Кажется, он стал выше. Или я просто давно его не видела. Серое пальто, шарф в тон и неожиданная смешная серо-зеленая полосатая шапка с помпоном, почти детская. Я хохотнула – где он ее взял? Черная кожаная сумка через плечо. Длинный еврейский нос, густые брови и темные ресницы – красавцем в привычном смысле слова его называть точно нельзя. Оглядывается по сторонам – шарит глазами, но пока не видит меня.
Идя ему навстречу, я вдруг остановилась. Что-то дрогнуло внутри. «Разворачивайся и уходи!» – шепнул мне внутренний голос. Я встала как вкопанная посередине улицы. Легкие редкие снежинки, кружась, опускались на плечи. Непонятное, необъяснимое ощущение опасности не покидало. Вацлав, стоя на месте, слегка постукивал ботинками о землю и друг о друга – может быть, он уже давно ждет? Хотя я не опаздывала.
«Уходи!» – голос внутри стал настойчивее и громче.
Я развернулась назад… Черт… – снова повернулась в сторону Почтамта…
– Ксенья! – меня окликнули.
Сердце в груди будто увеличилось в размерах и заходило под ребрами отрывистее и чаще.
Я подошла к нему:
– Привет, Вацлав.
– Привет! – он улыбался, не скрывая радости, оглядывал меня, перескакивая взглядом с глаз на подбородок, губы, возвращаясь к глазам. – Я шапку купил, – он показал на голову, – а то холодно у вас.
Я засмеялась неожиданному началу беседы:
– Молодец! Замерз?
– Не очень много.
– Чего не много? – я не поняла.
– Не очень много замерз, – он старался говорить медленнее.
– Все-таки говоришь ты забавно. В общем так, – я старалась говорить по-деловому, – давай сначала поймем, что будем делать, потому что морозить тебя дополнительной прогулкой, наверное, не стоит, а если не гулять, то…
– Гулять! – быстро закивал Вацлав. – Можно гулять, я же говорю – не очень много замерз.
Я окинула его взглядом – по виду так «очень много» замерз, ну да ладно, он взрослый мальчик.
– Хорошо, – решительно кивнула я, соглашаясь, – тогда пойдем!
– Пойдем! – откликнулся он, и мы двинулись, оставляя площадь Ленина за спиной.
– Мы идем по главному проспекту города, – затараторила я, стараясь свыкнуться с ощущением его высокой фигуры в нелепой детской шапке рядом, – это почти самая старая часть города, за исключением Троицкого предместья, построенная в основном сразу после Великой Отечественной войны…
Вацлав тихо шел рядом, послушно разглядывая дома, кивал, показывая, что внимательно слушает.
Когда мы дошли по противоположной стороне до ГУМа, я остановилась:
– Нет, так дело не пойдет, давай-ка зайдем хоть куда-нибудь, нужно согреться, а то ведь простынешь запросто.
– Могу, – быстро согласился он.
Я знала одну небольшую булочную, в которой был вполне вкусный кафетерий. Зайдя внутрь, я подвела его к высокому столику, всучила мою студенческую сумку с книжками, показала на крючок под столом:
– Можно сюда повесить. Стой тут и никого не пускай.
– Куда не пускать? – переспросил Вацлав, явно не понимая, что ему нужно делать.
– За столик не пускай, скажи, что занято, я сейчас вернусь, – я встала в очередь.
Грузный дядька со вздохом посмотрел на оккупированное моим поляком место, он явно на него тоже целился.
Я взяла нам два кофе с молоком, два сметанника и два пирожка с повидлом, притащила на подносе и поставила на стол:
– Давай-ка заправляйся горячим.
– Ксенья, – серьезно сказал он, – это не хорошо.
– Что не хорошо? – опешила я.
– Ты платишь за нас двух, – он нахмурился.
– Брось, – я отмахнулась, – в следующий раз заплатишь ты, мы же родственники.
– Родственники? – он старался выговаривать правильно.
– Ну да, ты ведь мой дядя по… матери. Да, так получается. То есть нет, – я размышляла, – с твоей стороны – по отцу, а с моей – по матери. Как ни крути – все одно родня. Так что ешь давай, должно быть вкусно.
Он отхлебнул горячего пойла:
– М-м-м… вкусно. Только очень сладко.
– Сейчас в самый раз, – я с удовольствием откусила теплый жареный пирожок.
– Я думаю, мы не очень близкие родные, – он с явным удовольствием уплетал пирожок, – потому если у твоей мамы и у меня один и тот же и мама, и папа – тогда ты мне ближе родня, а так – у твоей мамы и у меня родной только один отец. Значит, мы не такой ближний.
– Хм… – а я об этом и не задумывалась, ведь правда – мы не прямая родня, получается?
Горячий кофе с молоком согревал изнутри – тепло прокатывалось по телу, убегая вниз, к замерзшим пяткам.
– Интересно, а ты знаешь свою группу крови? У твоего отца скорее всего четвертая отрицательная, как у моей мамы и у меня, между прочим, самая редкая. Так что, если у тебя такая же – можешь запросто быть донором крови для меня и мамы, а мы для тебя в случае чего. Хотя у Анджея может быть и третья отрицательная. И то и другое годится для того, чтобы получился ребенок с…
– Вторая, – он меня перебил, доедая сметанник, – у меня вторая группа крови, положительный резус, как и у папы.
– Да нет, – я отмахнулась, – у тебя, конечно, вторая может быть от матери, но у твоего папы – никак!
– Скажи, а можно мы купим еще такой кофе? – он поглядывал в сторону стойки кафетерия, за которой стояла румяная женщина средних лет с фиолетовой помадой на губах и время от времени кидала на Вацлава плотоядные взгляды, – и какую булку? Тебе взять?
Я чувствовала, что уже сыта, подумала о том, что можно взять мороженое, но решила, что на улице и так холодно, на этот раз как-нибудь обойдусь.
– Возьми себе ромовую бабу, если повезет – будет вкусная.
– Кого? – он совершенно не понял.
Я засмеялась, услышав, как это звучит:
– Просто скажи это продавщице, она поймет.
Минут через пять, пропустив впереди пару человек, он вернулся со стаканом какао и сочнем.
– Продавец сказала, что какао вкуснее, а эта булка самая свежая.
Я обернулась – женщина явно кокетничала с моим дядюшкой, и я почувствовала укол ревности – мне это не понравилось.
– Слушай, – я хотела вернуться к предыдущей теме, мне казалось, он что-то перепутал, – почему ты так уверен, что у тебя и твоего отца вторая положительная?
– Так это просто, – он с удовольствием пил какао, – когда мне стало пятнадцать, мне делал операцию – вот тут – он показал внизу живота справа.
– Аппендицит?
– Угу, – Вацлав кивнул, – зимой. А у отца была операция летом в этом же году. Мы с ним смеялись, что у нас делались операции в один год. И группа крови одинаковая, – он задумался, – кажется… Хотя… да, по-моему, там был одинаковый результат, но теперь я не уверен, – он посмотрел на меня внимательно. – Ксенья, я тебя огорчил? Чем?
– Нет-нет, – я выпала из своих размышлений, – ничем ты меня не огорчил. Слушай, а можешь уточнить у отца – какая именно? Мне нужно знать точно.
– Хорошо, можем пойти в гостиницу, я позвоню в Варшаву и спрошу. Только чего это так важно, ты хочешь мне объяснять?
– Н-не знаю пока, – я заметила, как на нас косятся люди, которые только зашли в кафетерий, – знаешь, давай пойдем, а то мы уже поели и стол занимаем.
– Хорошо, – он тоже огляделся.
Под грустную улыбку продавщицы с фиолетовыми губами мы вышли в искристый декабрь, который за время наших посиделок в кафетерии превратился из едва намечающихся сумерек в бархатный синий вечер, усыпанный свеженьким снегом.
Я порадовалась этому преображению:
– Снег пошел.
Снег действительно сыпал с небес – пушисто и мягко ложась на дорожки и тротуары. Машины ехали медленно, и люди, шедшие навстречу, несли на плечах и капюшонах маленькие сугробы.
Когда мы вышли, Вацлав встал посреди улицы, подняв лицо к небу, открыв руки, и вертлявые снежинки беспечно приземлялись ему на горячие щеки и ладони и тут же теряли свою хрустальность, становясь бесформенными каплями.
И я, как зачарованная, смотрела на него во все глаза.
– Ксенья, – он тряхнул головой и тронул меня за плечо, – мы будем дальше делать экскурсию? Я очень согрелся в кафе и могу ходить до всей ночи.
– Уже стемнело, пока мы согревались, а в темноте смотреть особенно не на что, – я не могла перестать думать о группах крови, потому что если у Анджея действительно вторая группа крови, то он никак не мог быть моим дедом и маминым отцом, генетика – вещь упрямая. Я остановилась и посмотрела на него. – Ты можешь, пожалуйста, все-таки сегодня позвонить отцу и спросить про группу крови?
– Конечно! – легко согласился он.
Господи, пусть у его отца будет четвертая или третья группа, и тогда задачка сойдется с ответом. И мне не нужно будет задавать бабушке тяжелые вопросы.
И совсем другой внутренний голос неожиданно заговорил:
«Пусть не сходится, пожалуйста, пусть не сходится, и вы с ним не будете родней».
Я оторопела.
– Что случилось? – услышала я мелодичный голос и поняла, что, оказывается, внезапно остановилась, и Вацлав встал за мной.
– Н-ничего, – я посмотрела на него испуганно.
– Ксенья, – он посерьезнел, – я хочу узнать, что случается. Я вижу, что не все в порядке.
– Не могу я всего сказать сейчас, – я отступила на пару шагов, опустив глаза, – пожалуйста. Сначала узнай у отца группу крови.
– Хорошо, – он решительно развернулся в противоположную сторону и заговорил по-немецки: – Пойдем сейчас в отель, он отсюда не очень далеко. Я позвоню папе при тебе, и ты сама все услышишь, а потом все мне и объяснишь, да?
А небо все сыпало и сыпало холодной мукой с небес, будто бы кто-то прорвал бездонный мешок, из которого на землю летели миллиарды снежинок, укутывая землю белым бархатом.
– Пойдем, – я тоже перешла на немецкий, который ему давался явно легче русского, – где находится гостиница?
– Напротив почтамта, где мы встретились. Гостиница «Минск».
– Ну да, – я кивнула.
Я в ней ни разу не была, но, разумеется, часто проходила мимо.
На стойке регистрации молодая женщина с кудрявой завивкой скользнула по мне наметанным взглядом и быстро переключилась на Вацлава, изобразив на лице радушную улыбку.
– Это мой гость, – представил он меня, – вы можете заказать разговор с Варшавой? Да, в самой близкое время? – Вацлав быстро написал номер на листке привязанной за веревочку ручкой и посмотрел на часы. – Мой отец, возможно, уже дома.
– Хорошо, – женщина протянула ему ключ и посмотрела на меня более заинтересованно, – ждите, разговор в течение часа. Если будет задерживаться – я дополнительно сообщу.
– Благодарю, – Вацлав коротко кивнул, и мы пошли к лестнице.
Небольшой номер состоял из односпальной, аккуратно застеленной кровати, кресла и письменного стола со стулом, на котором были разложены тетради, книги и ручки. Там же стояла чашка с недопитым чаем и рассыпаны крошки.
– Ох, извини, – он быстро смахнул крошки в ладонь, взял чашку и отнес все в ванную.
Потом мы сели – я в кресло, он с ногами на кровати.
Помолчали.
– Может быть, пока мы ждем, ты мне все-таки расскажешь, в чем дело? – он снова говорил на другом языке. – Могу я на немецком?
– Да, конечно, – я ответила на нем же, – эх… с чего начать?
Почему-то мне стало чуть спокойнее. То ли потому, что сузилось пространство, обретя форму нейтральной комнаты, то ли ощущение того, что вот-вот все прояснится, словно отменило страх, и пришло понимание, что все равно ничего изменить нельзя.
И я стала рассказывать. Медленно, подбирая слова и фразы, так, чтобы ему было понятно, но и так, чтобы не выдавать бабушкиных тайн.
– Ксюш, как дела? Как вы с Вацлавом погуляли? Куда ты его водила? – спрашивала я с порога, снимая пальто и отряхиваясь от снега. – Такая метель – все мокрое – и шапка, и варежки. Жалко, что у нас нет нормальной батареи.
Я вернулась поздно, когда Ксюшка была уже дома.
– А, не то чтобы мы много гуляли, – внучка вышла меня встречать, – снегопад ведь.
– Да-да, точно, – я вспомнила, как мы, сегодня встретившись с Васей, ходили по проспекту, задрав головы, и ловили губами снег. Как дети, честное слово.
Ксюшка была явно какая-то то ли задумчивая, то ли расстроенная.
– Что случилось? – я присмотрелась к ее выражению лица. – Только не говори, что «ничего», все равно не поверю.
– Бабуль, – сказала она вкрадчиво, – можно у тебя спросить, гм… не очень приятные вопросы, потому что…
– Можно, – я пожала плечами, не понимая, что же это могут быть за вопросы.
Через пять минут мы сидели друг напротив друга за столом.
– Темка забегал, – вспомнила я, – сказал, что вечерком тебе позвонит, а завтра зайдет обязательно. Просил передать, что уже соскучился по своей красавице невесте. Это я его точные слова передаю.
Но она словно бы меня и не слушала, думая о чем-то своем.
– Ба, помнишь, ты рассказывала про Сашко? – наконец, спросила она.
– Да, – далекое имя резануло слух.
– Так вот… – она нервно провела пальцами по лбу, – я не знаю, как спросить, поэтому спрошу как есть, ты говорила, что Сашко… ну… что он ничего не успел тогда…
– Это я говорила тогда деду и Анджею, – я смотрела на нее спокойно, но чувствовала, как кровь застучала в висках, и словила себя на странном узнаваемом чувстве – так же я ощущала себя, лежа в окопе перед выстрелом – сердце от волнения колотилось бешеным ритмом, но усилием воли я заталкивала волнение вглубь, хладнокровно ища в прицеле мишень, – почему ты спрашиваешь?
Меня вдруг окунуло в прошлое, и я увидела перед собой лицо партизанского командира – его прищуренные глаза со звериной радостью добычи на дне черных зрачков. Почувствовала его безжалостность, когда он одним рывком сдернул меня с забора, будто тряпичную куклу, и как я невольно вскрикнула в этот момент, а он только посмеивался. И как он в баньке притиснул меня намертво головой к ребру средней полки, заведя руки вверх. И как я бессмысленно перебирала пальцами, шаря, пока моя рука не нашла короткий острый ножик, оставленный Анджеем.
– Бабуль… – словно издалека пришел голос внучки, – тебе… плохо? Прости, прости…
– Нечего извиняться, – я моргнула, – так почему ты спрашиваешь?
– Гм… – она терялась, – просто может так оказаться, что мы с Вацлавом не родственники.
Я замерла:
– Почему?
– Мы сегодня встретились, и я спросила, какая у него группа крови – так случайно разговор зашел, я не нарочно, – она оправдывалась.
– И? – я ждала в нетерпении.
– У него вторая, и он сказал, что у его отца тоже вторая, хотя он говорил, что помнит неточно, а у нас с мамой же четвертая… Поэтому я и спрашиваю про Сашко, потому что так не может быть, если у матери и отца вторая группа, то у ребенка должна быть тоже вторая или третья, но не четвертая, как у нас с мамой. Я подумала, что если… что, может быть, отец мамы и не Анджей… в общем, я могу тебе подробно рассказать, это генетика, она…
Ксюша еще что-то говорила, но ее голос постепенно становился дребезжащим звоном, все отдаляясь и отдаляясь… Воздух похолодел, тени стали широкими, объемными, заполняя собою все пространство маленькой кухни, тьма выползала из углов, наступая, становясь гуще и беспросветнее, постепенно сжимая кольцо. Тьма… Я зажмурилась.
Он держит меня. Держит крепко. Из разодранной о дровяник щеки течет кровь, и солоно на губах. Я пробую подтянуть подбородком скользящую косу, которую он обмотал мне вокруг шеи, придушивая. Жарко… как же в баньке жарко! Спиной и ягодицами я чувствую его горячее тело. Его ляжки липко шлепают по ногам. Терплю. Слезы переливаются за край век, капая на раненую щеку… Терплю… вонь его гнилого рта и немытого тела. Что это?! Перебираю пальцами и не сразу понимаю, нашаривая нож, ранюсь указательным и безымянным об острое лезвие. И тут же радость вскипает под сердцем. Терплю. Шлепки становятся чаще, слышу, как сбивается его дыхание. Он тянет за косу, больше придушивая. Сжимаю зубы, трудно заглатывая сытный душный воздух. Терплю. Собраться. У меня есть только один удар – только один. Крепко сжимаю маленькую, обвитую веревкой рукоять. Она удобно и легко ложится в ладонь… Он хватает меня за груди и сжимает их, замедляясь, рыча, чуть откидываясь. Сей-час!
Тьма смыкается вокруг меня, тьма во мне.
– Бабуль, бабуль! – она тормошит меня, дергает. – Но это еще не точно, не точно, слышишь? Я просто хотела спросить.
Внутри меня кричит семнадцатилетняя Аня: «Нет! НЕТ! Моя девочка, моя малышка – не может быть рождена от тьмы. От дурной цыганской черной крови – нет!»
– Я отвечу на твой вопрос, дорогая, – я попыталась совладать с собой, пусть она знает правду, – да, Сашко сделал все, за чем пришел, и только потом я его убила.
– Боже… – она отшатывается, – мне так жаль, так жаль…
– Знала бы ты, как мне жаль… Какая группа крови должна быть у Анджея, чтобы он оказался отцом Люси?
– Бабушка, ты бледная, корвалола накапать? Зря я тебе все рассказала, какая я дура! – она переживает.
Я вглядываюсь в нее пристально – вот же, и нос длинный, и родинка, и волосы темные, вьются по плечам – вылитый Анджей, ну… почти. Правда, кожа смуглая, не белая. И у Сашко тоже были черные вьющиеся кудри – цыган проклятый, без роду и племени!
– Мы… с Вацлавом звонили его отцу… – продолжает она.
– И? – челюсти непроизвольно сжимаются, напрягаются скулы. Жду.
– И не дозвонились, – сокрушается она, – никого не было дома. Так что…
– Какая у него ДОЛЖНА быть группа крови? – повторяю я.
– Четвертая, – она пожимает плечами, – или третья, резус – неважно, потому что резус отрицательный у мамы – это от тебя.
– И не звоните, – я посмотрела не нее прямо, – я позвоню сама.
– Ба…
– Ничего-ничего, – мне не хочется, чтобы она переживала, – не нужно волноваться.
Я встала и пошла в прихожую, села возле телефона и набрала номер:
– Пожалуйста международную. Варшава. Да, номер верный. Анджей Ковальски. В течение часа? Спасибо.
– Может, не надо? – Ксюшка подошла и присела рядом на корточки.
– Всегда лучше знать, чем не знать, – я положила трубку и уставилась на аппарат, размышляя – всегда ли лучше знать? Что я буду делать, если у Анджея окажется не третья и не четвертая группа крови? Что я с э-тим бу-ду де-лать?
Я вспомнила, как родилась моя девочка – тихо, правильно, с долгими схватками, но без разрывов. Принимал ее дед Мирон, и, перерезая пуповину, сказал: «Сиську сразу дай», – потом укрыл нас обеих и глядел, как она посасывает, причмокивая, – «хорошая будет девка, здоровенькая, вона как щеки-то раздувает. И жизнь у ей будет славная. Особливо коли ты не будешь дурой и какого-никакого батю ей приглядишь».
Звонок телефона показался мне невероятно громким – так быстро? Я вздрогнула и взяла трубку:
– Але?
– Варшаву заказывали? – спросил строгий женский голос.
– Да-да, – торопливо сказала я, – заказывали.
– Ждите.
В трубке что-то зашипело, потом послышалось странное треньканье, а потом через пару длинных гудков голос Анджея по-польски спросил:
– Да, слушаю вас.
Волнение сделало меня неповоротливой холодной глыбой, и показалось, что время течет очень медленно. И он говорит медленно, и я так же медленно отвечаю:
– Здравствуй, Анджей.
– Здравствуй, – он перешел на русский, – очень неожиданно, но я рад тебя слышать.
– У меня к тебе только один вопрос, – мне казалось, что я говорю громко и четко, но он переспросил:
– Можешь повторить, плохо слышно, ты говоришь шепотом?
Я откашлялась, стараясь придать голосу силу:
– Ты знаешь свою группу крови?
Я глубоко вдохнула, ожидая ответ.
И будто бы через невероятно длинные минуты он сказал:
– Конечно, знаю, мне делали операцию. У меня четвертая группа, отрицательный резус.
– Ты уверен? – я переспросила.
Плечи внезапно распрямились, и тяжкие камни, лежавшие на них, покатились в отступающую тьму.
– Да, разумеется, – недоумевал он, – а почему ты спрашиваешь? Я уверен на сто процентов. У Вацлава, как у его матери, вторая, и резус ее – положительный. Нам операции делали в один год – так что я очень хорошо запомнил. Он там рядом?
– Нет, – выдох дался мне с трудом, – нет, он в гостинице. Они сегодня с Ксюшей встречались, вот и заспорили про эти группы, я решила позвонить и выяснить. Спасибо, что сказал. Сам ты как?
– Гм… хорошо. Лучше. Точно лучше.
– Я рада, – сказала я совершенно искренне, – ладно, Анджей, я все узнала, что хотела, спасибо тебе.
– Погоди, Анья… – он заторопился, – я хотел спросить – как ты? Как…
– Хорошо, – я покосилась на внучку, и она, поняв меня, тихо ушла на кухню и закрыла дверь, – я тоже лучше. И, я, Анджей, замуж выхожу. За Василия моего.
– Ох! – услышала я непроизвольный вздох, и через полсекунды он сказал: – Я очень рад за тебя, Анья, очень-очень рад! Пусть у тебя будет счастье.
– Пусть, – согласилась я, – нам пора заканчивать, – и переспросила: – Точно четвертая группа, Анджей?
– Точно, – чуть смеясь, сказал он, – очень рад был тебя слышать. До свидания.
– До свидания.
Я клацнула трубку, которая тут же зазвонила снова, и тот же строгий женский голос сказал:
– Варшава, семь минут. Оплатить пожелал вызываемый абонент. Принимаете?
– Да-да, спасибо.
Я улыбнулась – приятный благородный жест.
Я еще с минуту посидела в прихожей и пошла к Ксюшке. Дышалось легче… Четвертая группа у него. Точно ведь, да? Странный червячок сомнений зашевелился внутри. Без причины. Да нет, ерунда – четвертая, конечно, он же сам сказал, с чего бы ему врать?
За окном под фонарями танцевала метель, а в нашей маленькой кухоньке было светло и уютно. Тьма скукожилась в ломаных тенях. Я открыла верхний ящик и достала припрятанную бутылку армянского коньяка.
– Давай-ка выпьем по стопочке, – подмигнула я внучке, – кажется, есть повод. У Анджея четвертая группа крови, отрицательный резус. Как у Люси. И у тебя!
– А давай, – Ксюшка мне подмигнула так же весело, – я очень рада! Оч-чень!
Я сходила к себе в комнату и достала из буфета две хрустальные маленькие рюмочки на ножках. Нам с Васей их когда-то подарили на свадьбу. На первую нашу свадьбу. Из шести осталось только три, остальные были случайно разбиты разными друзьями в разное время.
Вот уж не думала, что выйду замуж дважды. И уж тем более, за одного и того же человека. Но, как говорится, пути Господни – неисповедимы.
Вася в последнее время летал как на крыльях, я уговариваю его хоть немного успокоиться и не носиться быстрее, чем его шестнадцатилетний сын. Все-таки почти год назад у него был инфаркт.
Его кардиограмма, сделанная в прошлом месяце, показала, что все в порядке, причем в отличнейшем порядке. Врач даже удивился, спросив, а был ли у него на самом деле инфаркт. Но медицинская карта – вещь упрямая, не выбросить, не отменить – в ней все записано.
Вернувшись, я разлила по рюмочкам темный янтарь коньяка, и он сразу согрелся и заблестел в хрустальных изломах. Достала шоколадных конфет, лимон и зимние предновогодние мандарины.
Мы чокнулись и выпили – в животе сразу потеплело, и последние колючие сомнения и тревоги отвалились черствой коркой. Спасибо тебе, Анджей. За все. Сейчас к нему у меня были только тепло и нежность, переплавляющаяся в щедрую благодарность. И за его редкую четвертую группу крови, и за наш невыносимо тяжелый разговор в Варшаве, на который он все-таки решился.
Я была несказанно рада тому, что моя дочь была зачата и рождена в любви. И что еще одна моя любовь – мой дорогой Вася – теперь со мной.
– Бабуль, – Ксюшка, не привыкшая к алкоголю, осоловела от первой же рюмки, – можно я еще спрошу?
Я мгновенно собралась, внутренне досадуя на нее, – неужели это еще не все?
– Спроси.
– Ведь мы с Вацлавом…
– Погоди, давай еще по полрюмочки, ладно? – не дожидаясь ее ответа, я налила по второй – себе полную, а ей половину.
– Рассказывай, – я взяла оранжевый мандариновый шарик и начала чистить.
– Да это так… – она замялась, – я просто подумала, что на самом деле мы с Вацлавом не совсем близкие родственники. Это он мне сегодня рассказал – потому что у него и у моей мамы отец один, а матери – разные, значит и он мне дядя… наполовину.
– Похоже на то, и что?
– Да так… – ничего, – Ксюшка вертела в руках хрустальную рюмку, разглядывая ее на свет.
– Ты любишь его? – прямо спросила я.
– Что ты! – испугалась она, поставив рюмку на место. – Нет, с чего ты взяла? Я Темку люблю.
– Хм… Артем, конечно, парень хороший, очень хороший…
– И без меня он пропадет, – грустно сказала она, – так что и говорить тут не о чем. Это я просто так спросила.