Как только я сошла на своей остановке – через дорогу увидела Артема. Он стоял с запакованным в слои бумаги цветком. Наверное, собрался ехать к институту, меня встречать.
– Тема! – крикнула я через улицу. – Артем!
Он поискал глазами, кто же его окликает, нашел и жестами показал, что сейчас перейдет.
– Да-а-а… красавчик! – сказала я, когда он подошел ближе – нос распух, вокруг глаз были синюшные кольца.
– Шрамы украшают мужчин! – парировал он.
– Очень! – мне стало и жалко его, и смешно. – Ты куда опять намылился? Вчера тебе мало было? Сегодня добавки захотелось?
– Это тебе, – Артем протянул кулек, – запакована, чтобы не замерзла.
Я автоматически приняла цветок:
– Роза?
– Угу, – он кивнул и тоже замолчал.
– Ты что хотел? – тишина между нами наливалась тяжестью.
Я смотрела на него и не могла поверить, что когда-то была влюблена в этого парня. И что я в нем нашла? Если не смотреть на следы драки – невысокий, коренастый, невнятное, будто смытое лицо – белесые ресницы и серые глаза – ничего особенного. Правда, ямочки на щеках, когда улыбается. И веселый. Был веселый, а сейчас совсем нет. Весь какой-то… пальто, брюки – все серое. Мне казалось, что он сливается с пасмурным зимним небом.
– Я, Ксень, попрощаться пришел, – наконец сказал он, кашлянув, – и вчера с этим приходил, да помешали.
– Попрощаться? – я не поняла.
– Ага. Я это… – он снова кашлянул и глянул исподлобья, – уезжаю в Ханты-Мансийск.
– Куда?! – я опешила. – Как? Ты же в политехе учишься…
– Я отчислился, – Артем переступил с ноги на ногу, – не мое это все – инженерия. Хотел на следующий год идти на истфак, как и собирался с самого начала, думал в армию податься, да по медкомиссии меня не взяли, я уж вот и подстригся.
Он снял кроличью ушанку, и вместо мягких светлых кудрей я увидела почти налысо стриженный кочан. Вкупе с синяками он выглядел как уголовник.
– А, значит в Мансийск… или как его… по медкомиссии взяли? – съехидничала я.
– Да, – просто ответил он.
– Господи, – я посмотрела сверху вниз, – ну дураа-ак! Мог бы дотерпеть до конца года, а потом уже отчисляться и идти на свой любимый истфак. Зачем в Ханты…
– Мансийск, – подхватил Тема, – на нефтедобычу.
– Нефте-добы-чу, – тупо повторила я, – за-чем?
– Гм… – он спрятал глаза, – как и все, денег заработать, ты ж знаешь нашу историю.
Я знала. Они жили вдвоем с матерью в крохотной однушке. Мама, кажется, нянечкой в детсаду работала.
Помолчали.
Он всегда был… Не от мира сего, что ли, влюбленный в историю, в Средние века, у него все рыцари были на уме, тамплиеры какие-то. Время от времени он просиживал у бабули в архиве, копаясь в старых рукописях. И иногда мне казалось, что он и сам из того времени – современность его мало интересовала. В политех он поступил только потому, что его уговорила наша математичка. Матери его, деревенской женщине, кажется, вообще было все равно, пойдет сын учиться дальше или нет. Она скорее была против института, чем за.
А между нами так ничего серьезного и не было, так, целовались пару раз, в кино ходили и по кафешкам, я всегда его считала невыросшим, маленьким, а тут… «отчислился» и «Ханты-Мансийск».
– Обалдеть! Тем, ты серьезно?
Серый январский день размазывался вокруг, все будто бы ветшало. Мелкая дождевая взвесь кружилась в воздухе. И не дождь, а так, просто мокрый воздух.
– В общем, не буду я тебе больше надоедать, – он улыбнулся через силу, – хорошо, что ты мне помахала, а так бы поехал к твоему институту выжидать тебя, – он оглядывал меня с ног до головы, словно пытаясь запомнить, – ну, мне пора, Анне Федоровне привет передавай.
– Передам.
Встреча свернулась неожиданно и куце, и я почувствовала неприятный холодок внутри – мне было жалко, что он уезжает. И было странно, что жалко.
Отойдя пару шагов от остановки, он обернулся, вытянулся в струнку и козырнул:
– Пока, Ксюшка, береги себя.
Сами собой появились непрошеные слезы – дурак! Ну какая ему нефтедобыча, в самом деле!
– Бабуль, ты представляешь, Темка уезжает в Ханты… прости господи, Мансийск!
Мне показалось, что повторяется вчерашний вечер, когда я огорошиваю ее новостями сразу с порога.
– Ничего себе! – бабушка бросила ключи на тумбочку.
– Дурак невозможный – отчислился из политеха и едет нефть добывать, – я стояла в прихожей, уперев руки в бока, – давай раздевайся скорей, ужин горячий.
– Ужин – это хорошо.
Готовить я умела только простые вещи – омлет, гречку с сосисками или макароны с тушенкой, мы с бабушкой были непривередливые.
Сегодня это было картофельное пюре с кругляшками жареной докторской колбасы и хрусткая квашеная капуста, которую бабушка заготавливала на зиму сама.
Она зашла на кухню и смотрела, как я накладываю еду в тарелки:
– Да-а-а… и чего это его понесло?
– Понятия не имею, сказал, хочет денег заработать…
Если честно, то мне казалось, что я вполне имею понятие, от чего на самом деле он бежит. И деньги тут ни при чем.
– Ну, это его личное дело, – и тут же перевела тему, – кстати, как у тебя в институте дела?
Я вспомнила сегодняшний разговор с деканом и тут же переключилась:
– В общем, не знаю, что произошло и почему. Скажу тебе начистоту – я все передумала – скажи мне, ты отцу звонила? Может, это он хлопотал?
– Звонила, – честно призналась она, – но он вряд ли что-то делал, думаю, не в его правилах, да и как он из Москвы – сюда…
– Ну-у-у… – я достала чашки, – я не знаю. Просто чудеса в решете какие-то! Мистика! Уж очень мне хочется папе позвонить и напрямую спросить.
– Позвони и спроси, – легко согласилась бабушка, – только это вряд ли что-то даст. Если он и в самом деле хлопотал, то ни за что не признается, тем более по телефону, а если нет, то может расстроиться, что спрашиваешь.
– Да-а-а… – я задумалась, – но ведь интересно понять, что случилось?
Бабушка пожала плечами:
– Думаю, на самом деле нет никакой разницы. Главное, что тебя не отчислили и все хорошо.
– В общем да, – невозможно было с этим не согласиться, – а то я уж думала, что поеду в Тбилиси или Баку учиться.
Мы сидели и глядели в окно, на подоконнике стояли любимые бабулей фиалки в горшках, сбоку утюг и всякая мелочь. Иногда там же складировались мои тетради и учебники – я любила что-нибудь учить именно на кухне, а не у себя в комнате, где был мой стол, потому что тут можно было читать-писать, пить остывающий чай и смотреть в окно – на тополя и березы, на дождь или снег.
Сейчас на подоконнике стояла шкатулка с тайной. И от нее простой белый подоконник делался весомей и значительней.
Мне больше не хотелось говорить про институт.
Снаружи была сероватая влажная муть – голые мокрые ветки постукивали по стеклу, небо затянуто тучами. Я смотрела, как люди сновали по дорожке, идущей мимо нашего дома – туда-обратно. Зачем они идут? Куда?
Взгляд остановился на шкатулке:
– Ба, как насчет продолжения?
– Я думала, ты сегодня устала.
– Устала, конечно, – я не стала отнекиваться, – но продолжения очень хочется.
– На чем я остановилась? – бабушка подвинула мне корзинку с пряниками. – Бери.
– На том, как вы с дед Мироном дошли к вам домой.
– Да, точно…
Выбежали нас встречать все – Варька-дурочка выскочила из сеней в одних подштанниках, автоматом размахивает… А я все ждала, что и Люська выйдет, все высматривала. Пока не вспомнила, что лежит она холодная, завернутая в одеяло в сенях.
Дед быстренько у Варьки-то автомат отобрал. Тут и Куля на радостях залаяла и всех в снегу изваляла.
А я гляжу и улыбаюсь до ушей – мама вышла, в дверях стоит. За бок держится, бледная, но стоит, на всех смотрит!
Яська маленькая разревелась, разнюнилась.
Дед подошел к маме:
«Как ты, Марыська?»
Та его обняла:
«Добро, бать, уж боялась не сдюжу, а сегодня и легче. Кажись, по кожице поскребло, навылет, так что ниче. Мы уж тоже запужались – Нюшка-то вчерась говорила вернется, и сегодня чуть засветло – так ждать стали, я думала Варьку посылать, да боязно было одну-то ее, а с Дашкой – так и мы б с Яськой одни остались. Люська-то… – мама приложила ладонь к глазам, – беда у нас, бать, беда…»
«Ну, тиш, тиш… тиш. Знаю, я все знаю, тиш, милая, – он погладил маму по плечу, – давай-ка пойдем в дом, я на рану твою гляну. Да и с остальным подсоблю. Вчерась Нютка уж поздно была, в обратку – могла и на волков наскочить, я от греха ее на ночевку оставил. А сегодня поутру мужики явились потолковать. Вскорости и сюда пожалуют. Я им обсказал все как есть, так что от них тож подмога какая будет, – дед оглядел девчонок, как цыплят, – так, мелюзга, все в дом спрытненько. Варька, Дашка, давайте-ка подсобите. Воды горячей, тряпок чистых, да потом затирки с салом наготовьте и бульбы сварите».
Он присел на корточки к маленькой Ясе. Она была его любимицей, имя дал ей именно дед – в честь своей матери-польки – Ясмины. Она смотрела на него голубыми заплаканными глазенками.
«Все буде добре, не плачь. Я тебе зайку в следующий раз принесу живого, хочешь?»
«Угу», – Яся-то сразу заулыбалась. У нас в семействе все были отходчивые.
«Ты же уже большая. Давай-ка иди, помоги сестрам. А то они без тебя не справятся».
Яся обвила его шею ручонками, потом чуть отстранилась, погладила по голове, потрогала бороду:
«Я люблю тебя, деда. Ты хороший».
Дед Мирон перемигнул глазами и крепко обнял малышку, потом поцеловал в лобик:
«Иди до сестер, слушайся их. Иди, иди».
Когда он вышел из маминой комнаты, обтирая руки чистыми тряпками, я смотрела в волнении:
«Что, дед, как?»
Он довольно улыбнулся:
«Так а что…»
И тут забрехала Куля. Я притихла, он взял ружье на изготовку, вышел в сени, а через минуту вернулся:
«Так это мужики. Вон Митяй и Сашко с ним».
«Так а мама-то, мама?»
Дед почесал в затылке, покумекал:
«Я бок мазью намазал, тряпками замотал, пусть полежит пару дней, работу по дому ей не давай, сами управляйтесь, пуля – навылет, заживет быстро, но все одно полежать придется».
«Ох, хорошо», – от сердца сразу отлегло.
«И ты это… помни, да помалкивай», – тихо сказал он, глядя, как мужики подходят к дому.
Снег хрусткий, шаги крепкие, уверенные.
Зашли они в дом – Сашко зырк-зырк по сторонам, улыбнулся, похлопал меня по плечу:
«Молодец, Нютка, хорош стрелок! Мы следы возни видели, так что, похоже, того фашиста, что ты ранила, волки порвали!»
Я отвела глаза.
Тихон с Сашко и дедом по-хозяйски охаживали дом, глядели разбитые, посеченные пулями окна, что-то мараковали. Потом вышли во двор, постояли – и за сарай. Вышли оттуда с одежкой убитого немца.
Я пока девчонкам маленьким помогала еду готовить, все гадала – уйдут дотемна али нет? А то ночевать оставлять придется да кормить. Хоть и помогли они нам сильно, а еды все одно было жалко. Эти-то могут и по темени уйти, дело привычное. Да все отворачивалась – Тихон, зараза такая, глаз с меня не сводил.
Потом могилу для Люсеньки нашей рыли долго – земля-то мерзлая, поди-кось поскреби ее. Потом дед с Митяем ладили для нее гроб.
И как со всем управились, так мужики, слава те господи, и засобирались.
Дед Мирон им, мол, оставайтесь, сейчас помянем девицу молодую, безвинно убиенную, да поедим.
Тихон был не прочь, вроде и закивал, почуяв дармовые харчи, а Сашко его и одернул:
«Нечего тут малых девок объедать, как-нибудь управимся. Не родня мы никакая, так что и делать нам на поминках нечего. Пособили по-соседски, и на том добро. Девчушку вашу отпеть бы да за ближним попом полдня ехать – местного Игната, кажись, убили с месяц тому».
«Ниче-ниче, я “Отче наш” почитаю, да и буде, – отозвался дед, – я теперича у вас в долгу».
А Сашко посмотрел не на деда, а на меня как-то неприветливо, цепко, так, что щекам стало горячо, и сказал:
«А мы сочтемся, Мирон, непременно сочтемся».
«Так а то ж! – дед распрямил спину. – Долгов за Полещуками отродясь не водилось».
Уже почти в сумерках мы сидели за столом. Все вместе, даже мама согнувшись.
Тяжкий и длинный день заканчивался, но на душе было спокойно. Люсеньку обмыли, стекла из волос выбрали, расчесали. И мама обрядила ее в свое венчальное платье, хоть оно и было великовато сестре – чтобы девушкой нецелованной она перед Боженькой и встала. Уложили в гроб с ломаной желтенькой свечкой в холодных пальцах.
Пока сестру опускали в землю, дед читал «Отче наш» и другие молитвы за упокой, какие знал, только сейчас я думаю, что половину он тогда просто придумал, чтобы важность соблюсти.
Гая схоронили в неглубокой яме за будкой, а труп фашиста, что за сараем обретался, обмотали тряпками, привязали веревки к ногам, да мужики в лес и уволокли, чтобы там и схоронить, а не тут, не у нас.
Окно заколотили пока досками, отчего в доме сразу стало неприветливо и мрачно, но обещались вскорости со стеклом явиться – это дело не быстрое.
И вот сидели мы за столом – мама, которой и тридцати семи еще не исполнилось, а уже с морщинами, всегда загорелая, отец ее – дед Мирон. Варька и Яська. Маленькие – такие ж, в их породу, крепенькие и светлые, в Полещуков. И мы с Дашкой и дед Мироном – кареглазые. Только мы с Дашкой тонкокостные, как отец, в Бондарей. Правда, батюшка наш высокий, и Варька тож, а я хоть и старше всех, а мелкая, сестрица меньшая по росту меня уж догнала, скоро перегонит.
Хоронили в нашей семье тихо. Тогда принято было бабам выть на могилах, руки заламывать, но в нашем семействе как-то не прижилось. Все молчали. И от этой звонкой долгой тишины внутри все замирало и мертвело.
Тихо и поминали. Стояла на столе стопка, покрытая ломтем хлеба, нами печенного. Чтобы душе чистой легче было рядом с нами, живыми, обретаться, а потом и отходить в светлые дали.
Ели мучную затирку со шкварками, бульбу с маслом и солью.
Налил дед три стопки – себе, маме и… мне.
До слез проняло. Эта стопка значила, что я больше не числюсь в детях. Пить спиртное дозволялось только взрослым. А значит, у меня и права взрослых. И ответственность тоже. Мама закивала – добро, мол.
Я долго выдохнула, зажмурилась, поднесла ко рту… от первого глотка все нутро будто зажглось, чуть эта дрянь обратно не запросилась, но я еще раз выдохнула и допила остаток.
Дед одобрительно покряхтел. Посидели, повспоминали сестричку нашу. И все старались не плакать.
Дед засобирался домой, а мы его уговаривать взялись, чтобы на ночевку оставался, но он ни в какую. Я-то понимала почему – немец у него в хатке живой, коли не сбег. Не ровен час, случится что, партизаны нагрянут – надо идти.
А у меня в голове муть водочная, тогда я впервые ее попробовала – все каким-то странным кажется. И то ли плакать хочется, то ли смеяться – не пойму.
«Пошли, Нютка, проводишь меня, а ты, Марыська, ложись, пусть заживает скорей. Я через пару дней зайду, гляну. – Он потрепал по макушке Яську и Дашку. – Пока, мелюзга. – А на Варьку глянул строго: – Ты теперь среди детей за старшую, так что слушайся маму да Нюту, поняла?»
А я уж как бы и не ребенок вроде.
«Поняла, дед Мирон, – она его обняла, – ты только приходи скорее».
«Приду».
Проводила я деда до калитки, поглядела, как уходит он в темнеющий лес, но не затревожилась – знала, что зверье его не тронет, потому как он – свой, житель леса.
Потом зашла обратно в дом, смотрю – ботинки стоят. Те, в которых мы с Люськой по очереди в школу ходили. А теперь…
То ли водка свое дело сделала, то ли что, рухнула я на пол как подкошенная, притиснула к себе ботинки эти и лежу с ними на холодном полу, обнимаю. Люська, Люсенька, сестричка…
Я открыла шкатулку – Ксюшка аж ахнула. И достала оттуда старую-старую карточку.
– Вот, – передала ей, – осторожно только.
На фотографии было все наше семейство Бондарей – это мы в сороковом году в город ездили, отец возил на рождественскую ярмарку, там и сфотографировались.
Внучка держит старую бумагу в руках, смотрит на меня, потом пальцем тычет:
– Бабуль, это вот ты, да?
– Да, – я смотрю вместе с ней на фото – там стоит невысокая девушка, за отцом, сидящим на стуле, смотрит в объектив немного испуганно. А сразу за мамой стоит Люська – выше меня, краше, с толстой косой на плече. Волосы у нее были, конечно, роскошные. На фотографии ей пятнадцать, а для меня она останется навсегда шестнадцатилетней. Так странно снова видеть ее черты. Я порой думаю – как бы она постарела? Как могла бы прожить свою жизнь?
– Красивая, – Ксюшка проводит по фотографии пальцем, – а это Варя?
– Угу, она стоит рядом со мной, а рядом с Люсей – Даша. Ну и на коленях у родителей маленькая Ясенька.
Внучка глядит черными глазищами чуть с укором:
– Ты мне раньше эту фотографию не показывала.
– Я ее никому раньше не показывала, нашла случайно уже после смерти мамы и спрятала. Даже сестрам не сказала. Так и сохранила.
Мы обе замолчали и посмотрели в окно, за которым было по-январски темно. И дребезжал ранней оттепелью вечер.
Смогу ли я рассказать ей все? Наверное, нет.
Мы еще немного посидели, помолчали, странное это было чувство. Внучка моя – девочка чуткая, поняла, что сегодня я больше ничего рассказывать не стану. Поэтому она тихо встала, подошла, поцеловала в щеку:
– Спасибо, бабуль. Я к себе пойду, за учебниками еще посижу.
Я ответно погладила ее по руке:
– Давай. Я обязательно расскажу, что было дальше. Может, завтра, как будет получаться.
– Очень хочу услышать, – она улыбнулась и вышла.
Спать ложиться было еще рано, просто хотелось остаться одной. Закрыть глаза и снова пережить тот день. Еще раз.
Мне казалось, что как только голова коснется подушки – я мгновенно усну, но не тут-то было. Я крутилась и вертелась ужом – сон не шел. Завтра не нужно было в институт – сессия сдана – каникулы! Две недели, как у других студентов, у медиков не выходило, но законные десять дней можно гонять балду!
К родителям в Москву съезжу! Я так соскучилась. Мама беременная… Животика, наверное, еще не видно, маленький – пару месяцев всего. Они и узнали-то недавно и случайно.
Следующим днем я позвонила бабушке на работу:
– Бабуль, я хочу съездить на вокзал, взять билеты к родителям, хорошо?
– Очень хорошо! – по голосу было слышно, что она улыбается. – Только билеты лучше брать как можно быстрее, на каникулах многие поедут.
– Тогда соберусь и смотаюсь на вокзал!
– Давай-давай, и ужин приготовь, я задержусь сегодня в архиве, – слышно было, что она что-то параллельно делает.
– Хорошо, – я повесила трубку и побарабанила пальцами по столу.
За окном была все та же дождливая взвесь и тающий грязноватый снег. Раздумывая, что бы надеть, я опять налила «грибной» воды. Это странное существо, живущее в трехлитровой банке, которое подкармливалось чаем и сахаром, давало вкусную кисловатую воду, похожую на слабенький сидр. Нам с бабушкой очень нравилось.
На вокзале было многолюдно – бабуля была права – все куда-то стремились уехать. Ко всем трем окошкам змеились длинные очереди. Несколько расстроившись, я уткнулась в хвост в одной из них. Хоть бы взяла тетрадку с латынью – было бы чем заняться.
От нечего делать я стала глазеть по сторонам, понимая, что простою не меньше часа.
Знакомый силуэт, волнистые каштановые волосы… да это же Олеся, дед Васина жена! Она стояла в дальней очереди довольно близко к кассе. Я уже хотела ее окликнуть, но заметила рядом относительно молодого мужчину. Он легонько внизу коснулся своими пальцами ее пальцев и медленно погладил.
Э-э-э…
Я поморгала и дернула головой, пытаясь сбросить реальность, будто капюшон. Может быть, это не Олеся? Женщина стояла в полупрофиль – высокая, красивая, смущенно улыбаясь незнакомому дядьке с аккуратной бородкой, потом наклонилась и что-то прошептала ему на ухо, тот заулыбался и положил руку ей на талию. Она воровато огляделась, меня не заметила, убрала его ладонь и посмотрела укоризненно. Дядька тяжко вздохнул, уставившись в потолок. Нет, это она, точно! Я даже надетое на ней бежевое пальто с рыжеватым меховым воротником помнила.
Я спряталась за полноватую тетку, стоящую передо мной, и смотрела, что будет.
И тут же в голове закрутились вопросы: что делать дальше? Сейчас и вообще… Сказать деду? Или нет? А маме? А бабушке? И поверят ли мне?
Я украдкой поглядывала, как эти двое проявляли нежность друг к другу, явно стараясь ее не афишировать и не привлекать внимания окружающих.
Через пару человек подошла их очередь, Олеся сунулась в окошко, что-то говоря, а мужчина рассеянно смотрел по сторонам, остановился взглядом на мне, равнодушно скользнул сверху донизу, заметил мою длинную косу, качнул головой и снова повернулся к Олесе.
Она отошла от кассы, радостно держа в руке два билета. И, улыбаясь друг другу, они прошли мимо меня. Он касался ее лопаток, пропуская вперед, а потом взял под локоть. Она не стала отстраняться. Когда они уже почти вышли из зала, Олеся почему-то обернулась, окинула зал скользящим взглядом, и… мы случайно встретились глазами. Ее подбородок дрогнул, рот приоткрылся, словно она хотела что-то сказать, я мгновенно отвернулась, встала за женщину из очереди и зажмурилась.
Я думала, что она сейчас подойдет, но мгновения летели, а ничего не происходило. Наконец кто-то тронул за плечо, и я вздрогнула.
– Девушка, вы стоите? – спросил гнусавый женский голос. – А то подвиньтесь, я место займу, если вам не надо.
Полноватая тетка смотрела укоризненно. Я оглянулась – ни Олеси, ни мужчины с бородкой в зале не было.
– Да-да, стою, – я подвинулась.