– Доктор Ковальски, доктор Ковальски! – окликала молоденькая медсестра.
Я обернулась:
– Да?
– Здравствуйте, – девушка улыбнулась, – с вами хочет поговорить доктор Домбровский.
– Хорошо.
Мы вместе подошли к приоткрытой двери ординаторской:
– Заходите.
С доктором Домбровским я разговаривала не в первый раз, еще когда только стало понятно, что бабушку нужно класть в больницу, мне на кафедре присоветовали этого врача – уже немолодой, опытный, при этом скрупулезный и дотошный – то, что надо.
Зайдя в ординаторскую, я встретилась с ним взглядом.
– Пани Ксения…
– Пан Якуб…
Он был совершенно лысым мужчиной средних лет с ярко-голубыми глазами. Мы с ним были не то чтобы на короткой ноге, но называли друг друга по имени. И сейчас я, к сожалению, знала, что он мне скажет.
– Что? Вентилятор?
Он кивнул:
– Больше ничего не остается, вот показатели газов крови, – и он протянул мне голубоватый бланк.
Я быстро пробежала глазами:
– Понятно.
Содержание кислорода в крови было отвратительно низким.
Дела плохи. Я знала, что бабушка на вентилятор не согласится. Наверное, я бы на ее месте тоже не согласилась.
С тех пор как мы ее положили в больницу, несмотря на антибиотики, лучше стало ненадолго.
«Я просто старая, Ксюш, – сказала она мне в прошлый раз, – просто старая. Пришло мое время, я знаю. Рано или поздно оно всегда приходит. Я и так тут надолго задержалась».
– Я поговорю с ней, – сказала я, отдавая пану Якубу бланки анализов.
– Поговорите, – грустно кивнул он, – насколько я понимаю, ваша бабушка сильная женщина, понятно, что человек пожилой, но можно побороться.
Я чуть усмехнулась:
– Вы даже не представляете какая! Но любая сила рано или поздно заканчивается.
– Так и есть, – врач снова грустно кивнул.
Выйдя из его кабинета, я пошла по широкому коридору, где справа и слева в углублениях утопали безликие белые двери палат.
Бабуля моя, бабуля… перед глазами все стояли бездушные неумолимые цифры ее анализов.
Когда-то мне казалось, что она не может умереть. Совсем. Что моя бабушка – это эпоха, вечность, что жизненная сила, спрятанная в ней, – это сила самой земли, уравновешивающая полюса и не дающая миру сойти с ума.
Даже сейчас, лежа в больничной койке, она оставалась сильной. Несмотря на дряхлую немощность тела, все равно – сильной.
Я несу ей хорошие новости, зная, что она точно обрадуется. Мне нравится ее радовать. И, конечно, это новости не про анализы.
Останавливаюсь возле двери с номером четырнадцать. За ней она умрет. Не сегодня и пусть не завтра, но скоро. Неделя? Дней десять? От этой мысли дрожь невольно пробегает по телу.
«Прекрати! Прекрати сейчас же!» – поднимаю глаза к потолку и медленно дышу – раз, два, три… тихо приоткрываю дверь и неслышно вхожу в палату.
Негромкий, но такой назойливый звук – пик… и снова пик… Это пиликает бабушкина аппаратура, постоянно срываясь на аларм, и я отключаю звук.
– О! Ксюшка, – бабушка не спит, тыкая в кнопки на пульте от телика, – что за чертова машина, – говорит она с придыханием, – столько каналов, а смотреть нечего. Принеси мне книгу, а то, – она указывает на тумбочку, – я эту уже прикончила.
– Обязательно, – улыбаюсь я, беря в изножье кровати дежурную доску, на которой дневной врач записывал параметры. Они низкие. Чего, собственно, и следовало ожидать.
– Ну… ладно, ладно тебе, – она видит мою тревогу, – неч-чего пялиться в эти кракозябры врачебные.
Я посмеиваюсь:
– Я-то их как раз разбирать и умею.
– Знаю. Ты у меня хороший врач, дорогая.
Привычно киваю, она по-прежнему часто меня хвалит.
Помню, как она расплакалась на моем выпускном, который был уже здесь, в Варшаве. И потом, она всегда радовалась моим успехам, моей первой работе, моим первым научным статьям, преподаванию на кафедре… всему!
– Да-да, – достаю из сумочки сложенные вчетверо листки бумаги, но заговариваю о другом, – бабуль, я сейчас разговаривала с доктором Якубом…
– А, – она тут же отмахивается, – даже не начинай.
– Ну ба… – говорю я, как в детстве.
– Я думала, ты мальчишек с собой сегодня приведешь, – она меняет тему.
Я вспоминаю, что мы договаривались, что я возьму с собой сыновей, но не получилось, да и мне хотелось сегодня поговорить с ней один на один.
– Ты хитрая, – говорю, невольно улыбаясь. – Завтра. Обещаю, завтра приведу. Сегодня мне хотелось самой. Есть разговор.
– Да? – оживляется она.
– Только увильнуть не удастся, доктор Якуб предлагает вентилятор, и я думаю, что стоит…
– Не стоит, – перебивает она меня довольно резко, – я все равно умру, – она спокойно смотрит мне в глаза, – и я знаю, что скоро. Мне девяносто четыре года, дорогая.
У меня сжимается сердце, когда я это слышу:
– Бабуль… а я? А как же я останусь без тебя?
Она поглаживает мне руку:
– Рано или поздно ты все одно останешься без меня. И я хочу, чтобы ты запомнила меня такой, какая я сейчас, а не беспомощной старухой на вентиляторе. Все заканчивается, милая, все. Никто не будет с тобой навечно. Даже самые близкие – кто-то все одно умрет первым, как Вася мой уж почти двадцать лет назад.
– Да, – мне тяжело это слышать, но я знаю, что она права.
Образ деда всплывает в памяти – его бессменная улыбка, то, как он умел едва заметно подмигивать и всегда оставался оптимистом, что бы ни случилось. Он умер очень быстро – на улице случился сердечный приступ, никто толком ничего и не понял.
– Так что не нужно вентилятора, – говорить долго ей тяжело, не хватает воздуха, поэтому она замолкает, пытаясь отдышаться.
Я даю ей кислородную маску.
Она берет ее в свою руку, держит сама, потом отнимает от лица:
– Так какое у тебя ко мне дело?
– Да вот, – я вспоминаю про листки, которые все еще держу в руке, – я тут сделала официальный генетический тест.
– Что? – бабушка замирает с маской в руке, взгляд становится резкий, настороженный. – Что это значит? Какой тест?
– Не волнуйся, – я замечаю ее напряжение, – вот, смотри, – даю ей очки и листочки в руки, – сейчас можно сделать, определяется по слюне. И в нем тебе пишут, откуда ты родом, сколько в тебе каких кровей, кто возможные родственники.
– И что? – настороженность не уходит с ее лица.
– Вот, – я показываю на диаграммы, – во мне есть белорусы, поляки, непонятно откуда взявшиеся литовцы, вот линия ашкеназов, это, конечно, от Анджея, так что видишь, сколько намешано.
– Покажи-покажи, – с облегчением выдыхает она, – ашкеназы? И литовцы с поляками? Литва и Польша – это точно наша линия, у моего-то дед Мирона мать была чистокровная полька. А Литва… так вся Беларусь раньше была Литвой, что тут удивительного.
Я вижу, как она улыбается, как ей становится легко от того, что есть официальное подтверждение моего родства с мамой и с маминым отцом, по совместительству дедом моих сыновей – Анджеем Ковальски.
Я знала, что где-то в глубине души бабушка сомневалась, несмотря на то, что давным-давно выяснила группу крови Анджея, все равно сомневалась. Но теперь… вот она, официальная бумага – ашкеназы да поляки с литовцами.
– Смотри-смотри, – говорю я, показывая на остальные листки, – тут можно почитать об истории, о территориальности…
– Это хорошо, – улыбается она, – это хорошо. Оставь мне, ладно, я потом почитаю.
Я чувствую, что она устала:
– Бабуль, хочешь прилечь?
– Да, пожалуй, – она откидывается на подушках, и я опускаю головную часть кровати вниз.
Я глажу ее по абсолютно седым волосам:
– Бабуленька моя родная, я очень тебя люблю.
– И я тебя, – она приоткрывает глаза, – иди-иди, не волнуйся, я подремлю. Приходи завтра с мальчишками, повидаю их напоследок.
– Мама завтра тоже хотела прийти, – говорю я.
– Замечательно, – она рада, – так хорошо со всеми повидаться.
– Ладно… – я наклоняюсь и целую ее в морщинистую щеку, – тогда до завтра.
– До завтра, – улыбается она, – а генетические эти штучки оставь, я поизучаю.
– Хорошо, – я стою уже возле двери, еще раз ее оглядываю, просто на всякий случай, чтобы запомнить. Я знаю, что мы еще увидимся. Обязательно увидимся. Я чувствую.
Оставив машину в гараже, я зашла домой. Жили мы на окраине Варшавы, намеренно поселившись подальше от большого скопления народа. В этом были и плюсы, и минусы – на работу обоим нужно было ездить приличное расстояние. И младшего в школу возить. Старший добирался в институт сам.
– Ну что? – Вацлав услышал, как подъехала машина, и вышел меня встречать.
Он немного раздобрел, надел очки и поседел, но остался таким же красивым!
Я обняла его крепко:
– Не очень.
– Понятно, – он покивал головой, что тут еще скажешь, – устала?
Я неопределенно пожала плечами.
– Мы с Петькой не ели, тебя ждали, – он погладил меня по плечу.
– А Франтишек?
– Быстро перекусил и умотал в город, – муж многозначительно кивнул, – к Ханне.
Я улыбнулась:
– Того и гляди женится.
– Надеюсь, не прямо сейчас, – проходя по коридору от гаражной двери к гостиной, Вацлав отклонился и крикнул: – Петер, мама дома!
Последнее он сказал по-польски, потому что наш младший сын по-русски не говорил. Так, знал пару слов, и все. Да и старший не то чтобы бегло. Но оба они вполне сносно тараторили по-немецки и по-английски.
– Завтра все вместе поедем к бабушке, я ей обещала, надеюсь, Франтишек помнит. И маму захватим.
Она приехала два дня назад и решила поселиться в гостинице, хоть мы и уговаривали ее остановиться у нас. После смерти отца она пережила настоящую депрессию и только год назад вот-вот стала приходить в себя. Полинка с мужем жили на Дальнем Востоке и прилететь не могли.
Младший спустился со второго этажа:
– Привет, мам.
– Привет, – я чуть привстала на цыпочки и приобняла его.
Петер ввысь переплюнул и отца, и старшего брата и в свои шестнадцать был за метр девяносто.
– Завтра к бабушке пойдем, – напомнила я ему.
– Конечно, – он солнечно улыбнулся, – я ее люблю.
– И я, – на глаза почему-то навернулись слезы. Я быстро их смахнула, – давайте-ка ужинать.
– Янинка, дорогая, – обратилась я к медсестричке, – она пришла ставить мне вечернюю капельницу, – скажи, есть ли у тебя простая бумага, чтобы написать письмо, и конверт? И марки?
– Гм… – она задумалась, – я не знаю, наверное, нет, сейчас же все по электронке посылают.
– А можешь ты мне прикупить пару конвертов? Чтобы в Беларусь письмецо отправить?
– Наверное, могу, – она сразу согласилась, – а бумага есть сейчас. Вы можете написать, а конверты я принесу завтра.
Я улыбнулась:
– Золотко. Мне очень конверты нужны, уж пожалуйста, не забудь.
– Хорошо, – легко согласилась она и пошла за бумагой.
Это последнее.
Доктор Якуб прочит мне еще пару недель, но я точно знаю, что меньше.
Ксюшка, Ксюшенька, дорогая моя девочка. Отчего так случилось, что ты стала мне роднее дочки? Даже когда вышла замуж, переехала в Варшаву и стали видеться намного реже, мы писали длинные, уютные письма, рассказывая в них друг другу все на свете. И приезжали они с Вацлавом неизменно несколько раз в год. А в тот, когда Вася скоропостижно умер, я переехала к ним, в Польшу, а не к дочке в Москву, правда, настояла на том, чтобы поселиться отдельно, не мешать их семейству. Пришлось продать квартиру в Минске и тут купить.
Тогда мы с Анджеем и помирились по-настоящему. Нет-нет, ничего между нами не было и быть не могло, просто в тот год я поняла, что окончательно его простила и зла совсем не держу. Он мне стал родней по юности. И когда пять лет назад он умер, я оплакивала его искренне.
Генетический тест… Я сегодня разглядываю его вдоль и поперек. Знала моя девочка, что меня порадует. Ашкеназы и поляки с литовцами… твоя линия, твоя родня, Анджей, которая живет теперь в нашей девочке и в ее детях.
Интересно, когда она делала этот тест – каких результатов ждала? Конечно, своих, правильных, ведь у нее не было сомнений. Теперь и мои самые дальние и давние сомнения исчезли. Да я и так в глубине души знала, что мой ребенок может прийти в этот мир только из любви и света, а не насилия и тьмы.
Хоть и дышалось мне трудно – на сердце было легко. Осталось последнее. Последнее мое искупление, последний грех.
Я вернулась в палату и села за письмо.
«Дорогой Артем, пишет тебе Анна Федоровна, бабушка Ксюши Лавровой, конечно, ты меня помнишь. Единственное, чего я хочу, стоя на пороге вечности, это вымолить у тебя прощение, милый мой мальчик…»
Нет, писать не буду – мало ли, не дойдет, да и… трусливо это как-то. Позвоню.
Мобильники нынче – так удобно.
Ксюшка не знает, что я знаю его номер телефона.
– Здрасьте, Анна Федоровна, – Темка заскочил на кухню, – я тут колбасы докторской отхватил, сегодня в перемену в универсам сбегал…
– Ты молодчина! – я смотрю на него внимательно.
Он очень изменился после Ханты-Мансийска, поживел, пободрел – будто и не было ничего.
Сердце сжалось от невероятного сочувствия. Трудно, господи, как трудно, но если этого не сделать – будет хуже. Ей будет хуже, да и ему в конце концов. Этот мальчик стоит бо́льшего, нежели ответственность с жалостью пополам, приправленная старой дружбой и поданная как любовь.
– Присядь, Тем, – я указываю ему на соседний стул, – присядь, дорогой. Разговор у нас будет трудный.
Он молча сел, присмирев, глядя на меня внимательно.
– Не могу не сказать, – начала я, – не мо-гу, поверь. Иначе будет хуже. Только обещай мне, прямо сейчас и поклянись – что ни при каких обстоятельствах институт ты не бросишь, глупостей не наделаешь и никак свою жизнь портить не станешь.
– Что случилось? – он прижал руку к груди.
– Обещай немедленно, – я смотрю на него внимательно и строго. – Дай свое мужское слово.
– Хорошо, даю, – он положил локти на стол, – обещаю.
– Ты человек чести, Артем, – спокойно говорю я, – поэтому я безоговорочно тебе верю, верю твоему слову. И знаю – не нарушишь, не подведешь. Я права?
– Да, – кажется, он даже чуть побледнел, ожидая, что я скажу.
– Так вот, – я глотнула остывший чай, – Ксюшка, она… очень хорошая и любит тебя по-своему, но не так.
– Не как? – мотнул головой он.
– Ты для нее брат, друг, родня, но… по-настоящему она влюблена в совсем другого человека.
– Не понял, – растерянно проговорил он.
– Много в ней к тебе тепла и сочувствия, Тема, но любит она другого.
– Это она вам сказала? – насторожился он.
– Нет. Но я знаю. Поверь. Я точно знаю, иначе бы этот разговор с тобой не затеяла.
– Хм… – конечно, он этого не ожидал. – Тогда почему она мне ничего не сказала? Анна Федоровна, я так…
– Потому что она чувствует свою ответственность за тебя. За твое будущее, за твое здоровье… – я пыталась медленно ему втолковать.
– Но я же не младенец, в самом деле! – почти вскипел он. – Я мужчина! И я сам могу о себе позаботиться.
– Да, Тем, ты не младенец, но… ты ведь знаешь Ксюшку, она как раз будет тем, кто в ответе за тех, кого приручает, – я склонила голову, ожидая, что он ответит.
– Угу, она такая, – он согласился, – но… погодите, как же? И что же… – Артем явно был растерян.
– Никогда и ни за что она с тобой не расстанется по доброй воле, скорее принесет себя в жертву. Себя и свою любовь, потому что… да-да, «в ответе за тех…».
– Анна Федоровна, – он посмотрел на меня прямо, – но… а как же я? Ведь я люблю ее, с детства люблю. Я знаю, что раньше она не испытывала ко мне особых чувств, но сейчас…
– Дорогой мой, а ты думаешь, они, эти чувства, вот так р-р-раз… и возникли? – мне не хотелось говорить с ним резко, но я чувствовала, что он начинает защищаться, и тем самым мне невольно приходилось нападать.
После этой фразы он сник, стал смотреть в стену.
– Прости, Тема, правда, прости, я не хочу быть тем, кто приносит дурные вести, но…
– Вы точно уверены, что она любит кого-то другого? – перебил он меня. – На сто, на двести процентов?
– На триста.
Он запустил пальцы в шевелюру:
– Вот я знал… я так и знал, что не может быть все хорошо. Просто НЕ может! Чтобы мне вот так повезло… раскатал губу, дурак наивный.
– Артем! – мне было безумно жаль его. – Поверь, так будет лучше. Неправильно, если семья будет строиться на чем угодно, кроме любви. Может, и стерпелось, и слюбилось бы на какое-то время, а потом стало бы хуже. Много хуже, поверь, я это проходила, я знаю.
– А мне-то что делать? – он посмотрел на меня глазами, полными отчаяния. – Что мне вот сейчас де-лать, а, Анна Федоровна?
– Пережить, – я смотрю ему в глаза, – ты прошел через тяжкие испытания и выжил, а значит, пе-ре-жи-вешь и это, слышишь, – я положила ему руку на плечо, – ты пройдешь через это, заставишь себя ее забыть и выйдешь сильным с другой стороны.
Его глаза заблестели слезами:
– Я думал, все кончилось, я думал, что все уже кончилось! И дальше впереди одно счастье… Боже, какой кретин!
– Перестань, самобичевание тут ни к чему. Ни ты ни в чем не виноват, ни она, – мне хотелось хоть сколько-нибудь его утешить.
– Ну и кто этот счастливчик? – он смигнул слезы, оттирая их рукавом.
Говорить или не говорить?
– Да не бойтесь, не скажу я ей, – он прочитал мои невысказанные мысли, – просто хочу знать.
– У них не было ничего, – быстро сказала я, – это ее польский дядя.
– Дядя?! – удивился Артем.
– Он ей не совсем дядя, и лет ему двадцать девять.
– Гм… да, – Тема скривился, – ясно. Ну и… я же не могу сейчас прийти к ней и сказать, что вы…
– Нет, боже упаси, – я замахала на него руками, – лучше от этого точно не станет, – Артем, поверь мне, я отношусь к тебе с большой симпатией и искренне желаю всего лучшего, иначе не стала бы это говорить. Ксюшка добрый человек и думает, что ты без нее пропадешь.
– Не пропаду, – резко ответил он, подняв голову.
– Вот и я так считаю. И стоишь ты большего, нежели долг и… – мне не хотелось говорить слово «жалость», чтобы его не обижать, – ты можешь найти какую-то причину, чтобы с ней расстаться. Вескую.
Он посмотрел на меня больными глазами:
– Анна Федоровна, это… точно… Совсем точно? Вы правда думаете, что так будет лучше?
– Да, мой хороший, – мне хотелось его обнять, – и хоть сейчас тебе поверить в это трудно, но и тебе тоже так будет лучше. Ты найдешь еще свою любовь, я верю, что найдешь. И это будет не Ксюша.
– Лучше бы меня этот пресс проклятый на нефтянке раздавил – меня всего, а не только ногу, – я видела, как у него на щеках заиграли желваки.
– Никогда не говори так – ни-ког-да. Я прошла войну, Артем, – мне нужно было ему сказать, – была снайпером, и скажу тебе со всей серьезностью: остаться живым лучше всегда. Кто бы что ни говорил и что бы в твоей жизни ни случилось. Это дар. Не пренебрегай им – цени. Раз ты остался в живых, значит, это зачем-то нужно.
Он смотрел на меня во все глаза:
– Снайпером? Вы?!
– Да, – я кивнула, – поэтому я тебя понимаю. И знаю, что ты чувствуешь, – я глянула на часы, – Ксюшка придет где-то через полчаса или даже раньше.
Он тоже посмотрел на ходики.
– Как нелепо все. Хм… Я пойду сегодня домой, ладно? Скажите ей, что мне к матери надо, или что угодно. А завтра или… в общем, как соберусь, придумаю что-нибудь «веское» и поговорю с ней, – он хмыкнул, – а что, скажу, что влюбился в другую. Чем не повод? – он встал из-за стола, неловко покрутился, не зная, что делать. – Анна Федоровна…
Я тоже встала.
– Прости, Артем, ты не чужой мне человек, я ведь знаю тебя с вашего первого класса. И ты всегда, слышишь, всегда можешь рассчитывать на меня и на мою помощь.
– А, – он махнул рукой, – что уж там…
Мы так и не обнялись, хотя, кажется, и ему, и мне этого хотелось. Но и он, и я знали, что если я его обниму, то он расплачется.
– Ладно, живы будем не помрем, – он пытался сделать вид, что все хорошо, поднял голову и пошел в прихожую.
Я вышла его проводить. Он быстро надел куртку, оба ботинка – второй на протез, похлопал по нему:
– Отличная вещь, я уже и привык к нему.
– Угу, – я кивнула.
– Спасибо, Анна Федоровна, вы мне с ним здорово помогли. Да, и это… за все спасибо.
– Эх-эх, – я вздохнула, – хороший ты парень. Все образуется.
– Ну да, – кивнул он и открыл дверь.
Ксюша об этом разговоре с Артемом не узнала никогда и никогда уже не узнает. Он сдержал свое слово. Выжил, справился, отучился на историческом и пошел преподавать в педагогический университет. Молодец, что тут скажешь. Женился. Не скоро, лет через восемь или десять, я не помню, Ксюшка тогда уж в Варшаве медицинский окончила и начала работать. И я надеюсь, все у него хорошо. Пусть будет хорошо, иначе прощения мне не сыскать.
Беру мобильник. Сколько времени? Восемь? Не поздно еще. Нажимаю вызов. Гудки…
– Але? – мужской голос.
– Здравствуй, Артем, это Анна Федоровна Смолич, помнишь такую?
– Да.
– Мам, сиди, сиди, я тебе воды принесу.
Иногда я на нее раздражаюсь и потом сама винюсь. Порой мне кажется, что моя бабушка куда моложе и живее душой, чем мама. А после смерти отца так и вовсе…
Бабушка меня уговаривает, что я должна быть к ней снисходительна, без отца ей трудно.
Да, я знаю.
– Вот, – я подаю маме стакан и ставлю на тумбочку бутылку.
Мы сегодня ходили в больницу все вместе – и дети, и она. Все старались быть веселыми, развлекать бабушку, но, кажется, от этого все только устали. И бабушка в том числе.
Завтра зайду к ней сама.
– Ты как, мам? – я подаю ей таблетки, которые она все еще принимает от депрессии.
– Ничего, – вздыхает она, – держусь.
– Ну и молодец, – я целую ее в щеку и говорю как маленькой: – Давай-ка засыпай, я завтра вечерком после работы и бабушки заеду.
– Ну, хорошо, – соглашается мама, – доброй ночи, дорогая, мальчикам привет передавай, совсем они у тебя взрослые.
– Передам.
Выхожу, плотно закрыв дверь, сажусь в машину и еду домой.
Меня встречает Вацлав.
И сразу заключает в теплые медвежьи объятия.
– Ксень, хорошая моя, – говорит он мягко, гладит по голове, и я сразу все понимаю.
Сердце в груди бухает гулко и тяжело. Я отстраняюсь:
– Когда?
– Позвонили полтора часа назад мне, сказали, что тебе не дозвонились.
Я отстраняюсь и достаю из кармана мобильник – да, два неотвеченных вызова из больницы:
– Это я поставила на «без звука», была с мамой.
– Я так и понял, – говорит он.
Мы стоим в маленькой прихожей возле гаражной двери.
– Я думала… что еще немного… немного времени есть.
– Она как знала, – говорит муж, – вчера всех собрала.
– Да, – я киваю. – Она знала. Наверное, знала. А где парни?
– Франтишек, как всегда, в городе, а Петер на тренировке.
– Ясно.
Вечер падает теплыми сгустками тумана на плечи, и время дальше длится и длится… Как оно может идти вперед, когда бабушки не стало?
Я рассеянно смотрю в окно – в легкие июньские облака, пытаясь услышать и почувствовать крылатую ее душу, которой теперь легко и не больно.
Мы с Вацлавом дошли до его номера в гостинице и уселись – я в кресло, он с ногами на кровать.
– Ксенья, ты, может быть, расскажешь, почему важно узнать у моего отца группу крови? – он в недоумении.
– Давай сначала дозвонимся и поговорим. Тогда ты сразу все поймешь по нашему разговору и не придется ничего объяснять.
– Ладно, – соглашается он.
Молчим.
– Расскажи мне, чем ты занимаешься в Варшаве, что делаешь? В чем заключается твоя работа? – я спрашиваю, просто чтобы не сидеть пнями и не играть в молчанку.
– Хорошо, – соглашается он, понимая, зачем я спросила, – я занимаюсь программированием. Это…
Мы говорим на немецком, поэтому он не подбирает слова, а просто рассказывает. И я делаю вид, что слушаю. В аккурат почти ровно через час раздается длинный звонок – межгород.
– Привет, отец, – снимая трубку, говорит Вацлав по-польски, – как твои дела? Нет, ничего не случилось, просто кое-кто хочет с тобой поговорить. Да, это Ксенья. Хорошо, – он передает мне трубку.
– Здравствуйте, – я начинаю по-немецки, смущаюсь и не знаю, как продолжить.
– Можно по-русски, – говорит он, – что-то произошло?
– Гм… нет, но… можете ли вы мне сказать, какая у вас группа крови? – я продолжаю по-немецки, специально, чтобы Вацлаву было все понятно.
– Группа крови? – удивляется Анджей. – Зачем?
– Пожалуйста… – с одной стороны, мне не хочется ему рассказывать, а с другой…
– Конечно, я скажу, но, Ксенья, мне важно, чтобы ты объяснила. Это как-то связано с Аньей? Она здорова? С ней все хорошо?
– Да-да, она в порядке, просто… Вацлав говорит, что у вас одна и та же группа, вторая…
– Да, все так и есть, – быстро отвечает он, – нам делали операции в один год…
Дальше я не слышу, чувствуя, как замирает дыхание и все звуки будто растягиваются, сливаясь в невнятный гул.
– Вто-рая? – наконец переспрашиваю я. – Вы аб-со-лют-но уверены?
– Разумеется! – он удивляется. – Может быть, ты скажешь, в чем дело?
– Господи…
У меня в голове не укладывается. Значит, отец моей матери и мой дед вовсе не он, а… цыган. Беглый цыган, без роду и племени. Насильник и урод.
– Ксенья? – спрашивает Анджей в повисшей паузе.
Я глубоко вдыхаю… выдох:
– Вы любите мою бабушку?
– К-конечно, – кажется, он стесняется.
– Тогда слушайте.
И несмотря на сумасшедшую цену международных звонков, я все рассказала.
Анджей слушал молча.
– Если вы действительно ее любите, – закончила я, – тогда, пожалуйста, скажите ей, что у вас четвертая отрицательная, как у моей мамы и у меня. Если она узнает, что отец моей матери не вы, это просто ее убьет. Хотя нет, не убьет, бабушка человек сильный, но ей будет очень тяжело. Пожалуйста, скажите ей.
– Бедная, бедная моя Анья, – грустно вздохнул Анджей, – я скажу, Ксенья, обещаю тебе. Я скажу.
– Она позвонит вам сегодня вечером. Ну, или я позвоню при ней и спрошу то же самое. Я хочу, чтобы она убедилась в этом сейчас, и эта история больше никогда не возникла снова. Обещаете мне? – я хотела быть уверенной наверняка и боялась того, что если не поставить точки над всеми «и» сейчас, то потом где-то, когда-то и как-то это может неожиданно всплыть. Пусть он об этом знает и помнит всегда.
– Обещаю, – твердо сказал Анджей.
– Спасибо.
– Это самое меньшее, что я могу для нее сделать. Можешь об этом не волноваться, Ксенья, твоя бабушка никогда не узнает.
– Спасибо, – еще раз сказала я, – до свиданья.
– До свиданья, – он положил трубку.
Я обернулась к Вацлаву:
– Теперь понятно?
– Ничего себе! – он ошалело смотрел на меня. – Вот так история!
– Угу! – кивнула я, чувствуя дикую усталость. – Мне пора домой. Теперь ты тоже обо всем знаешь. И я верю, что будешь молчать.
– Буду, – подтвердил он, – даю обещание.
– Спасибо, – я кивнула, – господи, какой долгий сегодня день.
– Давай я тебя провожу, – он наскоро оделся и открыл дверь.
– Хорошо, – и мы вышли из его номера.
Бабушка умерла сегодня, светлым июньским днем.
Я сижу на веранде своего дома, укутавшись в плед, и смотрю, как капли тихого моросящего дождя переливаются серебряным бисером в свете фонаря.
На веранду выходит Вацлав с двумя чашками чая, ставит на столик возле кресла и садится в соседнее:
– Ты не замерзла?
– Не-а, – я легко мотаю головой и вынимаю из-под пледа руку, в которой зажаты листки, – вот, полюбуйся.
– Что это? – он с любопытством берет бумаги. – У меня нет очков.
– Это мой генетический анализ, – я улыбаюсь, – не тот, который я отдала бабушке, а настоящий.
Вацлав встает:
– Тогда очки точно стоит взять.
Мы с ним иногда даже не очень понимаем, на каком языке разговариваем. Чаще всего это польский, иногда русский, который он теперь знает гораздо лучше, или немецкий. Сейчас мы говорим по-русски.
Надев очки и снова сев в кресло, он внимательно вглядывается в диаграммы и буквы:
– Ого! Тут у тебя румыны, молдаване и даже… индусы? Литовцы, поляки… Вот помесь-то!
– Ну, цыгане – это изначально выходцы из Индии, я где-то об этом читала, – я смотрю на него, – тебя это не смущает?
– Что? – он выглядывает поверх очков.
Я неопределенно повожу рукой:
– Что такая помесь? Цыгане. Поганая, черная кровь, как говорила бабушка.
– Нет, – беспечно улыбается мой муж, – совсем не пугает. Мне это безразлично. Я люблю тебя.
Я беру его за руку, радуясь тому, что бабушка этого никогда не узнала и умерла спокойно, а значит, все в этом мире правильно, так, как и должно быть.