Я крутилась в кровати, выжидая холодный рассвет. Спать хотелось невероятно, но заснуть я не могла. Все, что я сегодня узнала, – не давало мне покоя. Вацлав-Вацлав, зачем ты приехал? За-чем? Только провожая меня, он сказал, что, оказывается, прилетел на какую-то конференцию и останется аж на десять дней. На десять, господи боже мой, дней!
Глаза эти чернющие… Я вспомнила, как сегодня он стоял под снегом, ловя ладонями приплясывающие снежинки, и они ложились на длинные его пушистые ресницы, делая карие глаза черными, с огоньками теплых искр на дне. И я любовалась им, понимая, что нельзя. Нельзя-нельзя!
Мы ничего не делали, я ничего не делала, мы даже за руки ни разу не взялись, но мне было стыдно перед Темкой. Ужасно стыдно. И хотелось сказать этому новоявленному родственничку, чтобы он катился в свою Польшу ко всем чертям и не лез мне в душу. Минск ему, видите ли, посмотреть вздумалось!
Я злилась. На него, на себя, на бабушку и на Артема… на всех вместе! На родителей, которые заняты своей милой маленькой девочкой и для которых я будто бы перестала быть дочерью.
Под самое утро я все-таки провалилась в тяжелое забытье, в котором мне мерещились спирали ДНК и строгий голос далекой биологички из школы спрашивал наизусть генетическую таблицу наследования групп крови.
Бабушкин громогласный будильник зазвонил первым, и я проснулась с чугунной головой. Зная, что мне тоже нужно просыпаться к первой паре, бабушка громко постучала в дверь и через нее крикнула:
– Ксюшка, подъем!
– Встаю! – резко ответила я, продолжая валяться.
«Хоть бы этот день побыстрее закончился», – я стиснула зубы и резко откинула одеяло.
Но день тянулся серой сквозной ниткой, стежками пришивая секунды к минутам, а минуты к часам. Занудная латынь выматывала последние нервы, сидя на парте возле окна, я смотрела на улицу – вчерашний снег выродился в слякоть.
После занятий Артем встретил меня на остановке.
– Темка! – я ужасно ему обрадовалась и кинулась обниматься так, что он едва устоял. – Как же я рада тебя видеть! Ты… как тут? Откуда?
– Уже почти час торчу, – он широко улыбнулся, – задубел. Анна Федоровна сказала, во сколько примерно ты приедешь.
– Пойдем, – я повеселела, – ты не представляешь, какой же день сегодня был занудный. Просто не-ве-ро-ят-но!
– Да, как ты вчера с дядей своим погуляла? – мы уже почти дошли до дома.
Я почему-то замешкалась, краснея:
– Да вроде нормально, нигде особенно не были, так, по проспекту пошлялись. Мы встретились уже в четыре – а сейчас же темнеет поздно, да и снег вчера шел весь вечер.
– Понятно, – мы стояли перед дверью в подъезд.
Быстро скользнув перед ним, я открыла дверь:
– Заходи.
Подниматься по пяти ступенькам, которые вели к лифту, ему на протезе было сложно.
Зайдя в квартиру, мы наконец обнялись.
– Соскучился ужасно, – он прижал меня к себе.
– И я, – ответно обнимая Тему, я внутренне гаркнула образу Вацлава, возникшему вдруг из сумрака вчерашнего снежного вечера: «Отстань!» – и уткнулась Темке в шею, тут же мельком подумав, что тот, другой, намного выше.
Затрезвонил телефон, мы нехотя расплели объятия, и я подошла к аппарату:
– Але?
– Здравствуй, Ксенья, – в трубке слышался теплый голос Вацлава.
«Чтоб тебе пропасть!» – мысленно ругнулась я, а вслух сказала:
– Да, привет. Как ты поживаешь? – я скосилась на Артема.
Он раздевался и шепотом спросил:
– Это кто?
– Вацлав, – так же шепотом, закрыв трубку, ответила я.
– Кто?!
– Дядя польский… – Теме. И снова в трубку: – Прости, что ты говоришь?
– Я приглашаю вас с бабушкой на ужин двадцать пятого декабря. В Рождество. Двадцать шестого я улетаю и хочу отпраздновать этот день с той семьей, которая здесь. Ты хочешь быть?
– Э-э-э… – я смотрела, как Артем разделся и подошел ближе. Серые редковатые волосы с небольшими залысинами на лбу, серые глаза… Я отвернулась, стараясь сосредоточиться на том, что говорила трубка. – Да-да, хорошо. Обязательно.
– Я хочу с тобой встречаться раньше, если возможно, – Вацлав продолжал говорить. – Может быть, сегодня или завтра?
– Сегодня не получится, – я снова посмотрела на Артема, который поковылял на кухню, – завтра… не знаю, Вацлав. Я не знаю…
– Ты можешь мне звонить в гостиницу, я дам номер. Завтра после двум часа дня я буду свободен. А ты? – он был настойчив.
– Я позвоню после двух и скажу.
– Буду ждать.
– Ладно, – я заторопилась, – мне пора идти, пока, Вацлав.
– Пока.
Трубка зачастила короткими гудками, я положила ее на рычаги и пошла на кухню к Теме.
– Я тут здоровенный кусок масла купил, – он открыл холодильник, – да, и вчера же паек забрал, – вот, – достал палку сырокопченой колбасы и банку шпрот, – было две, я одну матери отнес.
– И правильно сделал, – поддержала я, – и колбасу давай пополам.
Он застеснялся:
– Ну, я ведь в основном у вас питаюсь, так что…
– Ладно тебе, – я решительно достала нож и быстро отмахнула половину палки, – вечером забери домой.
– «Домой» – у меня теперь тут, – он на меня многозначительно посмотрел, – и, кстати, когда мы поедем за кольцами?
Да, точно, он ведь говорил, что пора отоварить наши талоны в ювелирке.
– Давай послезавтра, – сказала я, автоматически держа в голове, что завтра мы встретимся с Вацлавом. Наверное, встретимся.
И мы встретились.
Шла я быстрым шагом, проговаривая про себя грозный монолог, в котором решительно и бесповоротно собиралась сказать, что общаться нам больше не стоит. Никак. И прекрасный город Минск пусть ему показывает кто-нибудь другой!
Но чем ближе я подходила, тем быстрее улетучивалась моя решительность.
Снега сегодня не было, и влажный туман сырой оттепели накрывал город, делая небо тяжелым и низким.
– Ксенья! – обрадованно воскликнул он, заметив меня. – Как я рад тебя видеть!
Он говорил так, будто бы мы с ним не виделись как минимум год, а не пару дней.
– Привет, – невольно улыбнулась я, увидев на нем все ту же смешную шапку.
– Сегодня не темно, чтобы экскурсия?
– Еще только полтретьего, так что немного времени у нас есть, – весь мой изначальный план катился куда-то в тартарары.
– Тогда пойдем? – он светло улыбнулся.
Я увидела выплывающий из тумана желтый «Икарус»:
– Поехали!
Через двадцать минут мы гуляли по Троицкому предместью, и я, насколько помнила, рассказывала минскую историю.
– Знаешь, тебе нужно было устраивать экскурсию с бабушкой или с Артемом, а не со мной, они знают историю города гораздо лучше.
– Артем?
– Это мой жених, я же тебе говорила.
Мы шли по каменной кладке старой мостовой, улицы заволакивало сиреневыми мохнатыми сумерками.
– Да-да, я помню, – суховато ответил Вацлав, – просто не знал, как его зовут. Он хорошо знает историю?
– Да, очень! – кивнула я. – Собирается поступать на исторический в университет.
– Прекрасно! – в его словах слышалась суховатая вежливость воспитанного человека. – Когда свадьба?
– В июне, – так же вежливо ответила я.
– Хороший месяц для женитьбы! Просто замечательный!
– Перестань! – не выдержала я, останавливаясь.
– В чем дело? – он сделал вид, что не понял.
– Зачем ты приехал? – я смотрела на него, ощетинившись.
Все те слова, которые я несла на эту встречу, наконец выплескивались кипятком, разбавляя холод декабрьского вечера.
– На конференцию, – он остановился.
– Вац-лав, – раздельно сказала я, – за-чем ты приехал?!
Злость и досада колотились во мне, подкатывая к глазам слезами.
– Дзынь! Дзынь-дзынь… – послышалось откуда-то сзади справа.
– Черт! – Вацлав схватив меня обеими руками за талию, поднял, притиснул к себе и сдалал шаг назад.
Все произошло за доли секунды.
Буквально в сантиметре от моей спины пронесся темный силуэт велосипедиста, я почувствовала толчок в спину, отчего наша двойная фигура дернулась, покачнулась… Вацлав пытался удержаться, но его ноги заскользили по неровным булыжникам, и он начал заваливаться в кусты, а следом за ним и я.
Злостный велосипедист, обернувшись, орал, что, мол, мы глухие и стоим посередине дороги.
«Велик? Сейчас? В де-ка-бре? По снегу?» – застучало в голове, пока я безвольной куклой падала, чувствуя, как холодные ветки царапают мне плечо и висок.
Вацлав, повисая в острых крючьях кустов, чертыхался по-польски, но бо́льшую часть я не понимала.
Наконец, мы достигли низшей точки падения и замерли.
Он – спиной и мягким местом – на кустах, я, разумеется, сверху.
Было больно и… смешно. И горячо. И стыдно, когда я почувствовала близость его тела.
Он пах одеколоном, таким, какой был и в Варшаве, и чем-то еще – нагретыми морскими камнями, лимонной коркой и чем-то солоноватым. Его руки лежали сверху на мне – одна на спине, вторая на голове, инстинктивно защищая.
– Ты… не поранена? – спросил он по-русски.
Моя щека касалась его рубашки… На миг я закрыла глаза, плывя в его запахе. Колючий стыд обжег щеки – я тут же сдвинулась чуть в сторону, оперлась сначала на колено, потом встала. И сразу почувствовала холодеющий воздух между нами. Эфемерное тепло испарилось.
Подала ему руку:
– В-вот скажи мне, поч-чему с тобой все не слава богу?
Хотя что еще было «не слава богу», я придумать не могла.
Он схватился за меня и, подтянувшись, встал, обтягивая задравшуюся куртку и свитер, и тут же, охнув, согнулся, схватившись за бок.
– Что? – я смотрела на него с испугом.
– Н-не знаю, думаю, просто ударился, – он заговорил по-немецки, – ничего страшного. Пойдем. – И тут же остановился. – Погоди, – приблизил свое лицо к моему и дотронулся рукой до виска, – у тебя кровь.
Я и сама ощущала, что кожа возле глаза и дальше к уху горячая и болезненно пульсирует.
Что за идиоты катаются на великах зимой? Да еще по каменной мостовой?
Пальцы Вацлава прохладно и легко дотрагивались до кожи рядом с царапиной – поглаживая по брови и чуть дальше.
Я замерла – вслушиваясь, снова чувствуя его близкое незнакомое тепло.
– Ничего, – я отдернулась, – просто царапина, – я мешала русские слова с немецкими, от волнения забывая, на каком языке говорить.
– Пойдем? – Вацлав улыбнулся немного через силу.
Мы сделали пару шагов, и при каждом он немного припадал на правую ногу и едва заметно морщился.
Я остановилась:
– Слушай, так не годится. Дай посмотрю.
Он нехотя приподнял куртку со свитером, и я ахнула:
– Господи… нужно найти больницу или поликлинику. Или хоть что-нибудь.
У него из живота торчала ветка. Ближе к правому боку, над верхним углом шрама от аппендицита. Небольшая, тонкая и, кажется, ушла неглубоко, но все равно…
Я рассказала ему, как обстоят дела.
– Ты можешь вытащить? – с надеждой спросил он. – Ты ведь врач.
– Это, конечно, очень смелое и лестное заявление, – я улыбнулась, – но я ничего не буду сама вытаскивать, и я еще не врач, а студентка.
Я вспомнила, что тут недалеко была вторая городская больница:
– В общем, вариантов немного. Дойти сможешь?
В приемном покое было жарко, топили на славу. Мимо пробегали врачи и медсестры в тонких халатиках, и я им завидовала – хотелось раздеться до белья или хотя бы до майки, но майка у меня была, скажем прямо, затрапезная, поэтому я медленно изжаривалась в свитере, отдувая волосы со лба. Судя по всему – мой спутник чувствовал себя не лучше.
Он придвинулся ко мне чуть ближе:
– Ксенья, как думаешь – это долго? Может, надо уйти?
Я посмотрела на него ободряюще:
– Надеюсь, будет быстро.
Но было долго.
Через час медленно и сонно он положил свою голову ко мне на плечо, и только потом сказал:
– Можно?
Я ничего не ответила, просто легко коснулась его чуба и мягко провела рукой по волосам. Они были густые, кудрявые, шелковистые на ощупь.
– Я приехал за тобой, – прошептал он по-немецки.
Это было так неожиданно, что я сначала не поняла, к чему это вообще… А потом вспомнила, что спросила его именно об этом, когда на нас налетел этот чертов мужик на велике.
Внутри стало горячо и больно, будто в меня лили плавленный чугун тихой медленной струей.
Мы сидели замерев, не двигаясь, будто окаменели рядом друг с другом. Эта каменность не давала надежды, но возможность урвать у вечности несколько бесценных минут для нас двоих, только сейчас, только здесь, в жарком приемном покое случайной больницы.
Ночью, подминая под себя подушку, я закусывала край и плакала, плакала, плакала, стараясь не разбудить бабушку, которая, несмотря на свой громовой будильник, спала очень чутко.
– Вацлав, я не могу, – мы стояли на крыльце гостиницы.
После того как очень вежливый доктор приемного покоя наконец вынул эту проклятую ветку и заштопал рану, мы, уставшие и какие-то пришибленные, ехали в промерзшем троллейбусе в его гостиницу.
Я позвонила бабушке из автомата, который нашелся недалеко от больницы, коротко рассказала, в чем дело, попросила передать Артему, что сегодня мы не увидимся и что я вернусь, не знаю когда.
К вечеру мороз прихватывал сильнее, или мне так казалось после натопленного больничного воздуха. Мы топтались возле гостиницы, мне хотелось домой, мне хотелось его обнять, мне хотелось к нему в номер, сбежать к бабушке, уехать в Москву к родителям и никогда не видеть ни его, ни Тему.
Мимо нас проходили люди – парами и поодиночке, угрюмые и весело хохочущие, но такие далекие от нас и от всего мира.
– Ксенья… – он смотрел мне в глаза, аккуратно выговаривая слова по-русски, – выходи за меня замуж.
Боль в груди стала шире и жарче.
– Пожалуйста, – я смотрела на него умоляюще, – я тебя очень прошу – НЕ надо, по-жа-луй-ста…
– Ксенья… – он взял меня за руку, – я без шу-ток. У меня есть свое жить, профессия, у меня все есть, – заговорил он скороговоркой, – я хочу тебя забрать в Варшаву.
Дыхание перехватило, и слезы вдруг закапали из глаз. Крупные, будто звезды. Без малейшего предупреждения.
– Звени, Ксенья, звени, – удивленно вытянулся он и заговорил он по-польски, делая шаг ко мне, беря за руки, обнимая-обвивая теплом, – звени…
Я уткнулась ему в ключицы, чувствуя, как дрожат лопатки и как я стараюсь унять эту дрожь и не могу.
Он что-то шептал на немецком, польском, русском, касаясь моих волос губами.
«Нет-нет-нет, господи, НЕТ! Темка, прости меня!» – в голове переплетались обрывки мыслей, сминаясь в пестрый клубок. Я чувствовала горячие руки Вацлава у себя на плечах, спине…
– Все! – зажмурившись, я сделала шаг назад. – Хватит! Не будет ничего, слышишь? Я не могу! Не могу так. Это неправильно. Уезжай, Вацлав, у-ез-жай!
Он стоял, растерянно глядя на меня, – он поставил на карту все, что имел, и все потерял. Я видела, что ему больно, но не хотела это ни чувствовать, ни понимать.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я тут же выставила руку вперед:
– Не надо. Ничего не надо.
Если я сейчас развернусь и уйду – все будет кончено. Нет, не так… ничего не начнется. Он уедет в свою далекую Варшаву, и мы не увидимся больше никогда.
Боль внутри огненно колотилась между ребер.
– Ксенья… – он сделал ко мне всего полшага… крохотных, почти незаметных полшага…
– Прощай, Вацлав, – «шаг назад… разворачивайся, иди… Нет, не смотри на него, не оборачивайся, не возвращайся! Иди… Иди быстрее… Уходи».
В автобусе, сев на неожиданно освободившееся кресло, я смотрела на улицу сквозь узорчатое морозное стекло, чувствуя, что пальцы ног совершенно замерзли – будто деревяшки, что от голода сводит живот, но есть совсем не хочется, а хочется в кровать, накрыться одеялом и проснуться уже весной, когда зацветут деревья и эта зима уйдет далеко семимильными шагами. И все станет хорошо. И тень Вацлава забудется и пропадет, вытесненная повседневными заботами.
Бабушка была дома и вышла меня встречать. А увидев, молча подошла и обняла обеими руками:
– Хорошая ты моя.
– Бабуль… – я склонила голову ей на плечо.
– Ш-ш-ш-ш-ш… – она гладила меня по голове, спокойно ожидая, пока я выплачусь.
– Все будет хорошо, дорогая, – бабушка улыбалась понимающе, – вот увидишь. О-бя-за-тель-но.
– Если я тебе расскажу, ты не будешь говорить, как надо было поступить и как правильно? – я посмотрела с сомнением.
– Не буду.
– Вацлав мне жениться предложил, – я чуть всхлипнула.
– А ты?
– А что я… я Артема люблю, – слезы текли по щекам.
– Но… – начала она и тут же передумала, и сказала, похлопав меня по плечу: – Понятно, давай-ка пораньше ложись спать. Все образуется.
– Пусть уже скорее, – согласно кивнула я.
Сейчас мне этого хотелось больше всего на свете.
Не было никакого «званого рождественского ужина», который хотел устроить мой польский дядюшка. Следующим вечером, когда я пришла из института, увидела, что бабушка разговаривает по телефону по-немецки.
Или Анджей, или Вацлав. И, конечно, я не ошиблась.
Бабушка закрыла трубку рукой:
– Это Вацлав, будешь говорить?
– Что он хочет? – шепотом спросила я.
– С тобой попрощаться, он завтра улетает.
– Нет, – буркнула я, – скажи что я… в институте, что меня нет.
– Он уже понял, что ты есть.
Я закусила губу:
– Тогда скажи, что я не хочу с ним разговаривать. И заочно через тебя прощаюсь.
Через две минуты она положила трубку.
– Ну что? – я снова почувствовала горький комок в горле.
– Ничего, – бабушка пожала плечами. – Сказал, что желает тебе счастья.
– Ну да… – вздохнула я.
Господи, когда уже закончится эта зима! Минуты вдруг показались резиново-тягучими, липкими и приторными, как прошлогоднее варенье. Я от них устала. От этих минут. Они, как безжалостные снежинки, летели и летели с неба – и не было им конца и края. Они сыпались на голову, проходя через меня насквозь, делая мое время сутулее и короче.
Сегодня мне казалось, что я устала уставать.
– Что с тобой? – Темка повернулся на бок, поджимая под себя единственную ногу и приобнимая.
Он совсем перестал со мной стесняться своей безногости, и в глубине души я этому радовалась.
Бабушка ночевала сегодня у дед Васи с Денькой. А Тема – у меня.
– А… – я притворно зевнула, – в институте запара… сессия же.
– Ты как? укладываешься? – взволнованно спросил он. – Если что – ты меня гони к чертям, ага?
– Ага, – подхватила я.
Я была очень рада, что сегодня он пришел. И остался.
Ведь он мой лучший друг. Самый надежный и самый верный.
– Тем, ты меня любишь? – я затаила дыхание.
– Хм… – он поцеловал меня в макушку, – конечно, люблю, почему ты спрашиваешь?
Я придвинулась к нему еще ближе:
– Да, просто так, не бери в голову.
Я вспомнила, как смотрела на Вацлава, стоящего под летящим снегом на улице, и фонарь высвечивал холодный пух на его длинных ресницах, и мне стало стыдно. Усилием воли я затолкала это воспоминание в глубь памяти и уложила в сундук под грифом «строго запрещено».
Артем посмотрел на наручные часы, лежащие на столе:
– Ого! Пора спать, у меня завтра первый урок.
– Училка, – поддразнила я и немного отодвинулась, высвобождаясь из его объятий, зная, что через пять минут он уснет.
Новый 1983 год пришел солнечный и снежный. Простуженный, кашляющий декабрь вдруг продолжился новеньким солнечным январем, с голубым небом – высоким и морозным.
Я сдавала сессию, оголтело просиживая время за учебниками, – никогда еще моя тяга к знаниям не была такой пылкой. Мне хотелось занять время.
И почему-то мы начали ссориться с Артемом. Из-за всякой ерунды – то то было не то, то это не это.
– У меня подготовительные, – раздраженно говорил он, – ничего не могу с этим сделать. И нагрузка в школе. Что ты от меня хочешь?
Первый месяц подползал к концу, школьные каникулы закончились, и началась самая длинная третья четверть. Его первый восторг по поводу устройства на работу улетучился, сменяясь занудством среднестатистического учителя, не любящего ни детей, ни то, что он делает.
– Ничего не хочу, – обиженно буркнула я, отвернувшись к окну.
Мы сидели в моей комнате – я за столом, он на кровати, и говорили о том, как бы нам хоть какое-то время провести вместе. И я бросила фразу, что мол, похоже, ему не очень-то и хочется уделять мне время и внимание, раз мы так старательно это время выискиваем. На что Темка (и справедливо) обиделся.
Эта сумасшедшая усталость, в которой мы оба варились, истощала нас.
Он жил на два дома, то и дело оставаясь на ночевку у нас. Бабушка не возражала. И с одной стороны, это было здорово, а с другой… мы словно бы уже жили как семья, я утюжила ему рубашки и стрелки на брюках к учительским строгим костюмам, а потом он уходил к себе, оставляя меня одну. Скорей бы уж свадьба, в самом деле!
Артем встал с кровати, наскоро натянул рубашку, пристегнул протез и обтянул брючину:
– Ксюш… давай не будем ссориться, ну что мы в самом деле.
Почти не хромая, он подошел ко мне, пытаясь обнять. И я довольно резко обернулась, не давая ему это сделать:
– Тем, так теперь будет всегда?
– Что именно? – он отступил на шаг.
– Ну, вот это все, – я неопределенно повела рукой, – мы же с тобой даже не разговариваем толком, – ты приходишь, мы э-э-э… или ты дрыхнешь, пока я зубрю, или ешь и потом быстро убегаешь обратно.
– Мне пора идти, – он заправил рубашку в брюки, снова сделал шаг ко мне, – Ксюш, правда пора. Если я хочу в этом году перевестись на исторический в БГУ, мне много всего нужно досдать. А значит – заниматься. Не могу же я всю жизнь трудовиком корпеть.
– Ну да, – я вспомнила, что сама его уговаривала идти «вперед и вверх».
– Ладно, пока.
Он все-таки обнял, чуть наклонился и чмокнул в затылок:
– Мы просто устали. Все образуется.
– Угу, – кивнула я, вспомнив, что бабушка не так давно говорила то же самое, – иди учись, будущее светило истории.
Он улыбнулся:
– Завтра забегу.
– Хорошо, – автоматически кивнула я, думая о том, что лучше бы он завтра не «забегал».