На первое марта была назначена дата бабушкиной свадьбы. Они, конечно, хотели скромную, неприметную, но все равно так не получилось. Приехали мама с папой и Полинкой, бабушкины сестры с мужьями и детьми, кроме теть Яси, которая жила в Новосибирске. Были две ее подруги из архива, дедовы пара друзей, в общей сложности набралось человек двадцать.

Я у бабушки была свидетелем. Ее приятельница с работы несколько обижалась, потому что обычно эта роль отводилась «подружкам», но бабушка настояла, и я согласилась. Мне было почетно и лестно.

На улицу возле ресторана высыпала большая компания, в основном курящие мужчины, среди которых был и Темка. Он так и не расстался с этой привычкой, нажитой в Ханты-Мансийске, и продолжал смолить при каждом удобном случае.

Мы с некурящим дед Васей стояли на крыльце и глазели на всех остальных чуть сверху.

– Дедуль, – я его приобняла, – я так за тебя рада! Я так рада за вас с бабушкой!

– Ох, – улыбнулся он, – не поверишь мне, даже щеки болят, кажется, я столько в жизни не смеялся и не улыбался. Я тоже рад, очень рад! Никогда бы не подумал, что в шестьдесят лет жизнь может начаться заново! Вот ведь как бывает.

Я покивала:

– Ты молодец!

– Да какое там, – он махнул рукой, – это вон бабушка твоя молодец! Хорошо, что нашла в себе силы… – он поискал ее глазами, нашел, – какая же она сегодня красивая!

– Она всегда красивая! – я поддела его плечом.

– Твоя правда.

Мы опирались на перила крыльца, глядя на болтающих, курящих мужчин. И посмотрев на Артема в строгом костюме, который делал его лет на пять старше, дед кивнул:

– Твой-то тоже хорош, почти не хромает.

– Да, – я тоже это замечала.

Дед посерьезнел:

– В любви, Ксюшка, знаешь ли, нужно делать только то, что по сердцу. Иначе – будет хуже. Всем.

– Это ты к чему? – не поняла я.

– Эх… – он вдохнул мартовский холодный воздух, – да… так. Даже не знаю, что сказать. Просто слушай свое сердце. И ничему не давай сбить тебя с толку. Ни жалости, ни благодарности.

– Да я и не…

– Знаю-знаю, – дед отмахнулся и тут же свернул разговор, – холодно тут, вроде сегодня первый день весны, но уж больно он какой-то зимний, да? Пойдем-ка обратно в тепло.

Ощущение надвигающегося времени меня не покидало, второй семестр второго курса оказался ничуть не проще и не менее нагруженный, чем первый, а говорят, самый сложный курс – третий, так что все веселье еще впереди.

Я считала не дни, а недели и даже месяцы. Казалось, что вот… щелк пальцами – и февраля нет, потом щелк – и уже двадцать пятое марта. Среда. И на улице тепло, бабульки продают на углах нарциссы и ландыши, по трубам звенит капелью весна и солнце припекает, сдергивая с людей шарфы и шапки.

Став снова официально Смолич, хоть фамилию она после развода и не меняла, бабушка перебралась жить к деду и Деньке и сюда забегала время от времени, забирая то одни вещи, то другие, да и просто «в гости». Ее комната пустела, становясь холодной и нежилой – исчезли вязанные крючком салфеточки и большой обшарпанный будильник, по которому я теперь скучала, как по живому человеку, – без его громкого тиканья оказалось слишком тихо и пусто.

Мне стало одиноко, несмотря на то, что пару месяцев назад мы с Темой только и мечтали о том, как заживем вместе без условного «надзора» взрослых, хотя никакого надзора с бабушкиной стороны никогда и не было.

Я скучала по нашим чаевным посиделкам и долгим разговорам. Конечно, она говорила, что будет заходить часто и что я всегда желанный гость в их доме, но это было не одно и то же.

Артем открыл дверь своим ключом, долго копался в прихожей, покашливая, и я нехотя вышла его встречать, ожидая, что на самом деле он придет позже и у меня будет возможность еще немного позаниматься.

– Вот, – он протянул мне маленький букетик пахучих ландышей, – это тебе.

– Спасибо, – я взяла цветы, думая, в какую вазу их поставить, – ты раньше освободился.

– Угу, – он поднял на меня глаза и сказал резковато: – Пошли на кухню.

– Пойдем, – я растерялась, смутно почувствовав исходившее от него дрожащее напряжение, – что-то случилось?

– Да, – Тема кивнул, – только не сейчас, а раньше, но это неважно, – он достал из учительского портфеля бутылку армянского коньяка, – обычно трудовикам никто ничего не дарит, а вот поди ж ты. Пойдем выпьем по рюмочке, – он указал на кухню.

– Тем, мне страшно, – прямо сказала я, глядя на его мрачную решительность, – да что такое-то?

– Мне тоже, – он стиснул зубы, – пошли.

На кухне я молча достала две стопки, и мы сели напротив друг друга.

– Конфеты же где-то были, да? – Артем открыл буфет, пошарил, выудил конфеты, раскрутил шелестящую обертку и вынул голенький шоколад. – Вот, так лучше. Давай, давай, – он разлил коньяк, – со сладким отлично будет, давай, Ксюшка, там и разговор живее пойдет.

Глядя, как он, выдохнув, быстро опрокинул рюмку в рот и налил еще, я тоже, сморщившись, сделала пару глотков:

– Говори, что случилось.

Он долго смотрел в окно, потом выпил еще и перевел на меня чуть осоловевший взгляд:

– Да что тут ходить вокруг да около. Ты заслуживаешь правды, Ксюшка моя дорогая, я… любил тебя всю жизнь, казалось, что любил. И до небес рад был, когда там, в больнице, ну помнишь, я тогда только из Ханты-Мансийска вернулся и в деревню ехать собирался, коров пасти. Ты для меня несбыточная мечта была, и вот она – раз… и стала явью. В общем… – он налил себе еще рюмку, выпил не закусывая, – в школе у нас есть русичка, Марина, ты ее не знаешь, новенькая, пришла только в этом году. Короче… кажется, я влюбился в эту Марину.

Я открыла рот:

– Э-э-э…

Такого поворота я совершенно не ожидала.

– Да знаю-знаю, что я козел. Не то слово, какой козел, – Тема потерянно посмотрел на меня, – ну прости… прости меня, тварь мерзкую, ни-че-го с собой поделать не могу, будто присушила меня она, это совсем не то, что с тобой. Ты… родной мой, близкий человек. Уж и уговаривал я себя сто раз. И тебя – нет, ты не думай – не разлюбил, и не изменял, просто… а как бы это сказать.

Я быстро допила свой коньяк, сама взяла бутылку и налила:

– Погоди… я что-то ничего не соображаю. Ты… влюбился? В э-э-э… в русичку Марину?

– Ну да, я же и говорю, – он кивнул, – и тебя тоже люблю. Но по-другому. И не мог не признаться. Ты не заслуживаешь вранья.

Я вдруг странно хихикнула, представив Артема с другой девушкой в объятиях:

– Бред какой-то.

– Бред? – переспросил он. – Я не знаю, просто НЕ знаю, что мне де-лать!

– Те-бе? – переспросила я, хватаясь за бутылку и наливая еще. – А… мне?

– Так тебе уж наверняка бросить меня, козлину, – он покивал головой, – надо было свадьбу на зиму назначать, были бы уже женаты!

– И чего, – я хмелела, – ты бы на русичку не посмотрел?

– Не знаю, – честно ответил он.

Помолчали. За окном вечер сгущал акварель, зажигая робкие фонари и натаскивая темное небо на горизонт. Мы не включали свет, полумрак скрадывал выражения наших лиц, между нами на столе стояла бутылка коньяка и две рюмки.

Мне хотелось положить голову на руки и закрыть глаза. А открыв – обнаружить, что Тема исчез. И вообще ничего не было. Всего не было. Ни его Ханты-Мансийска, ни потерянной ноги, ни нашей хрупкой, склеенной из прошлой памяти и нынешней безысходности любви.

Бабушка мне на это намекала, дед говорил…

И сейчас у меня в голове не укладывалось – Тема влюбился? В какую-то русичку Марину? Тот самый Темка, который в школе клялся мне в вечной любви, тот самый, который был мне очень благодарен за… все.

Видно, наше с ним прошлое – его благодарность, мое сочувствие – легло между нами безнадежно тяжелым грузом. Ни выдохнуть, ни вздохнуть.

– Что делать-то теперь? – спросил он.

Я хмыкнула, отрывая взгляд от сиреневого заоконья:

– Да что уж тут поделаешь?

Это все было так странно, так неожиданно. Да, мы в последнее время стали видеться реже, потому что у обоих была сумасшедшая нагрузка, да, мы порой ссорились и пререкались, но… «влюбился в другую»?

– Прости меня, Ксюш, прости… Я просто не могу тебя обманывать. Ты заслуживаешь честности.

– А, – я махнула рукой, – брось, – ощущение нереальности происходящего становилось все сильнее. – Тем, ты… серьезно это все? Это не шутка какая-нибудь глупая? Не проверка меня на прочность?

Он удивился:

– Да куда уж там! Какая проверка! Если бы…

– Что ж так внезапно-то? – мне было непонятно, как так могло вдруг случиться.

– Не внезапно, – он отвел глаза. – Сначала я просто не понимал, что со мной происходит, а потом… и ты, и Анна Федоровна столько для меня сделали… Да и боролся я с собой, правда боролся, а сейчас понял, что не могу больше. Просто не могу.

– Ясно, – я встала на нетвердые ноги.

Он посмотрел на меня снизу вверх, в полумраке вечера его глаза блестели непролитыми слезами:

– Прогонишь меня?

Мне хотелось схватить его, потрясти и закричать: «Ты не оставил мне выбора!», но я сделала шаг назад и молча прислонилась к стенке, вдруг ощутив чудовищную усталость. Она сыпалась сверху, будто пепел, заметая все вокруг.

«Бабушка, – я мысленно представила ее дорогое лицо, – ты мне так нужна сейчас, так нужна».

– Ксюшка, родная, – Тема тоже встал из-за стола, – прости меня. Я… – он запнулся, – не мог тебе ничего не сказать, просто не мог! Это было бы…

– Нечестно, – подхватила я, криво улыбаясь.

Пепел усталости застилал глаза, делая мир одинаковым – сумеречно-серым.

– Ладно, – я наконец выдохнула и посмотрела на него уже почти в полной темноте, – я сейчас поеду к бабушке и дед Васе, а ты… – горло вдруг сдавило, и я пыталась кашлянуть, чтобы не плакать, – кхм… а ты, п-пожалуйста, забери все свои вещи и уйди, хорошо?

– Хорошо, – шепчущим эхом отозвался он.

Я не стала дожидаться его ответа, просто вышла из кухни, в тусклом полусвете прихожей надела пальто, сапоги и вышла за дверь.

Уже на улице я поняла, что забыла шапку, но возвращаться не стала.

Загрузилась в первый пришедший троллейбус и поехала к Смоличам.

Дверь открыл дед Вася, увидел меня, и улыбка тут же сползла с его веселого лица, голубые глаза стали внимательными, серьезными:

– Заходи.

В прихожую вышла бабушка.

– О, Ксюшка… – и тут же: – Что случилось?

Из комнаты выглянул Денька:

– Ксюшка?

Пепел будто бы немного расступился, и я упала в сильные дедовы руки и заревела. Громко, навзрыд, как маленькая девочка, как не плакала уже давно.

Через час они кормили меня, заплаканную, ужином, и дед Вася рвал и метал, обзывая Артема всякими гадкими словами, грозился его «убить», «удавить» и «скрутить в бараний рог».

На что бабушка его утихомиривала:

– Вась… хорош. Слышишь, хо-рош! У тебя сердце! Хватит уже! Он правильно сделал, что сказал, нельзя ведь душу наизнанку вывернуть. Между прочим – смелый поступок. Мог бы тянуть эту волынку и мучить и ее, и себя.

– Все равно! – покрикивал дед. – Все рав-но, Ань, ну как так-то? Как же так… Любил-любил – и вдруг р-р-раз… нашлась какая-то русичка, и все – в башке круги, в мозгу нули? И вся его хваленая любовь с детства взяла и испарилась? Так, что ли?

– Ну, перестань, – бабушка ласково гладила его по спине, – все-все, успокойся, пе-рес-тань.

Дед налил себе воды:

– Я ему покажу кузькину мать!

– Не надо никому ничего показывать, – слабо улыбнулась я, видя, как дед Вася стремится меня защитить, – просто я не знаю, как сейчас одной в той квартире жить… так пусто там все будет.

– Гм… да… – все призадумались.

Сюда мне переселиться не было никакой возможности – двухкомнатная. В одной бабушка с дедом, в другой Денис, а он совсем не маленький мальчишка.

– Слушайте, – подал голос до сих пор молчавший Деня, – я, между прочим, уже взрослый амбал и учусь в десятом классе, если никто не забыл.

– И? – улыбнулся дед, понимая, к чему он клонит.

– И очень даже самостоятельная единица, – подмигнул мне Денис, – так что вы вполне можете перебраться к Ксюшке. Ну или она сюда, а я туда.

– Хм… – бабушка склонила голову, – а что?

– День… – мне было ужасно приятно, что он так сказал, – ты не шутишь? Серьезно?

– Не-а, не шучу, – он широко улыбнулся, – давно уже мечтаю попробовать справляться со всем сам, и вот, наконец, шанс!

– В общем-то, почему бы и нет? – размышлял дед, глядя на сына. – Только с одним условием – никаких компаний и девок и ты будешь учиться!

– Вась, – бабушка посмотрела на него укоризненно, – ну Денька-то у нас не такой!

– Ладно тебе, – дед Вася снова посмотрел на сына, – в шестнадцать лет все такие. Так что, договорились?

– Запросто, – Денис протянул ладонь, – по рукам?

– По рукам, – ответно хлопнул дед.

Я даже удивилась, как быстро все решилось.

В этот вечер меня уложили в кухне на раскладушке, и следующим ранним-ранним утром я заехала домой, чтобы взять учебники для института.

Моя комната была полупустая. Ни одной вещи Артема не было – будто тайфун прошел. Ни одежды на отведенных когда-то ему в пользование полках, ни рубашек на вешалках, ни стоящих на стеллаже книг по истории.

На кухонном столе лежали ключи, с которых был снят его брелок, дверь захлопнута. Бутылка коньяка исчезла, обе рюмки были вымыты и поставлены на сушку. В мусорном ведре валялись фантики от конфет.

«Я, наверное, сейчас проснусь», – подумала я, чувствуя, как холодеет затылок и происходящее снова кажется нереальным.

Как может жизнь перевернуться с ног на голову за один день? КАК так может быть? Тема сказал, что это все началось «не вчера», но я не замечала. Я ничего не замечала. Да, в общем, и когда мне было заметить, если я учусь с утра до ночи.

Я быстро бросила ключи в общую корзинку, стоящую на тумбочке в прихожей, наскоро сложила студенческую сумку и отправилась в институт, мечтая только об одном – вернувшись вечером домой, застать бабушку и деда. Или хоть кого-нибудь. Оставаться сейчас одной для меня было немыслимо.

Когда я вернулась, никого еще не было, и я быстро сбежала в магазин, а когда шла из магазина, увидела дедов «Жигуль», стоящий во дворе. Сердце радостно подпрыгнуло – они все-таки приехали! Хотя могло ли быть иначе? Дед всегда делал то, что говорил. Или просто не говорил.

Дома бабушка раскладывала вещи, а увидев меня, улыбнулась:

– Вот, Ксюш, скажи мне, как может быть у человека столько барахла? Ужас ведь!

Я обняла ее:

– Бабуль, как же я рада тебе, как же рада!

– Все будет хорошо, дорогая, обязательно будет, я это точно знаю!

Заживало не быстро. Правда, каждый день ощущение нереальности все больше и больше пропадало, уступая место настоящему, и мне приходилось с ним сживаться.

Конечно, через какое-то время то тут, то там обнаруживались забытые Темой вещи, и каждый раз, натыкаясь то на спичечный коробок, то на закладку для книг, то на чертежи к школьным урокам у себя в столе, я чувствовала, что сердце болезненно сжималось.

«Ничего-ничего, пройдет, – уговаривала я себя, – обязательно пройдет, так не будет всегда».

В какие-то моменты я чувствовала странное облегчение – мне не нужно было думать, хорошо ему сейчас или плохо – как там его протез? Как он себя чувствует?

Интересно, сложилось у него с той русичкой?

Где-то через месяц с лишком мы встретились в магазине. Стояли в разных очередях в разные кассы. Увидев знакомую фигуру, я почувствовала, как мгновенно напряглись лопатки и жар побежал по спине. Он немного оброс, может быть, чуть похудел, а в остальном, кажется, совсем не изменился. Мы кивнули друг другу, не зная, как дальше быть – подойти поздороваться или что?

Темина очередь прошла быстрее, он сначала потоптался в ожидании меня, но потом глянул на часы, пожал плечами:

– Извини, я тороплюсь на урок. Надо бежать. У тебя все хорошо?

– Да-да, – быстро кивнула я, – беги, конечно.

– А, ну, пока, – он снова посмотрел на часы.

– Пока.

Вот и все. Может, и не нужно было ему ни на какой урок? Или нужно? Да и неважно.

Идя обратно домой, я думала – что же такое любовь? И как так можно любить-любить и… разлюбить. Наверное, можно. И можно ли думать, что не любишь, а потом понять, что…

В общем, странно это все.

Дома, выгрузив продукты на кухонный стол, я пошла к себе в комнату, которая за месяц претерпела ряд изменений. Вместе с дедом и бабушкой мы сделали перестановку и переклеили обои. Кровать переместилась к другой стене, стол встал в аккурат к окну, рядом примостилась новая тумбочка, которая уже успела обрасти книжками. И благодаря дед Васе полок на стене прибавилось. Розовые затертые завитки на стенах сменились бледно-серыми и салатовыми полосками, комната посвежела, обновилась, будто Тема тут и не жил никогда.

Апрель подбегал к концу, водя зеленые хороводы новой листвы, через неделю грянут майские праздники, и мы с дедом и бабушкой поедем на могилу к ее старой фронтовой подруге Оле, они – в первый раз за долгое время снова вместе, а я тоже в первый раз – знакомиться.

Я не заметила, как в раздумьях подошла к полкам с книгами и достала старую школьную папку, в которой когда-то хранились мои тетради и дневник. А сейчас… там все еще лежали письма Вацлава, которые он писал мне в прошлом году, пока я была в Москве. А казалось, что так давно! Два из них так и остались нераспечатанными. Я поняла, что вспомнила о папке впервые за последний месяц, взяла в руки, не решаясь открыть, да так и стояла, обнимая ее обеими руками, глядя в окно.