пробегала по спине. Мне и представлять не хотелось, что она тогда чувствовала.
– Как он? – первое, что я спросила, зайдя домой.
Бабушка мыла посуду и вышла меня встречать, в переднике, с мыльными руками.
– Хорошо, – кивнула она, – почти хорошо.
Ее голос был тихим, а движения спокойными и плавными.
– Бабуль… – я не на шутку испугалась.
Обычно чем ситуация была хуже, тем хладнокровнее становилась бабушка.
Я быстро разделась, и мы зашли на кухню:
– А как на самом деле?
Она закрыла воду и вытерла руки:
– На самом деле не очень, но в сознании. Обширный инфаркт, врачебные прогнозы – пятьдесят на пятьдесят. Первые три дня самые критичные и называются «состояние средней тяжести».
Я почувствовала, как перехватило горло, – пятьдесят на пятьдесят? Это…
– Он может умереть?
Бабушка села на стул:
– Каждый из нас может умереть, Ксюш, и с каждым годом вероятность этого становится все больше.
– Ба… – философия – это, конечно, хорошо, но мне хотелось знать относительно деда и сейчас.
– Он не умрет, – отрезала она.
– Откуда ты знаешь? – тревога все ближе подбиралась к моему сердцу.
– Я его видела, – бабушка облокотилась на спинку и выдохнула, – сейчас он не умрет. Мы разговаривали. Не много и не долго, но… все будет хорошо, Ксюш, не волнуйся. Поправится. Медленно, но выздоровеет.
Мне хотелось верить ее энтузиазму.
Бабушка немного расслабилась, улыбнулась:
– Все будет хорошо, вот увидишь. Я договорилась – завтра вы с Денисом можете прийти. Кстати, дали вы телеграмму Олесе?
– Ага, – я и глазом не моргнула.
– Ты ему предложила у нас пожить, пока мать не вернется? – бабушка развязала лямки фартука на поясе.
– Э-э-э… я как-то об этом не подумала, – а я действительно не подумала.
– Спроси завтра, хотя… – она задумалась, – может, завтра уже и его мать приедет.
«Да уж!» – нахмурилась я, промолчав.
– Как он? – кивнула бабушка, имея в виду Дениса.
– Держится, – соврала я, – мы еду приготовили, поужинали, деньги на продукты у него еще есть.
– Молодец парень! – похвалила она. – Крепенький. В отца.
– Ба, ну вот… – я подумала и осеклась.
– Да? – смотрела она вопросительно.
– Это я к тому, что ни за что не могу поверить, что ты дед Васю не любила и не любишь… Как так может…
– Эх, – она посмотрела в окно, – конечно, люблю. И любила, и люблю, но не так. Вася… он мне роднее родни, как брат. Я ему жизнью обязана, он спас меня.
– Спас?! – Вот это новость! – В каком смысле спас?
– В прямом, – она посмотрела не на меня, а на все еще стоящую на подоконнике шкатулку, – спас от смерти. Если бы не он – меня бы не было.
– Поэтому ты вышла за него? – я не очень была уверена – могу ли задавать такие вопросы.
– Да, – просто ответила она, – потому что он меня очень любил. И я думала, что его любви хватит на нас двоих и что у меня получится полюбить его в ответ.
– И?..
– И я правда очень старалась, – она встала и погладила меня по плечу.
Я не стала спрашивать, что из этого получилось – и так понятно, иначе бы они не развелись.
– Ба, а как думаешь, дед Вася любит свою жену? – я тоже поднялась со стула, чтобы пойти в свою комнату, переодеться.
Она чуть хмыкнула:
– Кажется, он тоже очень старается.
И я почему-то подумала: «Бедный Денька!»
Да, бабушка права. Это то, что ощущается десятым чувством, когда приходишь к ним в дом… – все равно что цветы поставить в вазу и забыть налить воды. Постепенно они высохнут. Может, даже будут выглядеть как живые, но… дунь на них – и лепестки разлетятся в сухие осколки.
Может, Олеся не такая уж и гадина?
Переодевшись, я пошла к ней в комнату, но бабушка была на кухне, отмеряла в рюмку капли корвалола.
– Бабуль? – я встревожилась.
– А, не бери в голову, это для сна, – она махнула рукой, – давай сегодня ляжем пораньше, длинный был день.
Я с сожалением подумала, что продолжение ее истории придется отложить на другой день, как бы мне ни хотелось.
– Мне еще учить, – я поставила чайник.
– Ну, тогда до завтра, – она со стаканом воды пошла к себе, остановилась, – у тебя завтра до скольких институт?
Я задумалась:
– В три закончу.
– Тогда заезжай за Денисом и сразу в больницу, я вас там в вестибюле встречу. Знаешь, где это?
– Угу, – я кивнула.
– Вот и отлично! Доброй ночи.
– Доброй.
И тут же задребезжал телефон – Денька. Я ему пересказала почти все, что говорила бабушка, за исключением «пятьдесят на пятьдесят», и мы с ним договорились о завтрашнем дне. Он был рад тому, что завтра увидится с отцом.
Кажется, его родителей вместе держит только любовь к нему.
Когда я смотрю во врачебные стекляшки очков, то стараюсь не замечать за ними глаз живого человека. Потому что эти глаза привыкли смотреть в смерть. Я чувствую. Я знаю. Я смотрела смерти в глаза много раз. Не своей. Свою я видела близко лишь однажды, и если бы не Вася…
Врач говорит витиеватым медицинским языком, так, что нормальный человек ничего не может разобрать. Уже не мальчишка, лет сорока, с залысинами и бледноватым уставшим лицом. Его невнятный голос шуршит-перекатывается, как песок.
– Доктор, доктор… – я остановила его рукой, – вы мне скажите главное – есть ли твердая надежда на скорое выздоровление? Это все, что я хочу знать.
– На скорое вряд ли, – он склонил голову набок, – обширный инфаркт – это, к сожалению, не насморк, но все-таки… надежда есть. Ваш муж удивительно сильный человек, несмотря на возраст.
Хм… возраст…
Мне все время приходится помнить, что и я, и Вася уже «в возрасте» и у нас у обоих есть пенсионные удостоверения. Надо же… так странно. Неужто это и вправду – мы? Вот так взяли и постарели?
– Он… был на фронте? – спросил доктор.
– Да, пришлось, – я постаралась говорить уклончиво.
– У него два пулевых ранения…
– И одно ножевое, – автоматически добавила я, – была задета подключичная артерия, большая кровопотеря, но обошлось.
– Вы врач? – в глазах напротив появился живой интерес.
– Нет, – я улыбнулась, – библиотекарь.
Проскальзывая взглядом по крашенным до половины стенам, я думала: «Такой мутный, гаденький зеленый цвет. Неужели все в больницах должно быть неприятное?»
Мы с доктором стояли возле дверей, ведущих в реанимацию, над которыми горела красная лампочка и светилась грозная надпись: «Вход строго воспрещен». Но ведь если входить и разговаривать со своими родными, то они смогут выздороветь быстрее. Почему же воспрещен? Да еще и строго?
Из всего, что наговорил мне врач, я поняла одно – они делают все, что могут, но Васино состояние остается прежним. Впрочем, как уверил он меня, стабильность – это неплохо. В следующие пару дней станет понятно, куда склонится судьба.
И Дениса, и Ксюшку, вопреки всем предписаниям, пустят к нему на пару минут, но первой зайду я.
Реанимация – это совсем не то, что обычные палаты. Тут лежат все вперемешку – мужчины, женщины, кто-то в сознании, кто-то нет. Сюда привозят послеоперационных и просто тяжелых больных.
Он такой же, как вчера, но мне стоит небольшого усилия, чтобы его узнать, – этот седой похудевший старик, с одутловатым лицом и синюшными губами, не может быть Васей.
– Привет, – присаживаюсь на табуретку рядом с кроватью и стараюсь улыбаться.
– Привет, – шепчет он, – Анечка моя… Аня… снова пришла.
– Конечно! – щиплет в носу, но я говорю бодро. – Куда ж я денусь!
«Не смей реветь! Слышишь, не смей!»
Вася выпростал из-под простыни руку и тянет ко мне.
Холодная. Я беру ее – суховатая, костлявая и… очень холодная.
– Ты замерз?
– Не знаю, – шевелит губами он.
– С-сейчас, погоди.
Вскакиваю, выбегаю в коридор и сразу в ординаторскую – там сидит и что-то размашисто пишет знакомый уже доктор.
– Пожалуйста… ему холодно, могу я попросить у вас одеяло?
– Что? – не понимает он.
– Еще одно одеяло. Я могу из дома принести, если позволите…
– Конечно, я распоряжусь, не волнуйтесь, Анна Федоровна, – доктор слегка покраснел, – сейчас скажу медсестре.
Я возвращаюсь к Васе:
– Сейчас принесут одеяло.
– Ань… – видно, что слова даются ему с трудом, он от них устает, – там дома, в шкафу, в синем чемодане, деньги на всякий случай, ну, ты знаешь…
– Слушай, перестань, – я поняла, о чем он.
– Ань…
– Вась!
Мы замолкаем – к койке подошла молоденькая медсестричка, принесла два одеяла, извинилась, осторожно укутала больного.
От этой нашей странной почти перебранки стало теплее и легче. Так мы не разговаривали очень давно, наверное, с тех пор, как разошлись.
Я видела, как он усмехнулся краешком губ.
«Будет жить! – мое сердце ликовало. – Он точно выживет и будет жить!»
– В общем, я хотел сказать… – все-таки продолжил он, – а ты дослушай.
«Как был упрямым, так и остался!»
– Я знаю наизусть, что ты скажешь, – я уже не скрывала улыбки, – что деньги на твои похороны, поминки и памятник лежат во внутреннем кармане синего чемодана, который стоит… дай подумать, – я закусила губу в притворных раздумьях, – ну, конечно, не в спальне, – или у Дениса, а он и не подозревает, что в этом чемодане хранятся деньги, или… но скорее всего на балконе или на антресолях со всяким хламом.
– Гм… ты меня все-таки хорошо знаешь, – его губы перестали быть такими совсем уж фиолетовыми, а щеки такими бледными.
– Конечно, знаю, Вась, – я погладила его по щеке и положила руку на лоб, – ты не вздумай, слышишь?! НЕ вздумай!
– Анют…
Я сжала зубы. Сто лет он не называл меня так… Нет, не сто, а долгих семнадцать.
– Чемодан лежит на антресолях, на самом верху. Если что…
– То обязательно, – мне хотелось сменить тему, – и хватит уже, ты должен поправиться. Ксюша и Дениска тоже сегодня пришли, за дверью сидят. Хороший у тебя мальчишка получился.
– Отличный! – Вася слегка растянул губы в улыбке, вспомнив о сыне.
– Они дали телеграмму Олесе, в Воронеж, она тоже скоро должна приехать, – сказала я суховато.
– Олесе… хм…
– Что? – я не поняла его выражения лица.
– Эх, Анюта… уходят от меня женщины… У-хо-дят.
– Погоди… – я опешила, – что ты имеешь в виду?
– Да вот…
Открылась дверь, и в ней показалась фигура врача. Он посмотрел на меня, кивнул, и я поняла, что пора закругляться. Там ведь еще Денис с внучкой дожидаются, а я и так минут пятнадцать сижу, хотя обещала пять.
– Васенька, – начала я скороговоркой, – гонят меня, пора, я завтра еще приду, может, тебя в отделение уже переведут. Врач сказал, что ты идешь на поправку, но денек нужно еще тут понаблюдать, – я поднялась, глядя на дверь, в которой немым укором маячил доктор, – а с синим чемоданом мы погодим.
Встала над ним, смотрю в глаза, глажу по лбу, волосам, наклоняюсь и тепло целую в щеки, в веки.
– Стоит попасть в реанимацию, чтобы ты меня снова целовала, – на ухо шепчет он.
– Значит, ты точно выздоравливаешь, – шепчу ответно я, – не смей умирать, все будет хорошо. Пока, до завтра.
Обратно мы доехали быстро – автобус подошел сразу. Денису было на несколько остановок дальше, мы распрощались и сошли раньше. Странно, он до обидного не похож на Ваську, – весь в мать, такие же каштановые вьющиеся волосы, и нос прямой, длинноватый, как у Олеси. И такой же высокий.
Оба они – и Ксеня, и Денис – всю дорогу молчали… Я не пыталась их разговорить. Какие-то вещи важно переживать в тишине.
Дома, закрыв дверь в свою комнату, из-под стопки скатертей в шкафу я достала запечатанный белый конверт (тот самый, что раньше лежал в шкатулке), еще раз пробежалась глазами по обратному адресу и обняла крепко. Как человека.
Так и стояла с ним, глядя в окно, пока внучка не постучала в дверь:
– Бабуль, ты ужинать будешь?
– Да! – отрывисто сказала я, быстро спрятала конверт под скатерти и вышла.