Идя домой, я думала об Артеме, чтобы не думать об Олесе. А может быть, именно потому о нем и думалось?
Как-то все так нелепо и по-дурацки у нас вышло, вообще – все. И смешной школьный роман, и цветы, и… то, как он за меня заступился. Я его и не поблагодарила толком. И не сказала ничего доброго. Мне было совестно, а самой сейчас прийти – неловко. И что я ему скажу? Будет думать, что хочу продолжения отношений. А я не хочу. Может, надо бы сказать, чтобы писал мне оттуда, из этого Мансийска? Зачем?
– Ксюш, что-то случилось? – бабушка смотрела на меня внимательно, пока я, пыхтя, наседала на крышку чемодана, думая, что в дороге он точно сломается.
– Может, не надо было брать билет на завтра? – я искренне посмотрела бабуле в глаза. – И была только «двойка-единичка». Проходных уже не осталось.
С не очень давних пор я обнаружила один удивительный способ обманывать, точнее как… Врать бабушке было делом бессмысленным, она все равно это замечала мгновенно, но если подменять одну правду другой правдой… Вот как сейчас. Она спрашивала, случилось ли что-то. И я не знала, рассказывать ли ей про Олесю. А пока не решила – сказала о другом беспокойстве. Это тоже было правдой.
– Правильно сделала, что купила, – кивнула она, подходя и помогая придержать за ручку, – если бы не взяла на завтра, то вообще бы не поехала. И «двойка-единичка» тоже хорошо, поедешь с комфортом, ничего страшного, не обеднеем.
– Хотела через пару дней, но были только на завтра или уже на следующую неделю, – я отставила тяжеленный чемодан в сторону и посмотрела на полки.
Шкаф в моей комнате был старый, с резьбой и скрипучей дверцей, папа как-то хотел его поменять, но я настояла, чтобы он остался. Хороший шкаф, вместительный.
Мой рабочий стол и полки над ним – новые. Странный контраст, хотя мне нравилось. Книжки на полках уже не помещались, ими были заняты и подоконник, и крышка давно не использующейся радиолы.
Собрав вещи, я размышляла, какие бы учебники взять. Если брать все, что хочется, то получится еще один чемодан. Ладно, попробую обойтись конспектами и анатомией.
– Ксюш, сейчас соберешься, потом съезди к деду, попроси его завтра отвезти тебя на вокзал, чтобы самой не тащиться. И вечером родителям позвоним – пусть тебя отец встретит.
Руки замерли над тетрадками – я не смогу пойти к деду, смотреть ему в глаза и ничего не сказать про Олесю. Вот коза же какая! Меня охватила злость! Из-за нее я попала в глупую ситуацию!
Но к дед Васе ехать мне все равно пришлось – иначе бы это выглядело совсем странно.
Дверь открыла его жена и тут же испуганно замерла, внимательно на меня глядя.
Из комнаты вышли дед и Денька.
– О! Ксюшка! – дед Вася широко улыбнулся. – Ну проходи-проходи, что ты застыла на пороге, как стеклянная.
– Привет, – Денис тоже улыбнулся, и я вспомнила про химию.
– Слушай, извини, я в прошлый раз заторопилась и забыла про то, что ты меня просил помочь с уроками, – я прошла мимо колом стоящей Олеси в прихожую и стала раздеваться.
– Да, это было бы кстати. – Он прошлепал на кухню и потом выглянул оттуда. – Мы ужинать садимся, будешь с нами?
– Конечно, будет, – вместо меня ответил дед, – давай быстренько мой руки.
Он перевел взгляд на молчащую жену:
– Олесь, все в порядке? Что с тобой? Ты будто бледная.
– Нет-нет, все хорошо, – ее щеки порозовели от смущения.
Да, тот короткий взгляд сегодня на вокзале – она меня увидела и узнала. И поняла, что я ее узнала тоже. Бойся, гадина, бойся! – мне вдруг стало весело. Я действительно ощутила ее страх.
Голубцы мне показались недоготовленными – капуста неприятно похрустывала на зубах.
За столом поселилась нехорошая тишина. Все то и дело поглядывали на меня и Олесю, не понимая, что происходит.
– А я завтра к родителям еду, – я нарушила молчание и посмотрела на деда, – отвезешь меня на вокзал, а? А то я набрала всего… Вроде еду на неделю, а столько вещей.
– Так всегда бывает, – дед Вася положил себе сметаны, – что на неделю, что на месяц, почти все одинаково. В котором часу поезд?
– В шесть с чем-то там, – я поняла, что не помню точно время, – кажется, в шесть тридцать, что ли.
– Ладно, – вздохнул дед, – я тебе вечером, уже перед сном, из автомата перезвоню, скажешь мне точное время.
– Угу, – я взяла соль, голубцы и правда были так себе, и посмотрела на Олесю, – привезти кому-нибудь что-нибудь из Москвы?
Она дернула бровью и отвела глаза:
– Мне ничего не нужно, спасибо за предложение.
Дед глянул на нее удивленно, но промолчал. Обычно она была со мной не настолько сдержанной.
– О! – оживился Денис. – Привези мне лощенок, ладно?
– Запросто, – я улыбнулась.
Это была вожделенная мечта любого минского школьника. Тетради с гладкими листами продавались только в московском ГУМе и в простонародье назывались «лощенками». В прошлый раз я купила себе по сто штук в клетку и в линейку, больше нельзя было. И поделилась с ним.
– Олеся вон тоже скоро уезжает, – дед тепло посмотрел на жену, сидящую по правую руку, – у нее все мама болеет, уж который раз за последний год ездит. Всем бы такую дочь!
Олеся смотрела на стол и молчала.
А Денис посмотрел на меня, и в его взгляде читалась странная тревога.
Мы прикончили голубцы, и я первая встала из-за стола:
– Большое спасибо за ужин, было очень вкусно. Я пойду. Еще собираться нужно.
Олеся подняла голову, как бы негласно спрашивая – планирую ли я рассказать деду или… как? И быстро заговорила:
– Да-да, конечно!
– Ну не-е-ет, – протянул Деня, – на этот раз ты от химии не отвертишься!
Его мать тут же досадно цыкнула. Денис посмотрел на нее, перевел взгляд на меня, потом снова на нее.
– Ну, если ты не совсем торопишься, – добавил он.
– Конечно, я тебе помогу, – я говорила ему, но криво улыбнулась Олесе.
Честно говоря, мне надоела эта странная перепалка взглядов.
Мы вышли из-за стола и направились в его комнату.
За спиной я услышала голос деда:
– Олеся, в чем дело? Ты ведешь себя… – он подыскивал слова, – тебе настолько не нравится моя внучка? Она что-то сказала или сделала?
– Нет-нет, тише, ну тише ты. Это я просто… голова разболелась ужасно. Пойду прилягу.
– Выпей анальгин, – его голос смягчился, – и все равно…
Мы с Денисом зашли в комнату, дверь закрылась, и слова слышаться перестали.
Он резко остановился, так что я почти на него налетела, развернулся и, глядя на меня в упор, сделал несколько шагов, оттесняя меня к стене.
– Т-ты ч-т-то? – я видела в его глазах холодную злость. – Ч-что…
Я оказалась припечатанной к стенке, а он стоящим вплотную и смотрящим на меня сверху вниз:
– Не смей говорить отцу.
– Что? – я не поняла, о чем он.
– НЕ говори ничего отцу! – он поставил кулак на стену рядом с моей головой.
– Пусти! – я испугалась. – Ты что, совсем рехнулся?
Он не отошел.
– Я сейчас заору! – я толкнула его.
Денис сделал шаг назад и опустил взгляд.
– Ксюш, пожалуйста, не говори ничего отцу, – голос его дрожал, – пожалуйста.
– Чего не говорить? – я сделала вид, что не понимаю.
Он посмотрел на меня с сомнением:
– Гм… ни-че-го, – а потом махнул рукой, – ты из меня дурака-то не делай. Все ж заметно. По… матери видно.
Оказывается, он знает! Знает о ее романе! Это открытие меня удивило. Хотя… возможно, он говорит о чем-то другом? И как спросить?
– Слушай, – я выдохнула и посмотрела на диван, – может сядем и поговорим? И убедимся, что мы понимаем друг друга правильно.
Он пожал плечами и легко опустился на пол, предлагая мне устроиться на диване. А когда я села, кивнул:
– Ну?
Я посмотрела на него прямо:
– Когда я сегодня ходила за билетами, то увидела твою маму с… э-э-э… мужчиной.
– Это Альберт, – Денис стиснул челюсти, и на лице задергалась правая скула.
Я невольно ахнула – значит, он действительно знает.
– Ее чертов коллега. Протезист. Они тебя видели?
– Он – не знаю, она – да.
Деня опустил голову к коленям, нервными пальцами потер виски – видно было, что ему больно.
– Не говори отцу, – еще раз повторил он, – будет хуже. Всем. И ему в первую очередь. Я, знаешь, пару раз видел, как он за грудь держится – будто сердце у него болит. Спрашивал – конечно, он говорит, что все нормально.
– Сердце? – я испугалась. – Слушай, это же серьезно!
– Не знаю, врать не буду – я, правда, спрашивал, но он сказал, что все хорошо и мне показалось. Может, и правда показалось.
Высокий, с такими же каштановыми кудрями, как у матери, и карими глазами, он обещал вырасти в симпатичного мужчину. Но сейчас, подпирая спиной стену, он казался маленьким, почти ребенком.
– Но… – я растерялась, – наверное, надо что-то делать? Мама знает, что ты знаешь?
– Нет, – выпалил он, потом задумался, – надеюсь, что нет. Я тоже увидел случайно. Почти год назад.
– Год? – вырвалось у меня. – Уже год?
– Угу, – Денис понуро кивнул, – и что ты тут сделаешь? Нужно… подождать немного. Этот козел женат. Не будет же это длиться вечно!
– Но дед Вася… твой отец, он же… – мне стало невероятно жаль деда. Что он такого сделал, что с ним так?
– Ксень, – в глазах Дениса было кромешное отчаяние, – все развалится к лешему, если отец узнает. Ты же понимаешь, терпеть он не станет.
– А что, вот так лучше? – шепнула я.
– Да черт его знает, как лучше, – Денька развел руками, – но то, что ему будет очень больно – это точно.
Да, я это понимала.
– И ей, – едва слышным шепотом добавил он, – и мне.
За окном мелькали дома окраин – серые и неприветливые. Поезд недавно отошел от перрона и сейчас набирал скорость. В «двойке-единичке» я ехала второй раз – поезд был фирменный и очень хороший. Мне досталась верхняя купейная полка, на которую не терпелось забраться. Постель уже была постелена, и не нужно было вытаскивать тощий, скрученный улиткой матрас, самой его расправлять и застилать сыроватыми простынями, как в плацкарте.
Дед отвез меня на вокзал в своих старых чиненых-перечиненых «Жигулях». По дороге он говорил, что не стоит обижаться на Олесю, дескать, у нее просто сильно разболелась голова.
Я покивала и постаралась побыстрее перевести разговор. Хоть Денис и просил меня ничего не рассказывать, я все равно сомневалась.
Дед Вася дотащил тяжелый чемодан до купе, забросил наверх, и мы вышли на перрон.
В смурных вечерних сумерках и зыбких вокзальных огнях он казался осунувшимся и потерянным. Постаревшим, что ли.
– Дедуль, – я обняла его, – ты сам-то как? У тебя все хорошо?
– А, – он улыбнулся, отстраняясь, – живы будем, не помрем! Не боись, внучка, все будет хорошо!
– Конечно будет! – я снова обхватила его руками. – Ты главное не болей, береги себя, что тебе из Москвы-то привезти?
Он подмигнул мне:
– Эскимо!
Я рассмеялась:
– Дед! Так ведь не довезу же без морозилки-то!
– Да и ладно, – кивнул он, – вот ничего и не надо, – посмотрел на молоденькую подмерзающую проводницу, – скоро отправление?
Та посмотрела на часы:
– Через семь минут.
– Все, иди, – он погладил меня по плечу, – давай-давай.
Уже из теплого вагона я махала рукой, шевеля губами, хотя он не слышал:
– Я скоро приеду!
Поезд железно вздохнул, будто бы собираясь с силами перед дальней дорогой, и громыхнул колесами, подергиваясь всем составом, словно отряхивающийся пес. Длинно шипнул, выпустив пар, и стал медленно набирать скорость.
Дед Вася подождал, пока вагон тронется, и пошел по перрону обратно. Я еще раз помахала и задумалась – может быть, и он знает про протезиста Альберта?
Мысли метались от прошлого к настоящему, словно в ускоренной киноленте – от начала к концу и обратно.
Мы снова сидели на кухне. И шкатулка стояла на том же месте. За эту неделю, что внучки не было, я успела сто раз передумать, продолжать ли рассказывать ей все как есть или свернуть эту историю к тезисному пересказу, минуя некоторые события. Я думала, что она уж и забыла, но нет, едва приехала, тут же затребовала продолжения истории.
Я любила нашу кухню, было в этом месте что-то такое… уютное, защищенное, как когда-то в старом дедовом доме.
И Ксюшка сидела напротив, глядя на меня внимательными любопытными глазами. Понимающими, теплыми… Золотая моя девочка.
– Ну, слушай, – кивнула я, – мама поправлялась быстро, дед оказался прав – ничего серьезного не было повреждено. И как жизнь наша немного вошла в колею, я снова стала ходить проведывать деда, носить ему молоко, яйца и хлеб. Своего хозяйства у него не было. Он нас исправно битым зверьем снабжал, а мы его всем, что из-под коровы да кур.
Время катилось к Рождеству. Не то чтобы мы тогда всерьез отмечали, дед скорее в лесных духов веровал, чем в Бога, но все равно оно считалось праздником.
Вот по Люське девять дней случилось, я к деду и пошла с корзинкой яиц да с бидоном молока.
А он мне с порога:
«Ох, как хорошо, что ты пришла, Анюшка, а я уж не знал, что и делать, как вовремя!»
«Что случилось, дед?» – я насторожилась.
«Да мне отлучиться надобно на пару дней. Партизаны просят подсобить им малехо. А дом сейчас один оставлять негоже, – он указал на чердак, – солдатик тот там теперь обретается. Так что придется тебе тут пару дней побыть. Я зайду к твоим, скажу, чтоб не волновались. Мамка-то как?»
Пока мама болела, дед еще раза два заходил, просто проведать, как и чего.
«Так хорошо, уже зажило все. А все мазь твоя чародейная».
«Брось, ниче там чародейного нет. Ну, ладно, ладно, мне пора, я уж и котомку собрал…»
«Дед… – я отступила на шаг, – а как же я буду… – и тоже указала на чердак, – ну… с этим-то?»
Дед вышел в сени, и я за ним:
«Брось, он добры поляк, худого не сотворит. Корми, но не подноси – пусть сам спускается, и работу по дому давай, не все ж ему на дармовых харчах сидеть. А если что не так – второе ружье в сенях, сама знаешь где. Но до этого не дойдет, не боись. Побег я, Нютка, денька два-три справляйся, Тихон с Сашко нагрянуть не должны».
Он нахлобучил кроличью шапку, всунул ноги в снегоступы и шустро ушагал в сторону леса.
А я вернулась в дом. Сначала походила, поприслушивалась – тихо на чердаке, да и занялась своими делами – поправила огонь в печи, натаскала воды из колодца, набрала бульбы из подпола, вытащила пару заячьих потрошеных тушек из дедова ледника, бросила в таз да поставила наверх, на печь – чтоб оттаивали.
Стою, шкурку с бульбы сдираю и слышу за спиной половицы – скрип-скрип…
Я уж и забыла, что в доме есть кто-то еще. А у деда место, где кухня, было шторкой цветастой отгорожено. Я нож схватила и шторку осторожно приоткрываю:
«Стой!»
«Встае», – сказал он по-польски, разводя руки в стороны.
А в одной руке у него тоже небольшой ножик, а во второй кусок деревяшки.
Я перепугалась – второе ружье-то в сенях, а чтоб в сени дойти, нужно мимо него пройти. И смешно – уж больно нелепо он выглядел. Высокий – куда выше деда, но худой, на нем дедовы портки – едва не по колено, и рубаха чуть локти закрывает, онучи да лапти, недавно плетенные, на плече еще повязка. Как будто бы человек совсем не в своей коже, но деваться некуда – выживать-то надо.
Так и стоим мы с ножами друг напротив друга. Он на мой нож глядит, а я на его. Тут он засмеялся и затараторил, мешая польские слова с немецкими да немного с русскими:
«Это я из дерева вырезаю, из дерева, – и показывает мне в другой руке маленькую куколку, – вот, смотри, мне дед Мирон дозволил. Смотри, вот, вот!»
Бросил на пол нож и сделал шаг ко мне.
Я отпрянула:
«Не подходи близко!!»
«Встае! – снова повторил он и отступил на шаг. – Это для тебя, пани Анна, для тебя – лялька».
Я у него из рук взяла деревяшечку.
Открываю шкатулку – вот она, та самая куколка, поглаживаю и отдаю внучке.
– Бабуль… – Ксюшка смотрит во все глаза, – так это она? Та самая?
– Угу.
Теперь она разглядывает ее совсем иначе, хотя до этого видела сто раз и даже играла с ней, будучи совсем крохой. Куколка – маленькое личико, выглядывающее из платочка, ручки-ножки. Хорошо вырезано, качественно.
– И что было дальше?
– Вот тогда я и посмеивалась над ним – дескать, решил мне куколку смастерить, будто я девочка маленькая. Дед вон меня давеча водкой поил, как взрослую, а тут – лялька деревянная.
А он глядит, что я хихикаю, и вроде как его тоже отпустило маленько.
«Нравится?» – спрашивает меня по-польски.
«Дзинькую, – я тоже нож опустила, – можно взять?»
Он и закивал:
«Да-да, бери, это тебе!»
Я еще раз мельком куколку оглядела, подумала, что потом присмотрюсь как следует, да и сунула в карман нагрудника.
Махнула ему рукой:
«Иди, поможешь бульбу обдирать, есть-то небось будешь?»
Он, кажется, не очень понял, но кивнул и быстро подошел. Я показала, что нужно делать. Брать колючую рукавицу и сдирать верхнюю кожицу с картошки. Потому как ножом чистить – все равно так тонко не срежешь, а тут – раз-два, и готово.
А там уже и заячьи тушки размерзли. И пока он с картошкой управлялся, я мясом занялась. Вдвоем-то оно куда спрытнее получается.
Он молчит, и я молчу. Он на меня глазами – зырк, а я на него. И неловко, и смех какой-то дурацкий пробирает. И о чем говорить не знаю, да и на каком языке.
Тут и Люську вспомнила, что лежит в мерзлой могиле – и злость накатывает – коли бы они с тем фрицем не объявились на нашем хуторе, жива была б моя сестрица. Лицо серьезное сделала и не гляжу на него более. Он и сник, плечами пожимает и виновато на меня поглядывает:
«Что, не приглянулась лялька?»
Меня снова смех разбирает, да одергиваю себя – стыдно. А сама украдкой гляжу на него – ресницы длиннющие, так и ложатся двумя тенями густыми. Сам бледный, волосы – темные кудри. В этой дедовой одежке не по росту – босяк какой-то, а не солдат.
Бульбу он почистил, я показала, как резать и в чугунки складывать. Сама стала зайцев на куски рубить.
«Как тебя в немецкую-то армию занесло?» – мне и интересно было, и хотелось уже о чем-то заговорить.
Говорил он по-польски. Я что не понимала, переспрашивала, он повторял и продолжал.
История у него была странная – его мать была польская еврейка, все звали ее Ханна, а как потом выяснилось, была она на самом деле Анат. Оба материных родителя – прижившиеся в Польше – евреи. И приехала она учиться в Варшаву на медсестру. Невиданной красоты была девушка. Тут ее и встретил отец Анджея – Франтишек Ковальски. Закрутилось у них, завертелось. Франтишек был старше ее на тринадцать лет. Ему за тридцать уже, и давно пора бы жениться, старший брат Франтишека был женат, с детьми, а у младшего все никак не складывалось. Родители уж и подобрали ему какую-то невзрачную польку, а тут – темноволосая красавица Ханна. Отец Франтишека подозревал, что эта полька не совсем полька, но ничего не говорил.
Она поступила на медсестру, и почти год они встречались. В итоге Франтишек сказал родителям, что или он женится на Ханне и они ее примут, или они поженятся и уплывут в далекую Америку на корабле. Родители нехотя дали согласие.
Когда началась война, соседи стали недобро поглядывать на их семью и судачить о том, что жена Франтишека Ковальски – жидовских кровей. Тогда Анджей подрался с кем-то из соседских парней, а потом пришел к матери выяснять – почему люди так говорят. Мама тогда ему и рассказала, что ее польское имя Ханна – это на самом деле иудейское Анат и что родители ее чистокровные евреи.
«Я сначала испугался – евреев уже тогда притесняли, а потом подумал, что разницы-то нет никакой, хоть еврей, хоть поляк или немец – все одно, я каким был, таким и остался. И мама моя ничуть не изменилась – Ханна она или Анат», – он подтянул колено к подбородку.
Но тут нагрянули немцы, и все поменялось, попали они под оккупацию – отца его убили, а его – молодого, здорового – насильно забрали в немецкую армию, да еще пригрозили, что коли не пойдет, то заберут мать и сестру. Хотел он, не хотел – никто не спрашивал.
Так он и оказался немецким солдатом – наполовину еврей. И после недолгого обучения отправили его на фронт. В общей сложности повоевать ему случилось с месяц, да и то бестолково. Вот они с присмотрщиком своим от части отбились, заблудились, стали пробираться полями какими-то, не ели два дня – ну а дальше я и так знала.
Ненавидел он фашистов люто – за то, что отца его убили, за то, что семью всю разрушили, его, как сорняк, из семьи выдернули. И единственное, чего боялся – это что мать с сестрой убьют, коли он сбежит. Оттого он и шел. Ненавидел, но шел, деваться некуда было.
После этих слов меня-то и отпустило, совсем у меня переменилось к нему отношение.
«Хорошо, что зима, – говорю, – а то никуда бы вы не добрались – утопли б в болотах наших».
«Утонули?» – он не понял.
«Тут болота вокруг – зимой замерзают, вот вы и шли будто по полю, а то не поле, то болото мертвое-топкое, летом десять шагов ступишь, и почитай – пропал. Повезло вам, что зима».
Пока он говорил, я чугунки набила бульбой и мясом, соли посыпала, воды подлила, крышкой плотно закрыла. Он ухватом взял да в печь. Пусть томятся теперь пару часов.
«В последнем письме мама писала, что они с сестрой перебрались куда-то в деревню, живут впроголодь, – Анджей совсем понурился. – Так что я тут – а они там. И когда доберусь – не знаю».
«Тут же Польша недалеко, дед и постовых знает, может, сложится тебя переправить, – размышляла я, – а не то, так и вовсе лесом да болотами безо всяких постовых перейти можно…»
«Правда?» – он посмотрел на меня с сомнением.
«Ну а то!.. а там уж…»
И тут залаял Жулик.
«Ш-ш-ш! – шипнула я на Анджея и прислушалась. – Кажись, идет кто-то».
Внутри аж все похолодело – кто это? Кто? Если б дед, так собака б не брехала. Кто-то чужой. И один. Кажись, один.
«Наверх! – скомандовала я Анджею. – Давай, поворачивайся, увалень, живо! И сиди тихо, будто мертвый и нет тебя вовсе».
Он слов половину не понял, но я быстро вытолкала его на чердак и велела лестницу втащить и вход чем тяжелым завалить.
Выскочила в сени, платок пуховый на голову, а оттуда на двор – раз. И тут же столкнулась с Тихоном.
«Тьфу, чтоб тебе пропасть! – подумала я. – Только тебя тут и не хватало!»
«Привет, пани Анна, – ласково улыбаясь, сказал он, оглядывая меня с ног до головы, – я ж говорил – скоро свидимся».
Я платок на себе плотнее запахнула:
«Что надо-то?»
«А ты что такая неприветливая?» – он ухмыльнулся, снял со спины винтовку и оперся на нее.
«Незачем мне тут привечать тебя, говори, зачем пришел?» – я уперла руки в бока.
Он глянул на винтовку, на меня, снова на винтовку:
«Что, неужто и в дом не позовешь? А то продрог я на морозце-то!» – он нахально ухмыльнулся, шаря по разошедшемуся платку взглядом.
Я снова платок запахнула:
«Щас, погодь, – меня разобрала веселая злость, – постой».
Я метнулась в сени, лязгнул тяжелый засов сундука, я достала дедово ружье, передернула затвор и вышла, держа его в руках. Правда, не на изготовку.
«Ну что, Тишка, – спрашиваю по-добру, – че пришел-то?»
Гляжу – желваки у него так и заиграли, раскраснелся и на ружьецо поглядывает:
«Что ж я так нелюб-то тебе? Неужто застрелишь? А, пани Анна?»
Я ружье вперед себя поставила:
«Некогда мне с тобой лясы точить, говори, зачем пришел, а не то – так проваливай. Что тебе тут? Ты ж знаешь, что дед Мирона нет».
«А я к тебе, – спесь с него малехо сбежала, – спросить вот хотел – може, сходим куда?»
«Куда?» – я подняла глаза и увидела в крохотном чердачном окошке бледное лицо Анджея.
«Вот же дурень! – сердце так в пятки и бухнулось, – если его этот пустоголовый Тишка увидит – все, конец!»
Тихон заметил, что я растерялась, и приободрился:
«Так в Плехавщине танцы будут в субботу. Далеко, конечно, да я с Сашко договорюсь, он коней даст. Коли не будет двух, так мы и на одном усидим, что скажешь?»
Я снова в окошко чердачное – глядь – черные кудри на месте.
Тут и Тишка обернулся, ища глазами, куда я посматриваю. У меня руки-ноги похолодели враз. Но, кажись, он не заметил.
«Ты чего, пани Анна?»
Я посмотрела на него и подняла ружье:
«Два раза повторять не буду, Тихон, иди подобру-поздорову. Не будет у нас с тобой никаких танцев! На мне мамка раненая и еще три девчонки. Ишь, что удумал, в одном седле с тобой кататься!»
«Ну, Анька, зря ты так, – он больше не отшучивался, – я ж по-хорошему. Я и жениться могу, коли покладистей будешь. Уж больно ты строптивая, как кобыла необъезженная!»
Тут я рассердилась всерьез:
«Пошел отседова! – и наставила на него ружье. – Иди давай, неча мне тут ерунду городить, сказала ж тебе, не сладится у нас, проваливай, а то с меня станется – выстрелю. А как я стреляю – ты знаешь!»
Тишка потоптался, покрутился:
«Эх, дура баба!»
Зло сплюнул под ноги, развернулся… да и отправился восвояси.
Я зашла в сени, ружье в угол поставила и прислонилась лбом к холодному дереву дома. Сердце колотилось. Вот же гад скользкий! И время выбрал – когда деда дома нет. С Тихоном этим нужно ухо держать востро!
Отдышалась я маленько, успокоилась, слышу в доме звук – половицы покряхтывают.
Я рывком открыла дверь в избу и накинулась на Анджея:
«Ты куда вышел-то? А если б тут партизаны? Застрелили бы тебя – как бог свят! И не спросили б! И меня с тобой!»
Он стоит, растерялся – половину не понимает, глазами хлопает.
«Я боялся за тебя. Тот человек, который приходил, – он хотел тебе плохого?»
«Тьфу, дурак! – прикрикнула я. – Давай на чердак, иди-иди, я ж не дите тебе какое! Сама могу за себя постоять! Напужался он! – достала из нагрудника куколку, что там болталась, да и кинула ему. – Я не маленькая! Ишь, придумал, иди и сиди там тише воды ниже травы, а не то я сама тебя пристрелю!»
Он ляльку подхватил, стоит понурясь. И такая печаль в глазах, что мне совестно стало.
«Извини, пани Анна, я не хотел тебя обижать».
«Не называй меня так!» – я тут же вспомнила Тишку.
«Не буду», – он двинулся в сторону чердака.
А я аж губу закусила – ну чего я с ним так? Он испугался за меня, вышел на подмогу, а я… да не на него я рассердилась, а на Тишку, поляк этот просто под горячую руку попался.
Он и пошел, куда я его отправила – шаг, два, три… голова уже на чердаке, а ноги еще по лестнице идут.
И пока он поднимался, я крикнула вдогонку:
«Ты это… зови меня просто Аня. Или Нюта».
Он остановился, спустился на две ступеньки – опять появилась голова.
«Анья, – сказал чуть странновато, очень мягко говоря «н», – да, Анья – это хорошо, лучше, чем Ньюта».
«И в окно больше не высовывайся», – снова строго сказала я.
«Анья, – он раздельно произнес мое имя, – научи меня больше по-русски».
«Ладно, иди», – я махнула ему рукой.
И снова шаг за шагом – голова, плечи, талия, колени и ступни, обутые в лапти, скрылись под потолком. Заскрежетала деревянная заслонка. Надо мной шаги-шаги, пошуршало и затихло.
Я пошла на кухоньку – ножик его лежит маленький. Ладно, скоро уж и обед будет, позову его, а там и живее пойдет.